ГЛАВА ПЕРВАЯ


I
Солнце еще не поднялось из-за горы Пепау, а в просторном дворе Наго Шеретлукова уже собралось много народу. Съезжался весь многочисленный род; пришли и тфокотли, свободные, незакрепощенные крестьяне. Одни были одеты в праздничные, другие - в дорожные одежды, при оружии. Напротив широких ворот, сплетенных из тонкой лозы, у коновязей горячились оседланные кони: гремели удилами, били в нетерпении копытами крепкую землю. Вдоль длинного навеса кунацкой, оборотясь лицом к восходу, стояли мужчины, несколько в стороне - женщины.
Благоговейно ждали появления солнца. Ждал этого, затихнув, весь аул Бастук.
Сегодня аталык1 Наго провожал своего воспитанника Алкеса Хаджемукова в отчий дом.
Родительская всепрощающая любовь - плохой союзник мальчику, который должен стать сильным мужчиной, храбрым воином, поэтому знатные адыги отдавали своих сыновей в аталычество - на воспитание проверенным людям, славным родом и честью. Вот и великий князь Бжедугии Кансав Хаджемуков отдал сына Алкеса в семью Наго Шеретлукова. С тех пор прошло восемнадцать лет.
Из-за горы показался розовый краешек солнца. Словно задохнулись в трепетном благоговении люди, смолк шепот, разговоры.
Наго вскинул руки к небу и неистово, щемящим сердце голосом воскликнул:
- О мое солнце, о мой бог! Разреши нам, грешным, с добром и надеждой взглянуть в твое светлое лицо. Благослови нас, детей твоих, в дорогу, пусть она будет нам по воле твоей удачной и счастливой!..
Вздрогнула толпа. Насторожились, прядая ушами, кони.
- Да не покинет нас твоя доброта...
Негромко повторяя слова, сказанные Наго, люди молились солнцу, небу, прося их милости.
В те давние времена ислам нелегко входил в души адыгов. Веруя в аллаха, они все еще не хотели расставаться со своими древними языческими богами. Вот и теперь Наго обращался к солнцу и небу.
Эффенди Шалих рассердился на Шеретлукова и отвернулся от него, отвернулся от солнца: "О великий аллах, всем дающий и ни у кого не просящий, вечно заботящийся о правоверных мусульманах, ты слышишь, что говорит этот несчастный человек? Он не понимает, что все дела на земле тщетны без тебя, все только прах, если нет на иное твоей воли. Огнем и мечом, милостью твоей и благодатью мы внушаем шапсугам имя твое, а им - медом не корми - только дай помолиться своим старым богам. И этот несчастный Наго болтает о солнце и небе, чтобы угодить толпе. Он всегда во всем так: на людях один, а в душе - другой".
Отвернулся от солнца и от молящихся эффенди Шалих, но, когда все опустились на колени, пришлось это сделать и ему: не торчать же над толпою.
Вышло солнце из-за горы - озарило долину, аул и молившихся во дворе с воздетыми к небу руками. Высветило и молодого князя Алкеса: красивое лицо с едва темнеющей полоской будущих усов, твердые решительные губы, еще юношеские, но уже по-мужски крепкие плечи, тонкие, длинные пальцы. Был радостен и печален Алкес. Радовался тому, что возвращается в отчий дом, печалился из-за расставания с аталыком Наго Шеретлуковым, который стал ему вторым отцом, с Али-Султаном, своим молочным братом и другом. Хотя они и были одногодками, но по обычаю адыгов воспитанник считался старшим: потому-то Али-Султан и обязан был всегда находиться слева от него - и на молитве, и в компании, и во время выезда.
Закончилась молитва. Поднялся с колен Наго, вслед за ним поднялись и остальные. Заговорили негромко - еще не ушла молитвенная робость, еще не отволновались души людей.
- Какой хороший день выдался, какую хорошую погоду послало нам небо,- тихонько проговорил кто-то.
- А скажи, эффенди Шалих, какой у нас сегодня день милостью божьей? - спросил Наго.
Шалих, сухонький, небольшого росточка человек, похожий на сморщенный корешок, старался в глазах у правоверных
казаться значительным и теперь раздвинул узкие плечи, выпятил грудь и торжественно, с достоинством заговорил:
- Сегодня, если сказать по хиджре, сэпэт альфин смаэтин отэманин осэбин, сум эль-эбиа, этани ильищрун мин эу-эль-хиджа. Да сочтет нас великий аллах истинными мусульманами и благословит дорогу нашим путникам.
- Аминь! - вразнобой подхватили аульчане. Арабского в ауле никто не знал, никто не понял арабских
слов. Не понял их и сам Наго. Он смущенно улыбнулся и спросил:
- Эффенди Шалих, а как это сказать на нашем языке, чтобы могли уразуметь тфокотли? - О себе он умолчал, ведь он - Наго Шеретлуков!
- Грешно повторять на адыгском языке сказанное на языке великого аллаха, но аллах простит мне в этот раз, я уповаю на его милосердие.- Шалих вскинул маленькую голову с жиденькой бородой к небу и торжественно изрек: - Сегодня у нас одна тысяча семьсот шестьдесят четвертый год, третий месяц весны, двадцать седьмое число, среда.
- Вот это другое дело. Сказал - и все понятно. Мудрый ты человек, эффенди. Видишь, помолились, и бог услышал нашу молитву.- Наго сказал это таким тоном, будто только благодаря ему спустилось на землю погожее утро. Воздев руки, он воскликнул: - Благодарю тебя, солнце, всем сердцем к тебе приникаю, о великий аллах, благодарю за твое милосердие к нам, правоверным мусульманам.- Помолчав, обратился к мужчинам: - Пора трогаться, дорога в Бжедугию хоть и не длинная, но трудная. В час добрый!
Зашумел двор. Женщины и возницы стали рассаживаться по телегам с подарками Алкесу, великому князю Бжедугии, его жене и родственникам. Всадники пошли к коновязям. Наго, подхватив полу черкески, как крыло птицы, взлетел на коня, которого ему подвели, и уже с седла скомандовал:
- На коня, Алкес!
Княжичу подвели сахарно-белого, вздрагивавшего от нетерпения скакуна. Наго купил его у абадзехов и целый год холил, готовил для этого торжественного дня.
Алкес погладил красавца по лбу и только хотел вскочить в седло, как тот взвился на дыбы.
Али-Султан замахнулся плетью на тфокотля:
- Эй, Хагур, я вижу, у тебя чешется спина, ротозей!..
- Ну-ка, уймись, парень! - прикрикнул на сына Наго. И тут же смягчился: - Не надо в такой день поднимать
плетку. Хагур не виноват. Просто этот гордец такой же строптивый и горячий, как и абадзехи, продавшие его мне.
Тфокотль Хагур сделал вид, будто ничего не произошло, направился к телеге, запряженной волами, и лишь оттуда сердито покосился на Али-Султана.
Во дворе началось веселье. На середину выскочил лихой весельчак джегуако - в черкеске с подоткнутыми за пояс полами - и, кружась, пританцовывая, запел старинную песню, с которой обычно провожали воспитанника в отчий дом. В ней хвалили молодого джигита - опору отца и защитника матери - за ловкость и смелость, желали ему удачи и мужества.
И пешие, и конные, и те, что сидели на повозках, дружно подхватили песню. Женщины, в которых веками воспитывали покорность и скромность, и те запели свободно и громко. Какая же мать не радуется, видя, как ее мальчик становится мужчиной. Ведь в нем ее надежды на будущее, в нем самая великая материнская радость - продление рода.
Взоры всех были обращены на Алкеса, сидевшего на коне рядом с Шеретлуковым-старшим. Слушая величальную песню, он подумал, что аульчане не просто провожают его к отцу, а благословляют в трудный поход, полный опасностей. Он держал поводья и чувствовал в руках жар, чувствовал жар своего коня,- казалось, дай ему волю, и он птицей помчит на врага. Забыл Алкес на минуту о своем княжеском достоинстве, только слышал напутственную песню и с нетерпением ждал команды Наго-аталыка.
И вот шествие наконец тронулось, растянулось на полверсты.
Путников провожал весь аул. Мужчины стояли у плетней и не без зависти смотрели на всадников, на горячих коней. Старухи прощально кивали седыми головами в платочках. Невестки тайком выглядывали из-за занавесок. Мальчишки воробьями сидели на плетнях и криками, восторженным визгом выражали свои чувства, свое одобрение и восхищение.
Наго и Алкес - впереди, а все остальные всадники - и пожилые, и молодые, еще не знавшие смертельных, кровавых схваток в боях,- чуть-чуть сзади, почетным эскортом, надежной защитой.
Бжедуги, темиргойцы, шапсуги, абадзехи, убыхи, бесленеевцы, кабардинцы - дети одной земли, все одного адыгского корня, а не умели объединиться и жить одной семьей, дружно

' Джегуако - распорядитель празднества.

защищаться от неприятеля. Ссорились между собой князья из-за земель, из-за власти, не давало им покоя честолюбие и тщеславие. Ссорились князья и ссорили ни в чем не повинных крестьян, проливали их кровь. Враждовали годами, десятилетиями. Вот поэтому-то опасными были дороги адыгской земли, поэтому мужчины не расставались с оружием, даже когда возделывали поля, с детства учили своих сыновей владеть винтовкой и саблей, крепко держаться в седле.
Наго залюбовался Алкесом. Ловок и красив был его воспитанник, будто родился для этого прекрасного коня, для лихих скачек. Увидит сына великий князь Кансав Хаджемуков и оценит его, Шеретлукова, оценит его верность и дружбу.
Потом Наго посмотрел на своего сына - и словно увидел в нем свою юность и удаль. Доброго, доброго наследника воспитал он. Истинного потомка старинного рола Шеретлуковых. Придет время, и Наго женит Али-Султана. Приедут к нему на свадьбу именитые гости из Кабарды, Темиргойи, Бесленеи, пожалует сам великий князь Хаджемуков. Пир будет, какого еще не видела земля адыгов.
Солнце уже высоко поднялось в небе.
В полдень к Шеретлуковым должны присоединиться знатные шапсуги Наурзовы, Абатовы и Шикушевы. Пусть бы пораньше они сделали это, подумал Наго, безопаснее и веселее было бы двигаться лесом. Но теперь уж ничего не поделаешь...
На расстоянии двух голосов от Бастука начался Тхамезский лес.
Всадники, изготовив ружья, разбились на три группы. Одна пошла впереди, другая осталась с обозом, а третья прикрывала шествие с тыла.
Алкес хотел уйти вперед со своими сверстниками, ему не терпелось испытать то острое чувство опасности, которое ощущает идущий впереди, однако Наго не разрешил:
- Останься со мной, так будет лучше. Что ждет нас здесь, знает лишь Мэзитх . Я молился ему прошлой ночью, просил его о милости, и все-таки тебе лучше быть со мной. Помнишь, что произошло здесь прошлой весною? Когда мы возвращались из Темиргойи?
Алкес благодарно улыбнулся своему воспитателю. Он хорошо помнил тот день.
В Шапсугии да и во всей адыгской земле, чтобы стать знатным и почитаемым человеком, мало иметь скот и земли, надо
1 Мэзитх - бог лесов и покровитель зверей.
быть мужественным, храбрым. Шрам на левой щеке Наго, рубцы на плечах и спине - следы схваток, из которых он всегда выходил победителем. О его храбрости много рассказывается интересных историй.
Прошлой весной Наго возил Алкеса в Темиргойю учиться джигитовке у лучших наездников, а когда возвращались домой, здесь, в Тхамезском лесу, на них напали грабители.
Конечно, можно было убежать, но это постыдно, и Наго с двумя молодыми парнями ринулся на пятерых грабителей. Алкес и Али-Султан показали себя отважными и умелыми бойцами. Это для Наго было высшей наградой. И хотя Али-Султана ранили в руку, разбойники позорно бежали, и вся Шапсугия вскоре узнала о мужестве сыновей Наго. В Бастуке их встречали с почетом, разговоров хватило на целую неделю.
Наго с гордостью посмотрел на сына и воспитанника: да, если придется, они покажут свою удаль, они - надежная защита ему, седому отцу, матери, всей Шапсугии.
Окончился лес, и всадники, спустившись с крутого холма, оказались в степи, заросшей высокой и сочной травой. Трава да низкий кустарник - ничто не тревожило взора, до самого горизонта спокойная, привольная степь. А на юге, где расположена страна абадзехов, выстроились в ряд горные вершины.
Вилась, пылила по степи дорога, уводя Наго Шеретлукова с его спутниками все дальше от родного дома.
Громко звенели кузнечики, рассыпали трели жаворонки, где-то высоко, чуть ли не у самого солнца, кружил орел, словно вечная отметина на вечном небе.
На опушке леса Наго поджидали знатные шапсугские семьи. Родственники, друзья и просто знакомые.
Веселые возгласы приветствий.
Рукопожатия.
Шутки.
Наго спросил, что делать дальше.
- Твое слово - наше слово, твое дело - наше дело, Шеретлуков,- сказал, выйдя вперед, Казджерий, старший из Абатовых, смуглый, плотный, крепкого сложения человек.- Если хотите передохнуть, давайте передохнем. Расположимся вместе: наше оружие - твое оружие.
Потом Казджерий повернулся к старшему из Наурзовых и почтительно спросил:
- Что скажете вы, какой будет ваш совет?
- Слово зятя - и наше слово,- не заставил себя ждать Хаджумар. Он приветливо поглядывал на свою сестру Дарихат, жену Шеретлукова, которую не видел с прошлого года.
Про себя отметил - постарела сестра, грузнее стала. Улыбнулся племяннику Али-Султану: молодец парень, джигит!
- Да будет аллах доволен тобою, зиусхан',- ответил Наго, с заметным удовольствием подчеркивая слово "зиусхан", так как знал, что, хотя у шапсугов нет князей, родовитые любят княжеское обращение.- Да ответят вам Шеретлуковы стократ за вашу заботу.
Сверкали на солнце золотые и серебряные украшения на платьях женщин, богато отделанные кинжалы мужчин, звенело серебро наборных поясов.
Призывно ржали и били копытами кони - их возбуждал людской гомон, передавалась приподнятость настроения, торжественность.
Тфокотли, перегонявшие скот, который Шеретлуков подарил своему воспитаннику, стояли в сторонке, и хоть их одежды не были так нарядны, как у богатых, сейчас они тоже выглядели празднично. Настроение было хорошее, походное - поход во все времена возвышает мужчин, делает их более значительными и самостоятельными.
Старшие, посоветовавшись, решили не задерживаться в пути, ведь так понятно нетерпение собравшихся, все ждут не дождутся, когда отец и сын наконец-то встретятся и торжество завершится добрым угощением, играми и состязанием джигитов. Всадникам, поднявшимся на невысокий холм, открылась просторная поляна. Она уходила вдаль и сливалась с возвышенностью, поросшей густым старым лесом. Раскинулись там и многовековые дубравы, буковые рощи. Внизу, омывая подножие холма, текла река Бзиюк. За нею до самого горизонта простирались земли великого бжедугского князя.
На склоне горы показались трое всадников. Наго придержал рысака, родовитые взялись за оружие, готовясь встретить внезапных гостей как подобает.
Кто они?
Остановились и всадники.
Тихо стало вокруг.
Люди настороженно всматривались друг в друга
Наго, не выдержав наконец напряженного молчания, недоброй, как ему показалось, тишины, крикнул:
- Эй, кто вы такие?!
Мужчина в серой черкеске звонко и насмешливо ответил:
- Ты меня не узнал, Наго? Ну что ж, пусть тебе расска-

1 Зиусхан - уважительное обращение к представителю княжеского рода.

жут обо мне твои спутники.- Пришпорил коня так, что тот взвился на дыбы, и бросил в галоп.
И они ускакали, будто гонимые ветром.
- Шепако! Это же Шепако! - не то испуганно, не то удивленно воскликнул младший Абатов.
Шеретлуков забеспокоился: что нужно этому коварному человеку, не задумал ли он чего худого?
Тфокотли тоже узнали всадников, кое-кто в душе тепло улыбнулся.
- Богатые подарки великому князю везем,- заметил кто-то,- расщедрился Наго.
- Не беспокойтесь, Наго и паршивого теленка не отдаст, чтобы не получить взамен трех волов,- неторопливо сказал товарищам Тхахох.
Жадность Наго была известна не только в Шапсугии, знали об этом и в Бжедугии.
- Что верно, то верно,- согласился Хагур,- однако Наго хитрее и мудрее, чем мы думаем. Вряд ли бы он стал только из-за богатства воспитывать княжича Алкеса, так любовно его пестовать. Родство с великим князем для Наго куда важнее. Особенно если он хочет держать в повиновении тфокотлей, хочет, чтобы другие чувствовали его силу. В наше время каждому нужна сила, крепкий союзник.
Наконец показался аул, где родился Алкес, где живут его отец с матерью.
Курились темно-серыми дымками плетенные из тонкой лозы печные трубы-онджеки, стоял запах вареного мяса, жареных лепешек, острых приправ: люди готовились к большому празднеству.
Увидев аул, все заговорили, оживились. Приосанились мужчины, стали прихорашиваться женщины.
Предчувствуя отдых, ускорили шаг, весело заржали лошади.
Наго велел Алкесу, как того требует обычай, стать по левую руку от себя, а Али-Султана поставил рядом со старшими знатных шапсугов, хотя по возрасту ему и не подобало там находиться. "Ничего, стерпят,- подумал Наго,- ведь недаром говорится, каким увидят, таким и встретят, каким встретят, таким и покажешься. Покажешься маленьким, мелким, таким и будешь. Надо уметь держать себя высоко. Иначе нельзя".
Из аула выскочил на взгорок всадник, увидел гостей и тут же поскакал обратно.
- Заметили нас! - обрадовался Наго.
Мальчишки с утра сторожили дорогу, каждому хотелось первым сообщить великому князю радостную весть, чтобы получить от него подарок. (Да что подарок, одно слово князя обладает такой силой, что может любого сделать богатым.)
Во весь опор скакал мальчишка к княжескому дому, боясь, как бы его не опередили, проскакал мимо коновязей, где уже горячились верховые кони, лихо спрыгнул с рысака и вьюном пробрался сквозь толпу у ворот. Задыхаясь, вбежал в княжеские покои, бросился на колени:
- Едут!.. Везут Алкеса, зиусхан! Ты обещал подарок за добрую весть...
Встал князь, знаком велел подняться с колен и мальчишке:
- Да будешь ты настоящим мужчиной, приносящим в дом радость, мой мальчик. Ты чей?
- Я сын старшего байколя Мерзабеча,- бойко ответил мальчик, гордясь тем, что называет имя отца.
Истый мужчина не должен показывать другим ни своего горя, ни радости. Не выдал своей радости и князь Кансав, спокойно распорядился:
- Дайте сыну Мерзабеча выбрать в моем табуне коня, который ему понравится. Велите сшить для него черкеску и сплести хорошую плетку.
Молитвенно приблизив ладони к лицу, князь торжественно произнес:
- Пусть все, кто может вдеть ногу в стремя, встречают на конях моих гостей. Пусть музыканты и танцоры не жалеют себя. Пусть мой праздник станет праздником и для друзей, и для недругов моих. Аллах! Прими все, что я сказал, как доброе слово и помоги мне, будь милостив ко мне, о великий аллах!
Закончив молитву, князь взмахом руки велел выполнять его волю. В мгновение ока опустели княжеские покои, ни одной лошади не осталось у коновязей. Лавиной устремились мужчины навстречу гостям. За ними, сверкая пятками,- мальчишки. Заторопились и женщины, придерживая подолы просторных юбок. Заторопились, но старались держаться достойно, степенно.
' Байколь - воин-телохранитель.
Запели величальную песнь по случаю возвращения сына в отчий дом.
И вот наконец встретились спешившие друг к другу люди.
Звучали приветствия, слова радости. Под чистым небом загремели выстрелы.
Мирные выстрелы.
Аул был похож на разбуженный рой.
Все куда-то неслось, кружилось.
Праздник, веселый праздник на всей земле Бжедугии...
Великий князь Кансав за восемнадцать лет видел сына дважды. Первый раз - когда Шеретлуковы обрили Алкесу голову, второй - когда ребенок стал ходить. И оба раза князь не успел даже хорошенько разглядеть младенца. Да и сама-то великая княгиня Тлятаней видела мальчика лишь несколько раз. За ним ухаживала кормилица, а когда ему исполнился месяц и семь дней, его отвезли к Шеретлуковым.
Родила Тлятаней Канаву сына, и князь чувствовал себя самым счастливым. Он щедро одарил княгиню и ждал, что она родит снова. Хорошо бы, думал князь, иметь еще и дочь, чтобы потом через нее породниться с темиргойскими князьями или с каким-нибудь другим сильным княжеским родом.
Ждал Кансав, ждал, но тянулись годы, а княгиня все не рожала. И какие только знаменитые лекари не побывали у нее, каких только мудрых старух не приводили в ее покои. Они лечили княгиню и заморскими травами, и привязывали к ее животу половинку тыквы, и кормили на ее животе квочку - ничего не помогло.
И затосковал князь. Тосковал по Алкесу, беспокоился, каким растет наследник, каким он окажется, будущий правитель Бжедугии? Хоть и передавали Кансаву, что аталык Наго растит его сына заботливо и мудро, что Алкес - крепкий парень, ловкий и красивый, но слова - только слова. Недаром говорят, что лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Тосковал князь по детям, которых не хотел посылать ему аллах. Что такое один сын? Достаточно удара вражеской сабли, шальной пули, чтобы Бжедугия лишилась нового великого князя, осиротела.
Тосковал князь Кансав, но говорят: если ты настоящий мужчина, то всякой печали рано или поздно придет конец, придет по твоей воле. Вчера княгиня Тлятаней наконец-то сказала мужу, что она беременна, а сегодня войдет в отчий дом Алкес.
Часто грустил князь Кансав, а сегодня он радовался сто-
кратной радостью. Она словно широким прибоем вливалась в его дом. Он слышал, как гудела земля под копытами сотен скакунов, слышал, как этот гул, веселый говор людей, песни становились все ближе и ближе. Все ближе и ближе был к родному дому Алкес.
Уже совсем рядом.
Стоявший у окна князь Шерандук воскликнул:
- Ты счастливый человек, Кансав! Посмотри, какой красавец едет! Ну да, он рядом с Наго, конечно же это Алкес. Ах, какой джигит. Как красиво сидит он в седле. И статью, и взглядом, и обличьем в тебя пошел.
Кинуться бы опрометью к окну, поглядеть на этого красавца, на сына, но Кансав не шелохнулся на своем почетном месте: не смей поддаваться соблазну, не показывай себя слабым ни в горе, ни в радости, ведь ты - великий князь.
Празднично сверкали шитые золотом сафьяновые чувяки на его ногах, сверкали серебряными наконечниками газыри, достойно покоился у пояса кинжал дорогой работы. Наверное, от радости Кансав помолодел, даже папаха на его небольшой голове казалась выше. А чтобы легче было справляться с радостью, князь стал внимательно рассматривать старинные кинжалы и сабли, пистолеты и ружья, развешанные на дорогих коврах. Рассматривал так, будто видел их впервые.
Ему хотелось еще и еще слушать о сыне, и князь Шерандук, будто понял это, стал рассказывать, как восхищенно все смотрят на Алкеса, какой под ним великолепный конь и как Алкес уверенно ведет горячего скакуна, сдерживая его шенкелями и богато отделанной уздечкой. А девушки, девушки! Они с него глаз не сводят... Иди, князь, встречай сына-богатыря, гостей встречай.
У дверей Кансав остановился и почтительно склонил голову в знак того, что пропускает старшего первым.
Шерандук благодарно улыбнулся, однако в дверь не прошел:
- Разве ты забыл, князь Кансав, адыгский обычай?
- Как забыть, зиусхан? Потому и пропускаю впереди себя старшего, уважаемого мною князя Шерандука.
- Спасибо,- приложил руку к груди Шерандук,- как старший я и должен предостеречь тебя от ошибки. Сегодня твой праздник, ты встречаешь своего сына, а потому должен идти впереди.
Они вышли из дома, спустились по ступенькам во двор. Улица была полна народу: пешие и конные, старые и малые. Через широко открытые ворота вошел Наго с Алкесом и
Али-Султаном и направился к дому, где у веранды стояли Кансав и Шерандук. За Наго - все родовитые шапсуги.
Вслед за гостями вошли и встали поодаль князья и родовитые бжедуги.
Восемнадцать лет назад, когда провожали на аталычество маленького Алкеса, этому были свидетелями семь человек со стороны князя Кансава Хаджемукова и семь со стороны Наго Шеретлукова. Перед тем как увезти малыша, свидетели обменялись башлыками, и вот теперь они возвращали их друг другу, показывая тем самым, что их свидетельское дело окончено.
Руководил этой церемонией младший из Хаджемуковых, и, когда свидетели возвратились на места, он сказал, поклонившись Кансаву:
- Зиусхан, наше почетное и важное дело закончилось добром. Мы рады, что сын великого князя Бжедугии Алкес возвращается в отчий дом настоящим мужчиной, достойным своего отца и всего рода Хаджемуковых. Мы желаем вам счастья. Пусть и враги ваши узнают, что отныне в доме великого князя двое защитников великого княжества Бжедугии.
Потом на середину вышел Наго. Он, как подобает правоверному мусульманину, поднял в приветствии правую руку и возвысил свой голос:
- Салам алейкум, уважаемые хозяева, славящиеся добрыми делами не только в Бжедугии, но и по всей земле адыгов. Желаю, великий князь, увидеть счастье сына, доблесть его и мужество. Пусть он будет любим матерью и отцом, пусть своей нартской саблей защищает их покой и древнюю, славную землю Бжедугии. И еще пусть хоть изредка вспоминает нас, нашу прекрасную шапсугскую землю, а для меня он как родной сын, я всегда рад его видеть и никогда не забуду, какой бы долгой ни была наша разлука,- тихо закончил Наго дрогнувшим от волнения голосом.
В толпе женщин всхлипнули.
Эффенди Шалих был очень доволен тем, что Наго приветствовал бжедугов не по-язычески, а как правоверный мусульманин.
Родовитым шапсугам тоже понравилась речь Наго: она как бы отделяла их от сбившихся за воротами в кучу тфокотлей, возвышала над ними, не хотевшими принимать ислама. Конечно, хороша вера отцов, мир их праху, но время движется, жизнь идет, и кому, как не им, самым могущественным из адыгов, покончить с дикостью и невежеством своего народа. Земля и скот дают родовитым власть над тфокотлями, а новый бог - аллах - даст власть над их душами.
Наго кончил говорить.
Шапсуги расступились, образовав проход для княжича.
Алкесу надо было сдержать волнение, показать свое княжеское мужское достоинство. А как это сделать, если тебе всего восемнадцать лет, если перед тобою отец, мать, которых ты, собственно говоря, не знаешь, даже не помнишь. И двор, и дом, и сотни людей, и небо, и дальние горы - теперь это твое. Навсегда.
Жар прилил к лицу Алкеса, когда он шагнул вперед, сердце до того гулко забилось, что показалось, гул этот слышат все. Но длилось это недолго - успокоился княжич, пока шел к середине двора.
- Пусть будет добрым ваш день, высокочтимые,- негромко обратился он с шапсугским приветствием.
Князь Шерандук, пряча улыбку под густыми усами, подумал: выдал княжич своих воспитателей - аталыков, неисправимых язычников.
Вознегодовал эффенди Шалих: "Каков наставник, таков и воспитанник. Зря понадеялся на него старый князь. Наго хочет угодить и аллаху и старым богам, хочет угодить язычникам-тфокотлям. Рабам хочет угодить - значит, и сам раб. Не кончит, не кончит добром Наго..." Эффенди даже не подозревал, что судьбе будет угодно (словно она подслушала его мысли) исполнить его угрозу.
Между тем княжич направился к именитым бжедугам, чтобы поприветствовать каждого из них.
Встревожился Кансав: хорошо ли знает сын порядок, не оплошает ли, не опозорится? То, что другому человеку простится и забудется, сыну великого князя будут помнить всю жизнь. И Кансав не отрываясь смотрел на Алкеса, словно хотел помочь ему силой своего взгляда.
К кому он подойдет прежде всего? Неужели негодник Наго не объяснил ему этого?
Слава аллаху, как и полагалось, Алкес подошел сначала к Шерандуку, старейшему князю Бжедугии, а потом, миновав отца, будто не заметив его (ах, какой молодец!), стал приветствовать остальных князей, строго соблюдая старшинство.
Теперь самое трудное. Как подойдет он к отцу, не выкажет ли мальчишеской слабости? Нет, не выказал: был по-сыновьи уважителен и по княжески сдержан.
Наконец-то отец и сын подали друг другу руки, посмотрели
друг на друга не украдкой, как в первую минуту встречи, а открыто и все-таки смущенно опустили долу зеленовато-карие глаза.
Алкес почувствовал такое волнение, какого за восемнадцать лет ни разу не испытал перед Наго. Все тело как-то расслабло, сладко закружилась голова. Видимо, это и есть то, что называют зовом крови.
Но недолго находился княжич в плену непривычных ощущений. Опомнился, взял себя в руки.
Все это время стояла глубокая тишина - в толпе никто не проронил ни звука, не шелохнулся. Не сегодня возник этот церемониал встречи - складывался веками. Недаром говорят: "Что сложило время, не сдвинешь рукой. Оно вечно, как сам народ".
Счастливый князь, словно благодаря собравшихся за то, что пришли на его праздник, окинул всех довольным взглядом. Взыскательным оком оглядел усадьбу и тоже остался доволен: добрая усадьба достанется в наследство сыну.
А за усадьбой - поле. И над ним чистое голубое небо. Ни одна тучка не заблудилась сегодня в ласковой глубине небес, чтобы не омрачить торжества.
Прекрасна земля великого князя Бжедугии, сладка подаренная ему аллахом жизнь. И дней в ней было так же много, как много скота в его гуртах и лошадей в табунах. А сколько в отарах овец с золотым руном, он и счет потерял. Не сосчитаешь табуны, стада, отары, не обойдешь поля пшеницы. Прекрасен мир великого князя Кансава. И ни разу князь не спросил аллаха, за что он так милостив к нему и щедр, почему так скуп к тфокотлям? Почему у него все, а у них ничего, кроме натруженных рук? Не спрашивал об этом Кансав у аллаха и не спросит, зачем донимать его такими вопросами, если аллах так сам создал, если во всем его высокая воля, Не спрашивал отец Кансава, не спросит и его сын. Зачем омрачать свой душевный покой?
В благоговейной тишине замерли люди, ждут княжеского слова, чтобы продолжить торжества, чтобы веселиться. Если человек хочет веселиться, значит, он счастлив - да будет так во веки веков.
Улыбнулся Кансав:
- Да будет вами доволен аллах, родовитые Шеретлуковы. Добро, сделанное вами, никогда не забудет наш древний род и стократно ответит добром и любовью. Да будет доволен аллах и вами, родовитые Наурзовы, Шикушевы, Абатовы, заботившиеся о нас и нашем сыне. Дай бог, чтобы и мы ответи-
ли вам стократным добром. Милости просим, дорогие гости: мой дом - ваш дом.
Заиграла музыка.
У двора образовался круг. На середину вышел джегуако, приглашая лихих танцоров на состязание, вызывая девушек.
Так начались семидневные торжества по случаю возвращения сына великого князя Бжедугии в отчий дом.
Спустя некоторое время после того, как гости вошли и сели за пиршественный стол, князь Шерандук сказал:
- Что же ты, Кансав, прячешь от нас сына? Мы хотим поближе рассмотреть твоего богатыря.
- Недостоин он еще того, чтобы войти в такой круг, появиться перед такими почетными гостями. Мальчик еще.
- Не скажи, Кансав. Помнишь, когда нам было столько же лет, сколько сейчас Алкесу, какой шум подняли мы у дверей крым-хана? - с явным удовольствием спросил Шерандук.
Кансаву тоже было приятно вспомнить молодость:
- Это когда нам дали по носу? Помню. Нашим коням хвосты завязали, вот мы и подняли шум. Глупые были.
- Всему свое время: и печальной мудрости, и веселой глупости. Однако давайте нам княжича. Хотим рассмотреть, пока нас не разобрала буза. Шеретлуковы. покажите своего воспитанника. Что ж это вы?
Наго промолчал. Он обиделся на Кансава за то, что тот назвал Алкеса мальчиком. Что он знает о нем? Только родил его, а мужчиной-то его сделал Наго. Не раз он водил Алкеса в дома знатных темиргойских князей слушать беседы старших, отправлял состязаться в силе и ловкости с лучшими наездниками. Мальчик даже в детстве проявлял живой ум, а отец почему-то теперь, когда Алкес уже взрослый человек, считает его несмышленышем. Вдруг Наго понял, что раздражается против князя не потому, что тот сказал неприятное, несправедливое, а потому, что он, Наго, любит Алкеса, сроднился с ним за долгие годы, вложил в Алкеса частицу своей души и теперь словно прощался не с сыном великого князя, а с родным ребенком. Грустно это, больно. И князю Кансаву вряд ли это понять.
- Хорошо,- ответил Шерандуку Кансав,- если настаиваешь, он войдет. Но смотри, князь, парень в такой высокой компании может растеряться, осрамиться перед старшими, так что ты уж будь ему защитником и помощником.
Но Алкес не нуждался ни в чьей помощи, вел он себя уверенно и непринужденно. И происходило это, наверное,
потому, что Алкес был занят делом куда более важным, чем эти смотрины,- он увидел в толпе девушку, рассмотрел ее прекрасное лицо, прямой и гибкий, словно ореховый прут, стан. Случалось, что ему нравились девушки, но чтобы вот так кто-то взволновал - еще не было. Чья она сестра, чья дочь? Как увидеться с нею?

II
- А Наго Шеретлуков сделал вид, будто не узнал тебя,- укоризненно качнув головой, сказал Усток, когда три всадника въехали в лес.
- Это потому, что в нем дерутся лисья душа и волчье сердце,- ответил Ахмед Шепако так, будто ждал этих слов, и повернулся к угрюмо молчавшему весь путь соседу, ехавшему слева.- Довольно, брат, не убивайся, мы сумеем помочь парнишке, если уж пустились с тобой в такую дальнюю дорогу.
- Я тоже так думаю, Ахмед,- поднял глаза Анзаур Ахеджак и, облизнув обветренные губы, уже веселей добавил: - Надеемся на бога, а после него - только на тебя. Все отдам, лишь бы не остался хромым мой мальчик. Ведь он у меня единственный сын... Слепой, что ли, накладывал повязку на его ногу, раз кость срослась криво?
Услышав о костоправе, Ахмед сказал:
- Наш бедный отец говаривал: о костоправе до тех пор хорошая молва, пока у его больных правильно срастаются кости, а если, не дай бог, кто-нибудь останется хромым, люди сразу перестанут ему верить. Видимо, и твоего сына плохой костоправ пользовал, хотя и у доброго мастера может быть неудача, человека лечить - не телегу ладить.
- Мы не в обиде на костоправа,- заторопился Анзаур, беспокоясь, как бы не подумали, что он охаивает лекаря или жалуется на него, что вообще не к лицу тому, кто носит папаху.- На Шеретлуковых у нас большая обида. Али-Султан во время игры ударом палки сломал ногу моему мальчику. Я пошел к Наго поговорить, а он на меня же и набросился. Пусть, мол, твой щенок скажет спасибо, что Али-Султан его совсем не прибил. Как ты смеешь, говорит, жаловаться на моего сына!
- Ну, а ты что?! Не дал ему по скуле?! - вскипел Усток.
- О чем ты говоришь? Какие у нас права! Все права у того, у кого богатство. Ничего уж тут не поделаешь.
- А тфокотлей с тобой там не было, они не могли за тебя постоять?
- А если бы и были, что бы они сделали? Сила пока на стороне Шеретлуковых. Вот подрастет мой мальчик, сядет на коня, тогда посмотрим, кто кого...- Анзаур снизил голос и негромко добавил: - Пшеницу Шеретлуковых я поджег. Славно горела. Это только задаток, а полная расплата впереди.- Густо заросшее, давно небритое его лицо посуровело.
Они долго ехали молча. Каждый думал о свеем. В стране шапсугов далеко не один Анзаур чувствовал себя обездоленным. Всем тфокотлям живется все хуже и хуже. Шеретлуковы, Наурзовы, Абатовы, Шикушевы - будто черная туча над Шапсугией. Тяжелая, неодолимая, начиненная бедами. Она может грянуть на головы тфокотлей огненными плетями молний или обрушиться градом, послать ураган и сгубить поля, уничтожить жилища.
Прекрасно небо Шапсугии, щедры ее поля и луга, да не для всех. Богатому солнце улыбается, а бедного оно палит. Одного морозец бодрит, другому от него зябко, неуютно. И для тех, кого ласкает небо, нет ни порядков, ни законов, они хозяева и судьи всему, на них не найдешь управы.
Пустив поводья, обо всем этом размышлял Ахмед Шепако. Его старинный род из натухайцев. Его предки спустились с гор, но окончательно не покинули их, поселились на склонах, так, чтобы окна смотрели на восток, а за спиною стояли надежные горы. Шепако возделывали землю, растили скот, считались людьми добрыми, работящими и честными, но честность, доброта и трудовые руки не приведут к богатству. Шепако были людьми среднего достатка. Жили по-разному. Не только из ласковых солнечных лучей соткано небо над их головами. Приходилось не только пахать землю, но и браться за кинжал, чтобы защищать себя и свою семью.
Но почему люди ссорятся между собою, разве мало у них других забот? Разве им тесно под небом? Чем натухайцы хуже абадзехов или бжедугов? Ведь все они из одного корня, все - адыги.
Долгое время Ахмед верил в то, что князья произошли от луны, поэтому должны править другими, возвышаться над ними, как луна над землей и даже над небесами.
Люди говорили, что Ахмед - удачливый костоправ, что его дар от бога, но он-то знал, что если бы не отец, то ничего бы у него не получилось. Да он без отца просто не рискнул бы заняться врачеванием. Таков мир: вода не удерживается на возвышенности, а низменность не терпит пустоты, потому-то и скатывается вода, орошая поля. Даже в полдневный зной
ветер охладит тебя, если ты не побоишься пустить коня вскачь. Не вырастет пшеница, если ты ее не посеешь.
- Послушай, Ахмед,- неожиданно прервал размышления Шепако Анзаур,- ты назвал меня младшим братом, а мне кажется, что мы с тобою ровесники.
- Ты так считаешь?
- Ты моложе Устока на два года, я тоже на два. Усток говорит, что он родился во время большой черной оспы, а два года спустя появился перед восходом солнца и я. Мать говорила, что в тот год был очень хороший урожай арбузов. Вот в ту самую арбузную пору она меня и родила, доля моя вроде бы должна быть сладкой, а я пока этой сладости не видел.
Усток рассмеялся:
- То-то я гляжу, у тебя голова круглая, как анэ1. И большая, как добрый арбуз, а что сладости ты еще не видел, не горюй, успеешь всего попробовать. А главное, если нахлебаешься горького, то арбуз - даже кислый - покажется просто медовым.
Ахмед придержал коня:
- Вот как нехорошо получилось: я младше Устока, а еду посредине, как старший. Узнают об этом люди - позор. А все из-за тебя, Усток... Почему ты не занял своего места? Но я не сержусь на тебя. Давай становись посередине, а ты, Анзаур, слева.
Всадники тронулись. Изрытое оспой лицо Устока расплылось в добродушной улыбке:
- Признаться, Ахмед, мне подумалось, что твоя серая черкеска будет лучше смотреться в середине, поэтому я и уступил тебе старшинство. Да и Шеретлуков тебя лучше знает, чем меня. Ты заметил, как мы его ошарашили? Уж нас-то он не ждал, наверно, потом всю дорогу чертыхался.
- Не любит он меня и боится. Знает, что я не позволю себя унизить и сумею отстоять свое достоинство. А насчет черкески... О человеке часто судят по одежде, но старые люди говорят: умное слово легко может сорвать папаху с глупой головы, так что в другой раз меньше думай о моей красивой черкеске, ведь я из-за нее мог и честь потерять. Или я неправильно говорю, Анзаур? Скажи.
- Все правильно, младший брат. Не надо сердиться. - Вот и хорошо! - Ахмед рассмеялся и дал шенкеля своему скакуну.
Всадники перешли на легкую веселую рысь и замолчали.
'Анэ - круглый треногий столик.
Жара спала. С гор скатилась прохлада и радовала все живое. Уже совсем близко был лес, к нему-то, свернув на тропинку, направлялись всадники. Большое красное солнце коснулось вершины дальней горы, будто после долгого утомительного пути присело отдохнуть.
Путники спрыгнули с коней и затихли.
Они молились солнцу. Благодарили за хороший день и просили, чтобы завтрашний тоже был добр к ним. Пусть будут счастливы честные люди, пусть в их семьях рождаются счастливые дети...
Молились люди солнцу.
И все вокруг словно внимало их молитве - такая стояла тишина. Даже лошади замерли, будто понимали своих хозяев.
В горах темнота начинает властвовать над землей сразу же после захода солнца. Так было и сейчас: наступивший вечер начал быстро опускаться на холмы и долины, давая отдых всему, что трудилось днем. И когда конники вошли в лес, там уже было темно.
- Послушай, Анзаур, как поживают те девять братьев, на которых ты надеешься как на своих защитников? - спросил Ахмед.
- Живут с горем пополам. Копаются в земле, мокнут под дождями. Старший в прошлом году женился, уже родился мальчишка.
- Я знаю, что у Бидада есть сынишка. А Черим?.. Сабех?..
Анзаур горестно усмехнулся:
- Ты знаешь, у них на девятерых одна шапка. Кто идет на улицу, тот и надевает. Не сразу узнаешь, кто в этой шапке. Иногда встречаю их мать, Ляшину, и думаю, как она могла выходить такую ораву? Сколько надо иметь силы, терпения, любви? И никогда не пожалуется. Да еще такая веселая, радостная, будто не воз тяжелый волочит, а налегке идет...
- Но теперь ей немного полегче,- заметил Ахмед.- Старший-то уже отделился, должно быть, помогает матери.
- Е-о-ой! Какая от него помощь! Пустой человек, да еще и болтун. Говорит, что родовитые рождены ездить на иноходцах, тфокотли на кобылах, словно не от рук родовитых Абатовых погиб его отец. Еще мать побаивается, а то бы совсем продался Шеретлуковым. Мы должны, говорит, уважать родовитых, так повелел аллах.
- Вот тебе и старший из братьев! - возмутился Ахмед.- Чему же он младших научит? Гнуть и гнуть спину, пока
не подохнешь, забыть, что ты мужчина! С ума он сошел, что ли?
- Валлахи, не знаю. Может, потому он таким стал, что Наго подарил ему к свадьбе верхового коня?
- А что тут особенного? Это добрый старый обычай адыгов. Каждый должен помочь молодой семье стать на ноги. Старики говорят: "Помогая другим, помогаешь этим и себе". И еще говорят: "Если сделал кому-нибудь добро и потом требуешь благодарности, значит, открываешь двери беде". Ну, а как Мос ? По-прежнему батрачит у Наго?
- Хороший парень. Он из братьев, по-моему, самый крепкий и порядочный. Сила в нем есть и гордость. Говорят, в отца пошел.
- Не пришлось мне отца увидеть, но тфокотли Абатовых до сих пор рассказывают, каким он был мужественным и честным человеком. Жалко, очень жалко, что такой достойный мужчина безвременно покинул этот мир. Да и семья теперь бедствует.
- Ничего, вырастут братья Хагуровы, станут мужчинами, как отец, как Мос, покажут себя обидчикам, тогда я не позавидую не только Абатовым, но и всем родовитым шапсугам,- сказал все время молчавший Усток.
- Хорошо, если братья Хагуровы будут дружны, стеной будут стоять, а то ведь Шеретлуковы хитры, как лисы, и коварны, как змеи,- заговорил Анзаур.- Вон что сделали с братьями Хутами: поссорили, и те живут теперь в Бастуке врагами. Вот тебе и родные братья! Да и у Хагуровых уже есть трещина, этот старший, Бидада, подпевает Наго...
В полночь всадники подъехали к Бастуку. Аул не уместился в неширокой горной долине, выплеснулся из нее на склон.
Светила яркая луна, и спавший аул был хорошо виден. Анзаур нашел взглядом свой дом:
- У меня не спят, светятся окна. Наверно, жена с больным парнишкой мается.
А мальчишка уже и не маялся особенно, не нуждался даже в сиделке. Кость срослась, и он хоть сегодня мог бы ходить по комнате, даже на улицу смог бы выйти, но мать не велит. Она смотрит за каждым движением сына, готова день и ночь сидеть у постели, подавать ему еду, питье. Измучилась за это время, но от своего не отступается. И все ругает Шеретлуковых, поносит их на чем свет стоит.
Ахмед стал осматривать больного. Недовольно качал головой, хмурился:
- Уж не слепой ли тебя лечил, парень? Как ты думаешь?
- Нет, не слепой,- серьезно ответил мальчик.- Он что-нибудь сделал плохо?
- Ему бы сподручнее работать в кузнице молотобойцем. Грохай себе и грохай, где кузнец укажет. И чем сильнее, тем лучше.
Мальчишке неловко, что из-за него приехал издалека этот человек, неприятно, что ругает костоправа. И тревожно: что же дальше? Не зря ведь за этим лекарем ездили. Как он будет поправлять ногу, чем станет ее лечить?
- Как тебя зовут, молодец? Может, мы с тобой тезки? - Ахмед погладил мальчишку по свежевыбритой голове.
- Мое имя - Натар. Тебя тоже так зовут? - удивился парнишка. Ему показалось, что гость немножко похож на волшебников, о которых рассказывается в сказках.
- Ах, какая жалость! - искренне воскликнул Ахмед.- Самую малость не совпали наши имена. Зовут меня Ахмедом из рода Шепако. Может, слышал?
- Нет. А он чем-нибудь знаменит, твой род?
- О да! Мы земледельцы. Пашем землю, сеем хлеб, растим скотину.
- Сами пасете скот и поле пашете? - насторожился Натар.
- О да! Никому не доверяем. Все делаем сами, делаем лучше всех.
- Тогда вы тфокотли,- разочаровался Натар.
- Конечно! Мы те, без которых не может обойтись ни родовитый, ни князь, ни даже заморский царь. Мы, тфокотли,- начало и конец всему. Запомни это, Натар, и гордись тем, что ты земледелец, а не родовитый бездельник. Ну, а теперь скажи: ты уже вставал, ходил немного по комнате?
- Я хочу походить, да мама не велит.
- Что ты, добрый человек, что ты! - забеспокоилась жена Анзаура Мерем.- Ему рано вставать, он может повредить себе.
- Успокойся, Мерем, раз уж мы здесь, ничего плохого не случится. Мальчик должен вырасти джигитом, и мы поможем ему. Завтра займемся, а сегодня всем спокойной ночи.
В кунацкой для мужчин уже собрали ужин.
Анзаур ждал, что Ахмед заговорит о сыне, о его ноге. Тревожился, но спросить не решался: может, ему надо еще раз посмотреть мальчика, подумать, как лечить ногу?
Хотя спать легли далеко за полночь, Шепако и Усток поднялись рано. Хозяева встали и того раньше. После завтрака Ахмед сказал Анзауру:
- Теперь займемся мальчиком. Мне кажется, я смогу поправить ногу. Обязательно поправлю, но это будет не просто и трудно... для мальчика. У меня к тебе просьба; пусть жена твоя уйдет из дома. Может, к соседям... Надо ей уйти, а тебе придется остаться. Без хозяина нам не обойтись. Убери с кровати всю постель. Положи хорошо пропаренную доску и подушку. Доска должна быть широкой и толстой. Во всю кровать. Остальное мы сделаем с Устоком сами. Еще одна просьба: приведи того, кто лечил Натара.
- Он уже здесь. Узнал, что приехал ты, и пришел. Пойду займусь кроватью и пришлю лекаря.
Вошел лекарь. Это был рослый, немного неуклюжий молодой парень со страдальческими глазами. "У лекарей часто бывают такие глаза",- подумал Ахмед.
- Да будет добрым ваш день! - несмело поздоровался парень.- Мне передали, что я тебе нужен, Ахмед. Вот и пришел. Ты мне что-то хотел сказать?..
- Садись, раз пришел.
- Нет, я постою.- Он остался у двери.
- Ты знаешь, что я хочу сделать с мальчиком?
- Если скажешь, буду знать,- немного смелее пробасил лекарь.- Я сделал все, что мог, да вот... не получилось. Даже у костоправов постарше меня иногда не получается, а мне-то всего двадцать. Научусь. Вот и ты поучишь. О тебе все говорят как о большом мастере.
- Я решил опять сломать Натару ногу,- несколько смутившись от похвалы, перебил его Ахмед.
Молодой костоправ вытаращил глаза:
- Я не слышал, чтобы кто-нибудь такое делал... Что по воле аллаха свершилось, то свершилось, и мы тут не вольны, но самим ломать... Лучше бы не трогать мальчишку, Ахмед!..
- Если ты так будешь рассуждать, из тебя никогда не выйдет хорошего костоправа. Аллах дал человеку разум и благословляет все доброе, что он может сделать с помощью своего разума. Аллах благословляет, а делает-то человек, и делать доброе дело очень трудно. Намного труднее, чем злое. Ты назвал меня мастером, сказал, что хочешь кое-чему поучиться. Я постараюсь научить тебя тому, чему учили меня мой отец и дед. Пойдешь со мной и будешь помогать.
- Нет. Я не выдержу этого. Не принуждай, Ахмед...
- Я тоже знаю, что такое боль! И своя и чужая. А чужую
иногда труднее перенести, чем свою. Именно поэтому мы с тобой должны пойти и помочь ребенку, если не хотим, чтобы его всю жизнь дразнили хромым Натаром!..
- А если то, что мы сделаем, обернется не добром, а злом? Что мы скажем ему потом?
Ахмед рассердился было на молодого костоправа, но тут же взял себя в руки, подумал, что от этого никому не станет легче, своей горячностью он может принести парню зло - ведь люди потом много лет будут говорить о нем: это тот, который испортил ногу Натару, а Ахмед Шепако поправил? И тогда хоть пропади, убегай на край света, в ауле не будет ему житья.
Шепако спросил:
- Как зовут тебя в ауле, брат мой?
- Шабаном Патарезовым.
- Забудем сегодня, Шабан, о худшем и будем надеяться на лучшее. Без надежды нечего браться за дело. Даже за самое легкое. Сердце говорит мне, что нас с тобой ждет удача. Двое таких джигитов да еще с помощью Устока - неужели мы не сделаем, что хотим? Вот и хозяин идет, наверно, Натара уже подготовили.
И они направились в комнату к мальчику.
Отец остановился у двери, а Ахмед с помощниками подошел к Натару, который уже лежал на голой доске и настороженно, в ожидании чего-то непонятного и страшного, смотрел в глаза Шепако, словно спрашивая: что ты хочешь сделать со мною, скажи, мне будет больно, скажи?
Ахмед засучил рукава, глядя себе под ноги, чтобы не встретиться глазами с Натаром...
Потом достал из кармана тряпицу, развернул ее - там был пучок травы. Подержал траву в кипятке, пока по комнате не пошел едкий запах, протянул ее Шабану.
- Возьми. Дай понюхать мальчику и сам понюхай... Шабан покраснел от обиды и стыда:
- Я мужчина, Ахмед. Зачем ты со мной так разговариваешь? Я дам понюхать только Натару.
Тем временем Усток заслонил собою Ахмеда, навалился на грудь мальчика, прижал к доске и...
Ни отец Натара, ни Шабан не успели ничего сообразить, как Ахмед Шепако быстрым, сильным и точным движением сломал Натару ногу в том месте, где она неправильно срослась. Раздался негромкий, глухой стон, затем тяжелый выдох: у Натара катились из глаз слезы и выступила капелька крови на прокушенной губе.
- Ты - настоящий мужчина,- сказал Ахмед Натару.- Молодец, мой мальчик, успокойся, теперь уже не будет больно, теперь будет все хорошо.
Шабан, бледный, с широко открытыми глазами, ошеломленно и вместе с тем восхищенно смотрел на Шепако.

III
Как разными путями по просторным долинам и тесным ущельям торопятся к морю малые и большие речки, так вот уже третий день стекаются подводы, всадники, пешие на летний базар в Пшаде, который раскинулся на побережье Черного моря. Спешат не только шапсуги. Если прислушаться к разговорам, услышишь и убыхскую речь, и абадзехскую, и бжедугскую, и темиргойскую, и бесленеевскую, и даже ногайскую. Для ногайцев, едущих с верховьев Кубани, черноморская земля чужая, неприветливая, и едут они по ней неуверенно, настороженно озираясь, как бы ожидая подвоха.
Чем уже становится долина, тем теснее в ней и конным и пешим, громче крики людей, скрип подвод, ржанье лошадей.
Речушке неуютно в теснине; спотыкаясь о валуны, ударяясь об утесы, она громко шумит и старается поскорее выскочить на простор. И хотя ее скоро поглотят седые морские волны, она радуется своей судьбе: разве плохо, вырвавшись из каменных объятий, погулять с ветром в обнимку по морским просторам!
Едва над дальними горами занялся бледный рассвет, двое всадников, спустившись по узкой крутой тропе, перешли вброд речку. По вспотевшим лошадям можно было догадаться, что путь этих всадников далек и непрост,- видно, торопились кого-то настичь, а может, сами уходили от преследования. У каждого из них было по пленнику. Пленники лежали перед всадниками в мешках и, казалось, были бездыханными - так измучила их дорога.
Конники перешли речку и двинулись вдоль берега, смешавшись с другими всадниками.
Вскоре взошло солнце, пригрело затылки и спины людей, а навстречу им подул ветерок - свежий, пахнувший морем, которое уже манило синевой.
- Макай! -позвал тот, что ехал впереди.
- Что, Мамруко?
- Все забываю тебя спросить,- ты же абадзех, живешь в горах, значит, должен знать, что это за камень. Вон тот, огромный, как копна сена. А на нем еще один, видишь, будто
крыша дома. И дыра прямо как вход в дом. Сам он таким получился или сделал его кто?
- У вас, у темиргойцев, нет камней-испэун1, потому ты и не знаешь. Это дом испа, карлика, о котором рассказывается в сказках.
- А-а, вот в чем дело! - воскликнул Макай.- Я о них немного слышал. Видать, бог не наделил этих самых испов ни ростом, ни силой. И как только они жили в таких домах?!
- Они в них не жили.
- Что же тогда?..
- Хоронили в них покойников.
- Так бы и сказал сразу... Слушай, Макай, и мы с тобой тоже маленькие люди, проживем маленькую короткую жизнь, а потом нам на могиле поставят камень. Зачем мне почести после смерти? Пока живешь, Макай, наслаждайся жизнью, а потом пусть у тебя на могиле хоть плачут, хоть танцуют.
- Тоже правильно, Мамруко. И все-таки хочется, чтобы и после смерти тебе оказали уважение. Хоть ты его и не почувствуешь, и на том свете оно никак не пригодится, сердце об этом болит. Почему так?
Мамруко только рассмеялся в ответ и махнул рукой,- мол, провались все пропадом,- а потом призадумался и серьезно сказал:
- Не хочу того света! Всего хочу здесь. Все говорят, говорят о том свете, а кто там был, кто его видел, кто может поручиться, что он есть? Эффенди только бородой трясет, а толком тоже ничего не скажет. Э, будем делать свое земное дело, это вернее...
С поздней осени прошлого года турецкие торговые суда редко приставали к побережью адыгской земли. Мертвый сезон, пусто на берегах, в прибрежных аулах: нет турецких судов, значит, нет и торговли, нет базаров. Правда, случалось, что и зимой приставал какой-нибудь парусник, но базара он не собирал. Ведь люди не знали, что он приплывет, да и товара у него немного. Что может привезти один парусник? А сегодня народ валил со всех концов - и с гор, и с равнины, и из далеких степей. Люди посматривали на корабли, стоявшие на якорях вблизи берега, на дальние, показавшиеся из-за горизонта паруса.
Горцы привезли товары, что скопились за целый год и ждут заморских купцов. Стоят вдоль берега повозки, гру-

1 И с п э у н - дольмен, погребальное сооружение из камней.

женные тюками овчин и шерстью, мешками пшеницы и бочками с маслом, медом, воском.
Уже много и народа и товара, но торги еще не начались, купцы пока присматриваются друг к другу, узнают цены - как бы не продешевить.
Ржут лошади, уставшие ждать.
Мычат, равнодушно жуют волы.
А молодежь, пока старшие заняты делами, веселится. Устроила скачки, стрельбу из пистолетов и винтовок по мишеням.
Тут и там снуют дельцы-посредники, предлагая, спрашивая.
Старики сидят в тени кустов и степенно беседуют. Велика адыгская земля, и каждому хочется знать, что случилось в ее пределах за прошлый год. Что нового? Справляются о своих старых знакомых - живы ли, здоровы? Кто с кем поссорился, кто помирился?
На полянке под развесистым деревом гремит бубен, играет музыка. Там затеяли пляску.
А в стороне от всех, на солнцепеке, сидят под охраной женщины, дети, мужчины, которых продадут туркам в рабство. Тоска, печаль, обреченность на их лицах. Будто и не светит солнце, не шумит, весело играя, морская волна.
Тут же, на берегу, и эффенди. Он уселся за анэ, на котором лежит коран. Рядом с эффенди с десяток мешков соли. Это пошлина, которую он взимает с заморских купцов. Когда закончится базар, соль развезут по аулам.
К берегу пристала шлюпка, груженная окованными сундуками. Ее встретили двое всадников и проводили хозяина к эффенди, который вежливо, с достоинством поздоровался по-турецки, а потом, держа перед собою коран в сафьяновом переплете, строго спросил:
- Нет ли на твоем судне товаров, которые запрещено ввозить в адыгскую землю?
- Нет у меня таких товаров.
- Клянись на коране.
- Клянусь кораном, клянусь аллахом всемогущим и милосердным, что ничего запретного на своем судне я не привез.
- Клянись, что среди вас нет людей, болеющих заразными болезнями!
- Клянусь! Все мои люди здоровы. Никаких дурных болезней на землю черкесов мы не привезли.
- Если так, добро пожаловать, дорогой гость.- Эффенди
' Так в прошлом называли адыгов.
положил коран на анэ, обнялся с гостем и пригласил его сесть рядом с собою на ковер.- Вижу, Дакташ, милостью аллаха ты жив, в добром здравии. Дела, похоже, идут успешно - новый парусник у тебя.
- Новый, новый, в трудах добываем хлеб наш.
- Какие новости, с позволения аллаха, на вашей стороне? Не случилось какой ли беды?
- Нет, благодаря аллаху, у нас все спокойно, все хорошо.
- А как поживает Хасан-Мурад? Что-то давно не показывался он в наших краях.
- И Хасан-Мурад в добром здравии и благополучии. Увидишь, если соскучился. Следом за мной идет его корабль. Думаю, к вечеру будет здесь.
Утром следующего дня началась торговля, шел обмен товарами - на базаре кипела жизнь.
Серые овчины, кожи и шерсть меняли на хром, сафьян, на толстые выделанные подошвы. Продавали масло и мед, пробуя на зуб золотые монеты заморской чеканки. Продавали пшеницу и покупали порох, ружья, пистолеты. Так было устроено на адыгской земле - без оружия не посеешь хлеб, не прокормишь детей, не обеспечишь спокойную старость отцам.

Люди продавали хлеб.
Люди продавали людей.

- Не плачь, брат мой,- успокаивал мальчишку, рукавом утиравшего слезы, молодой тфокотль.- Будем надеяться, что хозяин, купивший нас, не хуже того, который продал в чужую землю... Не надо плакать, лучше смотри на небо, на горы, чтобы они жили потом в нашей памяти. Старые люди говорят, память о родной земле очень помогает на чужбине. Не плачь, брат мой, смотри, как красива наша земля!
- Куда бы вас ни увезли, дети аллаха, всюду помните об отце своем изначальном, о господе нашем,- наставительно сказал эффенди, воздев очи к небу.- Поклоняйтесь господу, который сотворил вас и тех, кто был до вас, который сделал землю ковром для вас, а небо - прекрасным зданием, и низвел с неба воду, и напоил ею плоды, и дал вам пропитание...
Женщина, сидевшая рядом с плачущим мальчиком, воскликнула:
- Если бы аллах отнял у тебя сейчас язык, это было бы его самое лучшее дело! Дай нам спокойно попрощаться со своей родиной.
- Что ты, женщина, сказала? - не расслышал эффенди.
- Она сказала: заткнись! И не ерепенься - нам уже нечего терять, большего горя, чем принес нам Мамруко с помощью твоего аллаха, быть не может. А ты, Мамруко,- обратился молодой тфокотль к тому, кто продал его в рабство,- не забывай, что я обещал вернуться и посчитаться с тобой. Рука, которую ты перебил мне, к тому времени срастется и от ненависти к тебе станет сильнее, чем была... И ты, Макай, щенок мамруковский, тоже жди меня с заморскими "подарками".
Мамруко и Макай сделали вид, будто не слышат тфокотля, и пошли вдоль берега,- может, поглазеть, а может, и купить чего-нибудь, ведь теперь деньги у них были.
Мамруко увидел знакомого турецкого купца:
- Салам алейкум, Хасан-Мурад! Не узнаешь, что ли? Хасан-Мурад закончил отмеривать покупателю золотую
парчу, поднял глаза и обрадовано воскликнул:
- О, алейкум салам! А я думаю, кто это меня окликает, кому я понадобился? Рад тебя видеть, дорогой Мамруко. Как жив-здоров, что делаешь, чем пробавляешься? А Шеретлуковы? Все ли у них хорошо?
- Спасибо, Хасан-Мурад, на жизнь не жалуемся. И солнце над нами светит, и дожди не обходят наши поля. Шеретлуковы тоже живы-здоровы. У них большая радость.
- Али-Султан женился?
- Нет, ему еще рано. Они отвезли в Бжедугию своего воспитанника. Может, помнишь Алкеса?
- Как не помнить! Отца его, великого князя Кансава Хаджемукова, я знаю лучше, чем Наго Шеретлукова.
- Великий князь остался очень доволен воспитанием сына и всячески обласкал Наго, так что теперь, считай, Шеретлуковы возвысились, у них крепкая рука в Бжедугии, а это дорого стоит. К тому же Алкес любит Наго, считает вторым отцом и сделает для него все что понадобится - и словом, и делом, и саблей. Согласись, Хасан-Мурад, это немало, если подумать, что Алкес только еще входит в силу.
- Верно, верно. Я рад за Кансава.
- Послушай, если ты так хорошо знаешь великого князя, почему он не пригласил тебя на торжество?
- О! Если бы князь Кансав знал, что я здесь, он прислал бы за мной своих людей. Давно было торжество?
- Позавчера.
- О, совсем недавно. Хорошо, очень хорошо! - воскликнул Хасан-Мурад, что-то прикидывая.
- Ты, кажется, что-то придумал, а?
Хасан-Мурад ничего не ответил, только подмигнул - дескать, есть кое-что.

IV
Издавна адыги считали, что человека надо лечить не только снадобьями, но и радостью, весельем, которое передается больному и своей силой изгоняет хворь. Эти своеобразные увеселительные игры у постели больного адыги называли "чапщ". Здесь пели веселые песни, плясали, затевали разные игры, состязались в борьбе, ловкости, остроумии. Пели особую песню, в которой просили Тлепша', покровителя воинов, выковать больному крепкое здоровье, без которого мужчине никак нельзя.
Труднее всего справляться с недугом ночью, поэтому больше всего людей приходило вечером, и только с восходом солнца, когда свет окончательно побеждал мрак, больного можно было оставить,- теперь сон будет светлым, приятным, живительным.
Такой чапщ сегодня и в доме Анзаура Ахеджака. Весь день приходили и уходили люди. Мальчишек, друзей Натара, было столько, что они не умещались в комнате товарища и затевали веселые игры во дворе, шумели так, чтобы Натар слышал их,- пусть это поможет ему одолеть страдания.
Особенно много народу собралось к вечеру. И все больше старики, уважаемые в ауле мужи.
У дверей стояла наковальня с молотом. Каждый, кто переступал порог дома, должен был ударить по ней. Звоном этим отпугивали нечистую силу и призывали кузнеца Тлепша на помощь и как бы заранее благодарили его за добро.
Люди сидели и во дворе, и на веранде, и в гостиной, и у постели Натара. Под звон наковальни рассказывали разные истории. Вспоминали и бжедугов, и абадзехов, и самых дальних из адыгов: темиргойцев, бесленеевцев и кабардинцев. Вспоминали и о турецкой земле, о крымском хане. Потом заговорили о казаках, которые издавна селились на Тереке, а теперь вот оседают ближе к Кубани. Адыги называли их баткелями .
-' Слышно, новые станицы строят над самой Кубанью и Лабою. Не к добру это, не к добру. Похоже, опять урысы будут воевать с турками.
1 Т л е п ш - легендарный кузнец нартского эпоса.
2 Баткель - от украинского слова "батько". У р ы с - русский.
- Так и будет. Тут уж ничего не поделаешь: мы слишком маленькие люди, чтобы помешать этому.
Шабан, можно сказать, весь день простоял у дверного косяка, ни разу не присел: он тяжело переживал неудачу в лечении Натара. Ахмед понимал это и хотел как-то помочь парню. Несколько раз просил его сесть, но тот, не желая умалять своей вины, отказался.
- Послушай, Шабан,- снова обратился к парню Ахмед,- я прошу тебя, посиди немного рядом со мной.
- Спасибо, старший брат, я моложе других, постою.
- Правильно, моложе, но когда тебя просят старшие, надо уважать их просьбу! - рассердился Усток.- Целый день упрямишься. Верно ведь говорят: в ногах правды нет,- так что садись, а то и упасть можешь.
- Нет, старший брат, я не упаду, у меня очень крепкие ноги, они привыкли целый день стоять в кузнице у горна.
- Но тут же не кузница! - возразил кто-то из сидевших. Услышав .о кузнице, Ахмед Шепако вспомнил свои слова,
что лекарю, который лечил Натару ногу, только и работать молотобойцем в кузнице, а не людей врачевать. Вспомнил и испытал неловкость, будто еще раз обидел Шабана.
Теперь Ахмед посмотрел на парня иначе. Про себя отметил, что тот крепкого телосложения, крепко стоит на мускулистых ногах, настоящий кузнец. Черты лица крупные, губы толстые, длинные, мозолистые руки висят почти до колен. На короткой мощной шее круглая крупная голова. Уши похожи на подгорелые лепешки. Черная войлочная шапка на бритой голове едва держится, явно мала...
Облик такой, словно родился он молотобойцем. У природы, видно, не хватило времени хорошенько над ним поработать. Но именно это-то и нравилось Ахмеду: видимо, прямодушный и честный, можно на него положиться. "Будет, будет из него хороший костоправ, потому что глубоко переживает, ему сейчас больнее, чем Натару,- так и должно быть".
А наковальня все звенела и звенела, значит, приходили новые люди, приносили с собою радость, веселье, добротой своей души помогая мальчику. Что ж, может быть, потом, когда вырастет, и он поможет кому-нибудь из них землю от врагов защитить. Так по-разному люди смеются, плачут, едят, поют, ходят, любят и отвечают на любовь! И это так хорошо! Вот даже наковальня каждый раз говорит другим голосом, потому что у одного удар быстрый и легкий, у другого увесистый, у третьего переливчатый, какой-то трепетный, у четвертого словно застенчивый...
- Оказывается, ты кузнец, Шабан! - сказал Ахмед.
- Милостью Тлепша - кузнец, старший брат. Тебя это удивляет?
- Нет, я просто так,- уклонился Ахмед.
Но Шабан все-таки понял, почему Ахмед об этом спросил.
Немного погодя послышался его глуховатый бас:
- Вот какая беда может случиться с человеком, если он берется не за свое дело... Увидел я горе Ахеджаковых, увидел несчастного мальчика, и захотелось помочь им. Видел я, как отец лечил переломы, вправлял вывихи. Помогал ему несколько раз, а сам никогда не пробовал, не пришлось. И вот... Не надо было мне браться за лечение, да не устоял, уж очень жалко стало парнишку. И еще подумал: может, хоть как-то помогу ему? Ведь как знать, мог и умереть малыш. И пал бы позор на мою голову. Из-за глупой самоуверенности и жалостливого сердца.
Выслушал Ахмед кузнеца и укорил себя: "Вот и суди человека! Ведь Шабану важно было спасти парнишку, он и не думал о своей чести. Конечно, мальчик наверняка погиб бы, если б не кузнец. Случай этот будет добрым уроком". И чтобы хоть немного загладить свою вину, Ахмед обнял Шабана за плечо и громко, чтобы слышали все, сказал:
- Не слабое, а сильное у тебя сердце, брат мой, ты очень мужественный и добрый человек. Патарезовы могут гордиться тобою. Ты спас мальчика - это главное. Думаю, Ахеджаки тоже так считают. Ну, а теперь мы с тобой вместе доведем дело до конца. Верно я говорю или нет? - обратился Ахмед к Анзауру.
- Да, да, молодец Шабан... Когда случилась у нас эта беда, мы думали: к кому пойти, у кого искать помощи? Ты прав, Ахмед, если бы не Шабан, мальчик мог погибнуть. Начала бы пухнуть нога - и конец ему. И вот решили идти к Шабану. Патарезовы - люди основательные, мастеровые. Лучше кузнецов в Шапсугии, пожалуй, не найдешь. А отец Шабана еще и лекарем был. Наших отцов лечил. Подумали, что Шабан, может, чему-то научился у своего отца. Ну и попросили его.
- Нет, лучше я буду только кузнецом. Свое-то дело я знаю крепко,- буркнул Шабан.
- Конечно, конечно,- согласился Ахмед.- Быть настоящим мастером - это большое дело, но ведь и кузнецом ты стал не сразу, наверно, долго учился у своего отца.
- Учился, а как же!
- Вот видишь, значит, научишься и людей лечить. У тебя чуткое сердце...
Анзаур слушал Ахмеда и думал, что Шепако еще молод, а рассуждает будто пожилой, мудрый человек. Слава о нем идет по всей Шапсугии - и не только как о костоправе, много говорят о его мужестве, а качество это среди адыгов ценится выше всего. Трусость, малодушие скоры на ногу. Люди быстро распознают их, и чем больше людей о них знает, тем быстрее их бег, а мужество... О-о, как неторопливо и недоверчиво оно! Как долго и многократно пытает оно человека. А главное - мужество не верит слову, ему подай дело. Много надо свершить дел, чтобы люди наконец поверили, что человек воистину мужествен. Надо заметить, что мужеству всегда противостоит мужество. Испытывая свое мужество, Ахмед Шепако много раз встречался с мужественными людьми. Наго Шеретлуков силен, перед ним дрожит вся округа, да и шашкой, кинжалом он владеет не хуже других. И его сын Али-Султан - ловкий и сильный парень. Но однажды случилось так, что Ахмед один поскакал навстречу Наго и его сыну. Наверное, в его взгляде, в том, как он скакал, было столько силы и угрозы, что они, пришпорив коней, бросились наутек. Ахмед догнал Наго и отхлестал его плеткой по спине и плечам, а потом смотрел вслед и хохотал до слез... Об этом скоро узнали в Бастуке, и Наго поклялся памятью предков отомстить тфокотлю Ахмеду Шепако...
Вспомнив эту историю, Анзаур восхищенно посмотрел на Ахмеда и подумал о сыне, недаром сам Шепако приехал врачевать его, столько аульчан пришло! Все хотят, чтобы Натар выздоровел и стал мужчиной. И он станет: разве мальчик кричал от боли, когда Ахмед ломал ему ногу, разве был в его глазах страх? Нет, он вел себя достойно. Об этом говорили и Ахмед, и Шабан с Устоком. И другим рассказывали, это делает свои первые шаги мужество Натара...
Мужчины поднялись, Анзаур тоже встал, но в комнату к сыну не пошел. Гостей в комнате Натара осталось уже немного. На подоконнике горела и громко трещала жировая коптилка. Ее неяркий свет падал на бритую голову Натара, на бледное лицо. Лежал он на жестком топчане, только под головой была большая пуховая подушка.
Посередине комнаты с потолка свисал на шнурке большой цельдао . На табуретке стоял небольшой таз с водой. Каждый,

1 Цельдао - круто замешенный и крепко запеченный круглый пирог.

кто входил, окунал руку в воду и кропил больного, желая ему быстрейшего выздоровления.
Окунул пальцы в воду и Ахмед Шепако, и только он хотел окропить Натара, как тот отвернулся к стене.
- Ты не хочешь, Натар, чтобы я окропил тебя и пожелал доброго здоровья? Ну, посмотри на меня хоть раз. Не можем же мы с тобою без конца враждовать,- пошутил Ахмед.
- Не буду смотреть на тебя, зачем ты опять ногу сломал? - проворчал Натар, не поворачиваясь.
- Ты должен обижаться на Али-Султана, я ведь здесь совсем ни при чем.
- При чем, при чем! - воскликнул Натар.
- Ну, если мы так громко разговариваем, значит, наши дела пошли на поправку! - обрадованно сказал Ахмед. И попросил Шабана посостязаться с ним у пирога. Это была древняя игра.
Они стали на колени, заложили руки за спину.
Цельдао раскачали, и Ахмед стал ловить его ртом, чтобы откусить кусок. Пытался сделать это и его соперник. В то же время каждый старался сильнее оттолкнуть пирог губами, чтобы тот ударил противника или пролетел мимо. Случалось, цельдао разбивал губы в кровь. А неловкие смешно падали, не смея помочь себе руками, набивали синяки на лбу. Но никто не жаловался на боль. Наоборот, каждый должен казаться веселым, смешнее ловить пирог, падать, чтобы повеселить больного.
Ахмед играл очень смешно. Он падал, корчил невероятные рожи. Натар все еще обижался на Ахмеда и сначала сдерживался, а потом не удержался и стал хохотать.
- Больно тебе, больно? - спрашивал он у Ахмеда.
- Конечно, больно.
- Теперь ты меня лучше понимаешь.
- Я всегда тебя понимал лучше, чем другие, и мне было очень больно от твоей боли, но было бы еще больнее, если б ты остался хромым и не смог стать джигитом. Не сердись.
- Ты меня так развеселил, что я уже не сержусь.
Утром следующего дня Ахмед с Анзауром и Устоком решили прогулять застоявшихся за трое суток коней. Покинув Бастук, они направились в сторону гор.
Хотя солнце еще и не очень высоко поднялось, уже припекало. Стояла страда - убирали пшеницу. Урожай выдался добрый, и хлеборобы торопились убрать его - в здешних мес-
тах в эту пору случаются такие ураганы и градобои, что опомниться не успеешь, как тучное поле будет уничтожено. Работают крестьяне от темна до темна. Работают все, включая стариков и детей.
Миновав перелесок, всадники оказались на краю большого поля, урожай с которого убрал огонь. Страшное, черное поле.
Анзаур сказал Ахмеду:
- Это я сжег... Отомстил Наго за оскорбление.
- Да, хорошо ты отомстил Шеретлуковым,- удрученно сказал Ахмед,- а заодно и тфокотлей наказал. Ведь не Наго, а они пахали и сеяли, пот проливали на этой земле.
- Но все равно им бы этот хлеб не достался! - возразил Анзаур.
- Хлеб есть хлеб! У меня рука не поднялась бы, чтобы высечь огонь и сжечь поле, а потом... Наго малую толику, но дал бы тфокотлям, теперь же они не получат ничего. Выходит, ты наказал не одного Шеретлукова. И еще я хочу тебе сказать: один ты ничего путного не сделаешь ни с Шеретлуковым, ни с другими богачами, на которых тфокотли гнут шею.
- Твоя правда. Но что же тогда делать?
- Думать, хорошо думать. Всем вместе. Только тогда хоть что-нибудь у нас может получиться.- Ахмед дал шпоры своему скакуну, который сразу же пошел рысью.
И опять им попалось неубранное поле, но уже не такое широкое, как поле Наго,- значительно меньше.
Тяжелые колосья клонились долу и роняли перезревшие зерна на сухую землю.
- Плачет поле,- вздохнул Ахмед,- тоскует по своему хозяину. Чье оно? Почему не убирают?
- Непаш Тхахох уже вторую неделю убирает пшеницу Наго. И ночует в поле.
- Вот ты, Анзаур, спрашивал, что же нам делать? Я тебе так скажу: князья, родовитые очень крепко держатся друг за друга, помогают, если надо, и деньгами и оружием, не оставляют друг друга в беде. А мы? Вот нас трое сильных мужчин, и мы, видите ли, прогуливаемся. А почему бы нам не помочь Непашу? Своему брату, а? Тут и работы-то на полдня, а Непашу хлеба на всю зиму. А то ведь дунет хороший ветер и обобьет зерно...
В то давнее время адыги не косили пшеницу, а только срывали колосья специальными развилинами. Вскоре Усток и Анзаур привезли из аула развилины, корзины - и работа закипела. Солнце едва успело перевалить через полдневный хребет, а поле было убрано.
Кони мирно паслись, а их хозяева, уставшие, разомлевшие от жары и работы, лежали в тени старого бука, отдыхали.
- Скажи, Ахмед,- заговорил Усток, глядя в высокое, казавшееся ему невиданно голубым небо,- что это значит? С тех пор как я помню себя, работаю в поле, и всегда самым любимым делом была уборка хлеба, но почему сегодня я испытывал какую-то другую радость, чем обычно? И работал так, как не работал никогда. Иногда казалось, что переломится спина, что упаду от усталости, а работать спокойнее не мог, не хотел, не мог насытиться работой, будто в жаркий день пил ключевую воду. Почему так, брат мой?
Ахмед улыбнулся:
- Может, потому, что сегодня ты бескорыстно работал для другого и, главное, мы трудились вместе и чувствовали нашу общую силу. И общую радость. В народе говорят: нет большей печали, чем общая печаль, но нет и большей радости, чем общая радость.
Поговорили, отдохнули, и только собрались в обратную дорогу, как пришел Непаш. Он очень удивился увиденному.
- О-о! Неужели это сам Ахмед Шепако, о котором так много говорят?
- А что же о нем говорят? - залившись краской смущения, спросил Ахмед.
- Родовитые да с тугой мошной боятся его и считают, что он дурной человек, а тфокотли хвалят: дескать, Ахмед Шепако душевный и очень добрый человек. Но скажи, Ахмед, неужели ты приехал сюда из Натухая за многие и многие версты только затем, чтобы убрать пшеницу?
- Нет, мы все трое пришли сюда, чтобы у тебя хоть раз в жизни были работники,- пошутил Ахмед.- Чтобы и ты почувствовал себя настоящим хозяином.
- Если бы все тфокотли поступали так, жилось бы намного лучше, мы и в самом деле стали бы настоящими хозяевами,- сказал Непаш.
- Вот и поступайте так, кто вам не велит? Ну, час добрый тебе, Непаш, а нам пора трогаться в путь...
Они вернулись в Бастук.
Ахмед осмотрел мальчишку: жар спал, боль в ноге почти стихла.
Ахмед и Усток напоили коней и отправились домой. Анзаур, как того и требует обычай гостеприимства, проводил их далеко за аул, до самого Тхамезского леса.

V
Узнав о том, что к князю Кансаву вернулся сын, что у него праздник, Хасан-Мурад уже не сомневался, что поедет в Бже-дугию. Он не стал тянуть, тем более что нашлись добрые попутчики - Мамруко и Макай. Добрые попутчики в дороге - всегда хорошо, а если ты в чужой стране, да еще в такое неспокойное, смутное время, то это просто благо.
Хасан-Мурад и Кансав Хаджемуков водили знакомство уже много лет, еще с тех дней, когда Хасан-Мурад только-только начинал здесь торговлю. Каждый раз, когда судно его приставало к кавказским берегам, он обязательно навещал великого князя, преподносил ему заморские подарки. Это была не только дань уважения властителю Бжедугии. Однажды Кансав спас Хасан-Мураду жизнь...
В то время Хасан-Мурад еще не знал толком ни законов, ни обычаев адыгских племен. Молодой, горячий и дерзкий, он занимался выгодным, хотя и очень опасным, промыслом: скупал пленников, крепостных крестьян, переправлял их из дальних степных районов к побережью, а оттуда - в Турцию. Он был таким ловким и удачливым, так крепко наладил необходимые связи, что чувствовал себя почти хозяином на всем побережье. Как говорят адыги, рубашку носил с расстегнутым воротом, а в седле скакал со свободно спущенными поводьями. Но однажды...
Вспомнил сейчас об этом Хасан-Мурад и спросил у Мамруко:
- В Натухае был один парень, звали его Ахмедом Шепа-ко. Не знаешь, жив еще, никто не снес ему голову?
- Шепако, говоришь? Вроде бы слышал о таком,- неохотно ответил Мамруко. Он не хотел показывать, что знает Шепако.- На земле адыгов живет много славных людей, но много и дурных. Иной едва успеет родиться, а ему уже не терпится, чтобы все услышали стук копыт его коня, заговорили о нем как о джигите...
- Ты прав, Мамруко, прав...
- Не обидел ли, хаче , он тебя?
- Как сказать... Не всем нравятся те, кто торгует живым товаром, не нравится это и Ахмеду. Однажды он обозвал меня при народе самыми скверными словами, а потом связал и повез к степным ногайцам, хотел продать им. Узнай, говорит, и ты вкус горьких слез, попробуй, как сладка доля тех, кого ты про-
' Хаче - гость.
дал в рабство. Наверно, так и случилось бы, да аллаху было угодно, чтобы мы встретились с Кансавом. Князь со своими джигитами и освободил меня. Пусть вечно будут светлыми нескончаемые дни великого князя... Потом я раза два слышал об этом Ахмеде. Много добрых слов говорят о нем, особенно тфокотли. Помню, с ним был тогда еще один натухаец. Лицо его изрыто оспой. А сам веселый такой, все улыбается. Мне и раньше говорили, что натухайцы не любят турок, а в тот раз я испытал это на собственной шкуре.
Мамруко едва удержался от улыбки. Вспомнил Ахмеда и Устока, представил, как они вязали этого турка и потом, бросив его на холку коня, скакали к ногайцам, и, втайне злорадствуя, возмущенно воскликнул:
- Валлахи, хаче, эти рыжие натухайцы воистину нанесли тебе тяжелое оскорбление! Что же ты раньше молчал?! Это позор всей адыгской земле! Надо же так оскорбить заморского гостя! Ну, Шепако, я никогда тебе этого не прощу!
Талат - работник Хасан-Мурада, его толмач - переводил разговор с одного языка на другой и в душе возмущался, сколько в их кошельках золота, и все оно омыто слезами невольников, кровью адыгских девушек, которые не вынесли позора и покончили с собой в гаремах. Кровь и слезы,горе и страдания, а эти люди говорят о споем богомерзком ремесле как о достойной работе, о добром деле. Как может быть делом торговля людьми? Негодуя про себя, Талат, однако, покорно переводил адыгскую речь на турецкий язык и наоборот.
- Я отомщу, отомщу за тебя, Хасан-Мурад, подлому Шепако,- грозился Мамруко.
А тот жеманился:
- Зачем?.. Не надо, уважаемый Мамруко! Из-за меня ничего затевать не надо!
- Ты боишься этого гадкого человека?
- Не-ет, просто не хочу быть замешан.
- А ты и не будешь замешан, я сам все сделаю.
- Ну-у... если так, поступай как знаешь.
- Валлахи,- все кипятился Мамруко,- не потерплю, чтобы на адыгской земле так оскорбляли гостей! Я ведь тоже родился здесь, и честь Мосй родины - моя честь, ее позор - мой позор! И не беспокойся, о тебе никто слова не скажет, птица не прощебечет, ветер не прошумит. Не понимаю, что в том плохого, если ты покупаешь детей тфокотлей, этих грязных щенков? Пусть радуются, что их покупают и везут жить в прекраснейшую из стран, великую Турцию. Кто смеет обижаться, если ты всегда платил лучше других? Я-то, как дело-
вой человек, понимаю, ценю это, а тфокотли - неблагодарные бараны, вот что я скажу, хаче. И будь спокоен, я отомщу за тебя.
Горячо говорил Мамруко, а сам думал: "Как же, дождешься, чтобы мой конь и конь Ахмеда сошлись грудь в грудь..."
- Да будет аллах тобою доволен! - Хасан-Мурад молитвенно сложил руки.- И я благодарю тебя. Если такие храбрые и верные люди, как ты, станут моими защитниками, между адыгами и турками установится истинная дружба. И наши страны станут богаче и сильнее. Когда я без устали мотаюсь по пыльным дорогам, то думаю не только о себе, но и об адыгах, об их нуждах. Лучше жить в чужой стране, но в благополучии, чем у себя дома, но в нищете. Да и разве Турция - вам чужая? Ведь и мы - правоверные мусульмане. Наши мечети, наши святые места славятся на весь мир. Поэтому я и думаю, что, увозя бедных, несчастных адыгов в достойные семьи Турции, приношу им добро. Думаю, что многие из них люди разумные и благодарят меня и будут благодарить. Или я не прав, Мамруко?
- Верно, верно говоришь! Заботишься о наших адыгах, заботишься не только об их теле, но и о душе.
- О мой аллах! - воздев руки к небу, сказал Хасан-Мурад.- Пусть благословенная земля адыгов будет одарена твоими милостями, пусть никогда не оскудеют ее леса, поля и горы.
- Спасибо, Хасан-Мурад, и мы будем молить за тебя великого аллаха.
Улыбнулся Хасан-Мурад, поклонился благодарно, а сам подумал: "Знаю, знаю, ты такой же, как все, только еще хитрее. С тобой ухо надо держать ох как востро..."
Лошади шли неторопливо, стояла прохлада, легкий ветерок ласкал путников, доносил аромат лугов.
Талат переводил их речи и думал: "При случае вы перережете друг другу глотки, не вспомнив аллаха, лишь бы остался доволен ваш главный бог - золото. Если бы адыги знали, как ты наживаешься, скупая по ничтожной цене их товары, как богатеешь, они разорвали бы тебя на части и были бы правы и перед своей совестью, и перед аллахом. Вон какие медовые у тебя уста! И это говорится при мне, который знает все. Несчастье свело меня с тобой, несчастье держит в твоих лапах. Но ничего, ветер еще переменится, опустит твои паруса и наполнит другие! Ох как туго тогда тебе придется! И уж никто не поможет - ни великий князь Бжедугии, ни тем более эти пройдохи, такие же разбойники, как ты".
Наконец путники наговорились. Ехали молча, жмурились от яркого солнца, слушали трели птиц, отдыхали от суеты. Каждый остался наедине со своими мыслями.
Долгое молчание утомило Мамруко, и он спросил Талата:
- Ты хорошо говоришь по-адыгски, где научился нашему языку?
- Адыгские мальчишки научили.
- Здесь, у нас, младший брат? У тебя бжедугский выговор. Значит, жил где-то в Бжедугии?
- Я никогда здесь не жил, а вашему языку научился дома. Рос в одном дворе с детьми адыгов, проданных в Турцию.
- Не помнишь: откуда они, из каких аулов?
- Те, кто вырос у нас, уверяют, что по памяти могли бы узнать свой аул, но, как он называется, не знают. А язык не забыли, на нем говорят и их дети, у которых я и научился.
- Удивительное дело,- произнес Мамруко,- забрось человека на самую верхушку дерева, на острую вершину ели, он и там сумеет устроиться. Вот видишь, наши адыги и на чужбине обзаводятся семьями. Значит, бывают свадьбы, веселье. Помнят свой язык, обычаи далекой родины, радуются солнцу, славят аллаха. Какая разница, где жить, лишь бы не нуждаться в куске хлеба.
Не выдержал Талат и с горечью сказал:
- Но разве не грех отнимать у матери ее дитя?! Что, если бы у тебя отняли твоего сына?..
Насупился Мамруко, ничего не ответил.
- И еще скажи, ты видел где-нибудь селенье красивее того, где родился? Разве есть на земле речка, лужок или полянка, что знакомы тебе с детства? Земли адыгские - райский уголок по сравнению с нашими. Но я ни за что не согласился бы прожить здесь всю жизнь. Я умер бы с тоски по своему родному селу. Аллах свидетель, как я тоскую по Турции, в каком бы красивом краю ни оказался!
- Валлахи, не знаю, младший брат, по-Мосму, все равно, где жить, по какой земле, под каким небом ходить, они всюду одинаковы.
И Мамруко рассмеялся громко, неприятно. Талату показалось, что смех его похож на карканье вороны, потерявшей свою ветлу...
Близится вечер. Потемнели горы. Осело туманное марево, и все стало четче, определеннее.
Показался аул Туабго. На его околице было много народа.
Взбивали пыль соревновавшиеся в джигитовке мужчины. Они то взлетали над скакавшими во весь опор конями, то, перегнувшись, доставали рукой до земли, срывая цветы, то, лихо размахивая саблями, рубили тонкую лозу.
Путники приблизились, и один из свиты Хаджемукова узнал Хасан-Мурада. Поприветствовал, как полагается приветствовать важных гостей, и попросил его пожаловать в дом великого князя.
Во дворе Кансава тоже полно народу: быстрыми птицами носились в танце парни, величаво шли по кругу девушки. В сторонке, опершись на посохи, сидели старики, любовались молодежью и, может быть, вспоминали молодость, потому что их глаза были грустными.
Едва гости вошли во двор, все расступились перед ними, образовав коридор. Навстречу вышел джегуако.
- Почтенные гости из далекой Турции, мы просим вас со счастьем войти в наш круг и танцевать с нами. В дом великого князя вернулся его сын,- он показал на Алкеса, стоявшего неподалеку в белой черкеске,- разделите с нами ату радость.
Хасан-Мурад подтолкнул Талата: мол, станцуй, покажи, как умеют танцевать в Турции...
Вышел Талат.
От группы девушек, стоявших напротив мужчин, отделилась Джансура. Она украдкой взглянула на Алкеса и поплыла по кругу. Талат - за ней. Танцевал и по-турецки и по-адыг-ски: по-турецки, чтобы показать себя, по-адыгски - свое уважение к хозяевам.
Затем гостей повели в другую часть княжеской усадьбы. Там на верхушке смазанного жиром столба висели сафьяновые полусапожки. Каждому хотелось их достать. Пытались многие, но добраться никому не удавалось.
Одни, скатываясь, шлепались на землю, над ними от души хохотали. Затаив дыхание, следили за более удачливыми, но потом разочарованно вздыхали.
К столбу подошел Хагур:
- Так что, люди добрые, и в самом деле можно снять те сапожки и забрать себе?
- Забирай, шапсуг, забирай!
- Снимай, если сможешь.
- Только смотри штаны не потеряй.
Хагур подошел к столбу, взглянул на сапожки, и робость холодком тронула его сердце.
- Смелее, парень, смелость сродни орлам! - подбадривал Талат.
До середины столба Хагур добрался легко - у него были сильные и крепкие руки и ноги, но дальше лезть становилось все труднее.
Толпа внизу разделилась: одни подбадривали, другие злословили, насмехались. Осталась самая малость, но Хагур боялся, что руки и ноги не выдержат напряжения. Решил сделать маленькую передышку, совсем маленькую, может быть, чтобы только обмануть мышцы. И это удалось. Вот они словно окаменели на несколько мгновений, а потом - рывок! И заветные сапожки в руках!
- Твой добрый голос был громче остальных,- сказал Хагур, обращаясь к Талату,- возьми сапожки, носи на здоровье.
- Спасибо, спасибо!.. Ты совершил мужественный поступок, а мужество надо беречь, хранить, как честь. Пусть эти сапожки, пока будешь их носить, помогут тебе совершить еще не один мужественный поступок.
- Я думаю, младший брат, тут я проявил больше ловкости, чем мужества.
- Нет, ты не совсем прав, старший брат. В том, что ты сделал, действительно много ловкости и силы, но если бы ты осрамился на этом празднике, при всем народе? Только мужество помогло тебе победить.
- Спасибо, гость, за добрые слова. Я принимаю твой совет, постараюсь носить эти сапожки достойно.
Талат и Хагур крепко пожали друг другу руки.
VI
Истекли, истаяли те семь дней, когда поток гостей к Хадже-муковым не прекращался с утра до позднего вечера.
Приодили и те, кто был приглашен на торжество, но опоздал к началу, и те, кто слышал о торжестве где-нибудь в дороге. Всем нашлось место в просторном доме великого князя. Ведь недаром говорят: гость в дом - радость в дом. А разделишь радость, разделишь и горе. Кто знает, что ожидает впереди юного княжича, что может случиться с ним завтра, потому и спешил старый князь Кансав заручиться поддержкой родовитых семей, влиятельных людей адыгской земли уже сегодня.
Род Хаджемуковых - один из самых древних родов Бжедугии. Княжеский титул они носят не со вчерашнего дня: в аулах не осталось седобородых старцев, которые помнили бы, как разбогатели первые из этого рода. И сами Хаджему-
ковы не помнят, потому что, как ни богаты были их предки, ни от смерти, ни от забвения не откупишься. Умирали старики, и память о жизни княжеской семьи поглощало ненасытное время. Отправляясь в дальние странствия по ту сторону лучезарного дня, никто из них не взял с собой ни скота, ни золота, ни даже гордого титула, но, уходя, наказывал сыновьям и внукам сохранять и увеличивать подаренное дедами.
И сыновья сохраняли и увеличивали богатство, а с ним и могущество рода.
В дальних и ближних аулах люди многое говорили о Хаджемуковых, да не радостно было их слушать: в одних речах звучала зависть, гнев и осуждение высказывали другие.
Фамильной чертой Хаджемуковых стало стремление к власти. Из поколения в поколение вырабатывался и характер: выдержка, спокойствие, целеустремленность, сила и натиск. Все было приемлемо, лишь бы добиться своего. Приемлемо было и доброе слово, и злое дело, и честный поединок, и тайные сети интриг. Даже само имя аллаха они заставляли служить своим земным делам. Первым понял значение мусульманской веры отец Кансава. Он был уже в преклонном возрасте, когда сказал сыну:
- Мусульманская вера говорит людям то же саМос, к чему призываем их мы и уорки. Она учит смирению и покорности, без которых на земле никогда не будет счастья.
Он сходил пешком в Каабу и вернулся оттуда в чалме, к своему великому княжескому титулу добавил священный - хаджи. Хоть прошло много лет, Кансав хорошо помнит это. Протекли годы, словно горная река, протекли, омочили сухие обветренные губы, но не уняли жажды.
"Не забывай аллаха, сын мой, храни его в сердце своем,- до сих пор звучат в памяти Кансава слова отца, сказанные перед самой смертью.- Говорю это не только для того, чтобы ты помнил мой завет. Мало помнить - надо использовать силу, которую несет мусульманская вера, использовать свои знания, иначе они станут похожи на клад, зарытый в землю. И еще помни: тфокотли испокон веков кому-нибудь служили - это их доля, их путь на земле. Они служили богу и вечно будут служить ему, а значит, будут вечными слугами князю".
Кансав и сам хотел побывать в Каабе. Славен для сына пример отца. Вот и мечтал Кансав о дальнем странствии в благочестивый город, о чалме, господнем украшении головы. Долго не решался он поведать отцу о тайном желании, наконец выбрал подходящее время...
Над аулом уже низко стояло солнце. Великий князь по-
смотрел на него с грустью. О чем он подумал тогда - кто знает. Может быть, о том, что и его жизнь закатывается, как солнце этого дня закатывается над широкой и вольной степью?
С мягкой улыбкой взглянул старик на сына.
- Когда я покину этот мир, передай свое желание первому из потомков наших как осет1. Думаю, корни рода Хаджемуко-вых станут крепче, если после смерти одного хаджи появится другой. Но не тебе, сын мой, стать хаджой: в одном улье двум маткам не ужиться.
И Кансав смирил свое сердце. Смирил и поклялся выполнить волю отца. После смерти старого князя Кансав женился и, когда княгиня Тлятаней родила ему сына, с облегчением вздохнул: вот кто станет новым хаджой в старинном княжеском роду, вот кому суждено продолжить фамильные традиции...
Со дня рождения Алкеса прошло восемнадцать лет...
Всякой работе бывает конец.
И празднику наступает конец.
Разъехались гости, нарядные одежды сменились будничными, люди вернулись к своим обязанностям.
Как ни велико было обоюдное желание отца и сына остаться наедине, чтобы открыть друг другу свои сердца, удалось это не сразу: в своем поведении они строго следовали извечным обычаям. Нельзя спешить в таком важном деле, как серьезный разговор отца с сыном. И Кансав не спешил, исподволь присматриваясь к сыну, неторопливо обдумывая слова, которые должен сказать и скажет княжичу.
Присматривался.
Прислушивался.
По мнению старшего байколя Мерзабеча,- это заметили и другие,- Алкес вел себя странно.
Тфокотли держались перед княжичем почтительно, молчаливо прислуживали ему, если требовалось, склонялись в поклонах, а Алкес, вместо того чтобы по-княжески снисходительно принимать все это, разговаривал с тфокотлями так, будто они ему ровня, дружески шутил. Тфокотли, правда, очень смущались, пугливо посматривали на Мерзабеча, изгибались под его взглядом, словно под ударами плетки.
Алкес знал, что шапсугские тфокотли ведут себя куда достойней, чем здешние, бжедугские. Они брались за оружие, если их оскорбляли, не гнули спин в поклонах перед богатеями.
' Осет - завещание.
Уорки говорили княжичу, что разговаривать и тем более вот так запросто обращаться с тфокотлями унизительно для него, но Алкес почему-то не чувствовал никакого унижения, наоборот, ему казалось унизительным разговаривать свысока. Но он видел, как на него косились, когда он обращался с тфокотлями хорошо. Особенно Мерзабеч. Он просто выходил из себя, но сердиться на княжича было небезопасно, поэтому свою злобу вымещал на тфокотлях. Сколько раз он говорил им, чтобы они не смели стоять рядом с княжичем, но они, в навозе рожденные, то и дело попадались ему на пути, даже осмеливались разговаривать с ним. У-у, с каким наслаждением Мерзабеч отхлестал бы эти согбенные спины нагайкой со свинцовой начинкой. Он долго думал, как лучше сделать, чтобы пресечь непозволительные отношения между княжичем и тфокотлями. Мысль пожаловаться великому князю пришла ему неожиданно.
Князь Кансав не любил показываться на усадьбе, считал недостойным иметь дела с тфокотлями, поэтому поручил их старшему байколю Мерзабечу. Пусть он роется в навозе, а княжеское дело - направлять хозяйство по нужному и верному пути, как повелевает аллах.
Князь сидел в своей комнате.
Тихо во дворе, дворовые боятся обеспокоить великого князя - движутся бесшумно, разговаривают вполголоса. Ничто не мешало Кансаву думать, а думал он о предстоящей встрече с сыном. Недаром в народе говорят: семь раз отмерь - один раз отрежь. Прежде чем произнести слово, семь раз повтори его про себя, обдумай, только потом скажи.
Думал великий князь и о завещании отца, о том, как заговорить с сыном о священном городе. Захочет ли Алкес отправиться в далекое и нелегкое путешествие, захочет ли стать хад-жой? В роду Хаджемуковых еще не было случая, чтобы сын не повиновался отцу, но и отцу не хотелось неволить сына.
Бесшумно раскрылась дверь, показалась голова Мерзабеча, похожая на голову сома.
- Нижайше молю о прощении, зиусхан, что нарушил твой покой. Если бы не важное дело, не решился бы. Разреши войти.
- Входи, раз уж открыл дверь,- холодно ответил Кансав, заметив, что старший байколь чем-то встревожен.
Мерзабеч вошел и несколько секунд стоял, словно в рот воды набрал. На него вдруг напал такой страх, что он едва не онемел. Ах, как необдуманно поступил он, прибежав жаловаться на княжича! Конечно, князь примет сторону сына, и гнев обоих Хаджемуковых раздавит его, с удвоенной силой об-
рушится на того, кто посмеет внести разлад в семью, встать между двумя владыками. "Не моя, вовсе не моя забота учить княжича,- терзался-каялся Мерзабеч, лихорадочно пытаясь придумать, о чем бы заговорить с великим князем и тем самым отвести беду, которую сам накликал на свою несчастную голову.- Но о чем, о чем заговорить? И молчать нельзя, коль нарушил покой князя. О тфокотлях? Но это не княжеское дело, как они живут и что делают".
Молчание становилось неловким. И Мерзабеч наконец решился:
- Не знаю, зиусхан, с чего начать, может, я и не прав. Но если я решился к вам прийти, то только из-за княжича.
- Что же такого он натворил? - чуть заметно улыбнулся Кансав.
- О князь, да продлятся дни твои! Княжич ведет себя так, будто он не из благородных и будто дворовые - его родственники или близкие друзья.- Сказал это и почувствовал, как в сердце закипела обида за Алкеса.- Твой сын, князь, веселится с конюхами. Разве я могу оставаться равнодушным?
- Правильно, не можешь! - совсем не обидевшись, сказал князь. Он сразу подумал, что есть хороший повод для серьезного разговора с сыном. Кансава мало заботило то, что он узнал о сыне. Княжич молод, многое, чем живет сегодня, пройдет с годами. Отец научит его всему. Это даже хорошо, что сын кое-чего еще не знает, не понимает. Его можно повернуть куда надо, закалить мужскую волю, чтобы потом уже никакие обстоятельства не смогли его сломить и погубить.
- Пусть сын войдет ко мне,- повелительно произнес великий князь и откинулся на спинку стула.
Мерзабеч поклонился, но почему-то не уходил, видно, хотел еще что-то добавить. И это рассердило Кансава. Какую неприятность принес еще этот раб?
- Ну что еще! - не сдерживая гнева, выкрикнул Кансав. Ему захотелось встать и дать этому мерзкому байколю пинка, чтобы он выкатился из комнаты. "Держу его около себя, кормлю, милостями осыпаю,- все больше раздражался князь.- Ну, так служи как верный пес и не суйся, куда тебя не просят, а то можешь и без головы остаться!" Но больше ничего не сказал: ведь и княжеский гнев для рабов милость, которой нельзя одаривать слишком часто.
Кансав взмахнул рукой, указывая на дверь.
Мерзабеч, низко кланяясь, вышел.
Вскоре за дверью послышались торопливые шаги.
- Можно войти, зиусхан? - промолвил смущенно Алкеc
и, войдя в комнату, закрыл за собою дверь.- Ты меня звал, отец?
- Звал.- Кансаву было приятно, что Алкес назвал его отцом, и, забыв свое недавнее раздражение, князь глянул на сына с любовью. Наконец-то сбылись его мечты - они были наедине. Пусть мальчик сядет, так ему будет спокойнее. Пусть не волнуется, перед ним отец, пусть хорошенько вникнет в отцовские слова.
- Садись, сынок,- продолжал князь, и волна нежности согрела его сердце, ведь он впервые произносил эти слова. Зпервые за много лет ожидания.- Если старший велит садиться, ты должен выполнить его волю,- все так же мягко и ласково продолжал Кансав, готовясь к разговору.
Алкес поправил кинжал, слегка съехавший набок, сел и приготовился слушать.
- Много лет назад,- начал князь,- я был таким же, как ты: ни морщинки на лбу, ни седого волоса на голове... Е-о-ой, как быстро летит время! Но не о времени я жалею. Зачем жалеть, если оно вернуло мне как будто самого себя, мою молодость - Мосго сына! Совсем крошечным мы отдали тебя в семью Шеретлуковых, потому что так велел нам древний обычай. Не я придумал его, и не мне менять обычаи предков, хотя и тяжело было расставаться с тобою и ждать долгие годы... У тебя был хороший наставник, сын, только не забывай, что ты из рода Хаджемуковых, и, вернувшись домой, чувствуй себя хозяином. Не в Шапсугии тебе жить, а в Бжедугии - она твой дом... Ты, наверно, ничего не знаешь о своих предках? А род у тебя славный, старинный.
- Как же мне не знать своего деда? - удивился Алкес тому, что отец плохо думает о его воспитателе.- В семье Наго мне много раз рассказывали о Хаджемуковых. И если когда-либо называли имя настоящего мужчины из Бжедугии, так это было имя Мосго деда. Много добрых слов о нем, о его мужестве слышал я от шапсугов.
- Ну, дай бог здоровья Шеретлуковым,- добродушно улыбнулся Кансав,- пусть будет доволен аллах и теми шапсугами, которые не забыли добрые дела твоего деда. Не только в Бжедугии, но и по всей земле адыгов славится наш старинный род. Помни об этом и в молитвах к аллаху, и в добрых делах, а сейчас я хочу рассказать тебе о нашем роде подробнее. Пришло время...
Не упустив ни одного факта, ни одного события, великий
князь поведал о завещании деда, о своей несбывшейся мечте.
Алкес слушал внимательно, не возражал, вроде бы согла-
шалея с тем, что ему надо свершить по завету деда. Так показалось Кансаву, и он облегченно вздохнул, будто все уже решено волей аллаха.
Некоторое время отец с сыном сидели молча.
Алкес обдумывал сказанное.
Отец радовался, что сын не торопится с ответом: мужчина в важных делах не должен быть опрометчивым.
И все-таки молчание сына вселяло тревогу: "Кто знает, чего можно ожидать, ведь он, в сущности, мальчик? Понял ли он, может ли понять выстраданное отцом?"
- Получается, что из потомков нашего великого княжеского рода я первый должен исполнить завет деда,- ответил наконец Алкес. Сказал неторопливо, раздумчиво.
- Если это дошло до твоего ума и твоего сердца, тогда ты - действительно достойный продолжатель рода Хаджему-ковых, сын мой. Спасибо. Я сказал тебе все, что обязан был сказать, и теперь дело за тобой. С сегодняшнего дня я считаю, что клятву, данную отцу, сдержал, дело нашей фамилии в надежных руках - молодых и сильных.
Но для Алкеса разговор с отцом был полной неожиданностью. Он мечтал о свободе, думал, что жизнь его пройдет в седле, в дальних походах и сражениях. Он надеялся, что когда-нибудь женится, у него будет сын, который унаследует мужество предков и его, добытое в походах, но вот отец сказал, что он должен стать хаджой, и Алкес растерялся. Стать хаджой! Что это такое? Сумеет ли он с этим справиться? И кому это нужно, чтобы он свою жизнь посвятил аллаху? Ведь княжич и так верен ему в молитвах и делах, он - правоверный мусульманин.
Алкес помолчал, а потом робко проговорил:
- У меня были другие планы, отец. И если мне идти в священный город Каабу, надо бы известить об этом Мосго воспитателя.
Последние слова сына пришлись не по душе Кансаву.
- Это дело Хаджемуковых, а не Шеретлуковых! Я хочу, чтобы ты сразу понял это! - резко, может быть, слишком резко произнес великий князь и, заметив, что сын изменился в лице, уже спокойнее добавил: - Я не требую, чтобы ты забыл своих воспитателей, но Хаджемуковы всегда жили своей головой. Я просто не хочу, чтобы ты выглядывал из-за чужой спины. Не обижайся на мои слова. Кто тебе их скажет, если не отец?
Алкес склонил голову:
- Я понял тебя, отец. А насчет Каабы не могу ответить
сейчас. Хочу все обдумать один, и, если можно, мы поговорим об этом немного позже.
Он хотел идти и выжидательно смотрел на отца, не зная, отпустит он его или задержит.
Кансав угадал мысли сына.
- Сейчас отпущу. Мне хотелось бы попросить тебя...- голос князя стал совсем ласковым, он подчеркнул слово "попросить".- Ты уже дома и, пожалуйста, говори по-бжедугски.
- Прости, отец, шапсугский говор пока мне привычнее, но я буду следить за собою. Твоя просьба для меня - закон.- Княжич снова взглянул на дверь.
- И еще,- задержал его князь,-¦ на тебя жалуются, что ты дружишь с тфокотлями, привечаешь конюхов. Так ли это?
- Мерзабеч пожаловался? - вопросом на вопрос гневно откликнулся княжич.
- Мерзабеча остерегайся,- любуясь сыном, предупредил князь.- Мерзабеч - поганый пес. И хоть мы дали ему звание уорка, держи его от себя подальше. Пока его держишь в узде и манишь пряником, он не укусит.

ГЛАВА ВТОРАЯ I
Прошел год после того, как Алкес вернулся в отчий дом, а у Шеретлуковых все скучали по княжичу, всем казалось, будто кого-то в доме не хватает. Правда, весной, как всегда, было очень много работы, поэтому времени для размышлений и грусти оставалось мало...
Клонилось к закату лето. После полуденного зноя с гор тянуло прохладой. По сравнению с прошлым годом на усадьбе Шеретлуковых больше скирд сена. Возвратившись в прошлом году из Бжедугии, Наго расширил скотный двор почти вдвое; пригнал с собою много скота.
С самого утра, целыми днями Наго осматривал горные пастбища. Заприметил место, где стояли невывезенные стога, и соблазнился мыслью перевезти их ночью, тайно, к себе во двор. "Все, что плохо лежит, Мос,- подумал он, воровато оглядываясь по сторонам,- не с меня это началось и не мной кончится, а упустить добро - грех".
Наго смутно сознавал, что грех-то как раз и заключается и обратном, но всячески старался заглушить свой внутренний
голос: "Если я не возьму - обязательно возьмет другой. И каким же дураком после этого буду выглядеть я!"
Наго не хотел выглядеть дураком. Дурак тот, кто ничего не имеет, он же, слава аллаху, имеет все и хочет иметь еще больше. И скотину он пригнал не только из-за мяса, разве семья его голодает? Дороже всего кожа, которую он получит. Если есть кожа, всегда можно приобрести порох, ткани, даже соль. Приобретешь - и возвысишься над теми, у кого этого нет. Если достаточно зарядов для ружья и пистолета, заставишь прийти с поклоном гордеца, поставишь на колени любого, все тебя боятся. Торговцы из Турции сами придут в дом, только скажи, что у тебя много кож. А чтобы их было много, нужно много скота, скоту же, как известно, необходимо хорошее сено. Побольше сена. Стало быть, нечего доброй копне оставаться под открытым небом...
Тфокотли, с утра хлопотавшие на усадьбе Шеретлуковых, удивились, что хозяин так быстро вернулся. Увидели его и засуетились. Чаще, энергичнее застучал топор дровокола, женщины, возившиеся у котла, подобрали подолы и скрылись в доме, разбежались на всякий случай мальчишки. Только старый пес продолжал спокойно грызть большую воловью кость да красный петух с достоинством прогуливался по двору.
Наго торопливо прошел в комнату жены. Вслед ему метнулось несколько пытливых и осторожных взглядов.
Хагур и Тхахох удивленно переглянулись. Не к добру это, подумали они, провожая взглядами Наго, не то чем-то озабочен, не то растревожен хозяин.
Из приоткрытой двери доносился негромкий стон - это Дарихат драла за косу и била свою служанку.
- Ну, что там случилось? - сердито крикнул с порога Наго. Дело не в том, что Дарихат бьет слабенькую девушку, пусть бьет, если ей хочется, но зачем же столько шума?
Дарихат, в ночной сорочке, распатланная, рассвирепевшая, показалась ему отвратительной. "Ведьма, чистая ведьма",- подумал Наго и топнул, но жена не обратила на это никакого внимания. Разжиревшая и злая, она уже задыхалась, но не переставала колотить служанку по голове.
Окончательно разозлившись, Наго крикнул:
- Прекрати ты это! Прекрати!.. Я сейчас вернусь... Чтоб тихо было!
И он почти выскочил из дома. Чтобы унять свой гнев, хотел ускакать в поле, но только вдел ногу в стремя, как подошел Тхахох:
- Наго, это же позор, что творится в покоях госпожи! Как ты можешь допускать такое?
- А тебе что за дело?! - громыхнул Наго и с трудом сдержался, чтобы не ударить тфокотля.
- Как? ! - удивился Тхахох.- Разве девочка, которую истязает Дарихат, не человек, разве ее не жалко?
Наго не выдержал и взорвался:
- Скоты вы все! Распустили вас, собачье отродье! - замахнулся кнутом.
Тхахох, наливаясь кровью, схватился за кнутовище.
Неизвестно, чем бы это кончилось, если бы рядом не оказался Али-Султан: он стал между ними и перехватил руку Тхахоха.
В это время подошел Хагур.
- Не дело это,- сказал он. И непонятно было, к кому обращены его слова и кого он осуждает - то ли друга, то ли хозяина.
Наго оскорбляло не только и не столько то, что тфокотль вмешивался не в свои дела, а то, как бесцеремонно он это делал, обращался к хозяину без всякого почтения.
- Тхахох и ты, Хагур,- бросил он слугам,- не смейте меня называть "Наго". Разве мы дети одной матери? Называйте меня зиусханом. Слышите - зиусханом! И не только меня, но и Мосго сына. И внука тоже так будете называть!
Тфокотли молча ушли.
- Ты куда собрался, отец? - спросил Али-Султан. Наго ничего не ответил. Вскочил в седло и тронул коня,
легкой рысцой направляясь в сторону гор. Али-Султан, подтянув подпругу, отвязал свою лошадь, догнал отца и поехал с ним рядом.
Потускнели, будто полиняли от жары небеса, стали легкими, высокими. Поблекли листья на деревьях, таинственными, тревожными голосами шептались о чем-то неизбежном и скором.
Шелестела листва, молча ехали всадники.
Наго спешился, пустил коня пастись на поляну, а сам сел на корягу, которая свесилась над быстрой горной речкой.
Такими же, что и листва, таинственными голосами шептались бежавшие мимо волны. Будто знали то, чего не знает ни Наго, ни Али-Султан, стоявший рядом с отцом.
Вокруг - ни души.
Отец и сын так долго молчали, что молчание стало тягостным. Али-Султан знал, что именно сюда приезжал отец, когда бывал во гневе или чем-нибудь озабочен.
Не нравилось юноше это место. На первый взгляд оно может показаться даже красивым: река, поляна, горный лес. Но потом взгляд упрется в высокий, суровый берег. Трухлявые пни сползают до самой воды. Мрачное ущелье. Сырое и узкое. Над ним постоянно клубится пар, словно ущелье тяжело дышит. Птицы огибают это место, крутыми разворотами меняя направление полета, словно пугаясь ущелья, его мрачных скал. Даже кусты орешника рядом с угрюмыми валунами кажутся ожившими сторукими существами, которые грозятся каждому, кто к ним приближается, грозятся схватить и утащить в свое логово.
Али-Султан присел на край коряги рядом с отцом.
Наго сидел неподвижно, смотрел на быстрое течение реки.
- Хагур и Тхахох могут подумать, что мы их испугались,- сказал Али-Султан.
Наго продолжал смотреть в воду. Перед глазами снова встала жена, избивающая девочку. Не раз видел он такие сцены, но до сих пор слуги не вмешивались в дела его дома, в дела Дарихат. Молчали.
Молчали...
У-у, как гневно посмотрел на хозяина Тхахох! Был похож на дикого чернорогого быка, если бы мог, наверно, втоптал бы Наго в землю, растерзал... Наго вспомнил, что выменял Тхахоха за один пистолетный заряд, когда Тхахох был еще совсем мальчишкой. Вспомнил и пожалел, что сделал это. Выменял мальчишку за пистолетный заряд. В этом почудилось что-то нехорошее, предостерегающее.
У-у, как горели сегодня глаза у Тхахоха!
Раньше-то он был послушным. Только намекни, и уже все понял, тут же берется за дело, тут же спешит выполнить распоряжение хозяина. Что же произошло? Или он забыл, что вырос и стал мужчиной в доме Шеретлуковых? Тхахох так нравился Наго, что он сделал его свободным, вольным крестьянином, но теперь!..
- Что же ты молчишь, отец? - удивился Али-Султан.
- Правду ты сказал, не надо было так поспешно уходить со двора, а то ведь и в самом деле подумают, что мы испугались и убежали от них. Но ты-то знаешь, твой отец никогда не был трусом, он никогда не уходил битым.
- Верно, отец, ты всегда умел постоять за себя, за нашу старинную фамилию,- с гордостью сказал Али-Султан.- Твой сын будет достоин своих предков, но нельзя же оставлять безнаказанным хамство этих скотов. Надо сделать так, чтобы
ппредь они не смели поднять головы, не смели возвысить голос в присутствии хозяина.
- Но и ссориться с ними из-за пустяков, как твоя мать, тоже нельзя,- возразил Наго.- Эта женщина не хочет меня слушать, будто я уже не хозяин в доме. Ей надо носить шапку, а не шаль. Ей хочется быть великой княгиней, как Тлятаней Хаджемукова!
Али-Султан часто вспоминал Алкеса и тосковал по нему, как по родному брату. Но ведь они не были братьями: Алкес - княжеского рода, и, хотя сам он этого никогда не подчеркивал, происхождение давало себя знать, даже против его воли.
Наго понял, о чем подумал сейчас сын, и в нем проснулась обида и за него, и за самого себя:
- Думаешь, Хаджемуковы появились на свет князьями? Разве они богаче нас? Мы не князья только потому, что у шапсугов вообще нет князей. Это несправедливо. Княжеское звание украсило бы наш род, и тфокотли стали бы куда смирнее и податливее, чем сейчас. А если бы они были смирнее, спокойнее стало бы на нашей земле.
- В Абадзехии тоже нет князей...
- Куда им, этим бородатым дикарям! - пренебрежительно отозвался Наго.- Им бы только драться, грызться, как собакам за старую кость. Это они умеют. А нам, родовитым и богатым, нельзя без титула. Мы с тобой должны добиться княжеского достоинства. Первыми в нашем роду, первыми в Шапсугии.
Отец и сын помолчали.
- Тфокотли тоже не все одинаковые,- продолжал свою мысль Наго.- Одних, обласкав, надо приближать к себе, других гнать подальше, держать в крепкой узде. Здесь нужен ум и чутье. Как я жалею сейчас, что грубо обошелся с Анзауром Ахеджаком, когда ты палкой перебил ногу его сынишке. Вместо того чтобы тебе дать подзатыльник, я сделал Анзаура своим врагом. А потом и сын его подрастет, думаешь, простит нам с тобой? Правильно говорят в народе: посеешь ветер, пожнешь бурю. Мне сказали, что Ахмед Шепако лечил маленького Ахеджака и поминал нас недобрым словом. А слово это услышали другие и понесут его дальше. Помни, сын, нельзя допускать, чтобы о тебе гуляла недобрая молва.
- Нужно укоротить язык этому Шепако,- сердито сказал Али-Султан.- Подстеречь его в лесу и поговорить с ним по-мужски.
- Он силен, как бык. Кроме того, у него еще слава костоправа, а слава в одиночку не ходит. Ахмед никогда не бывает
один - с ним вечно какие-то спутники, друзья. Запомни это и будь крайне осторожен. Возьмись лучше за Хагура. Этому надо укоротить не язык, а голову, он хоть и молчалив и язык его безвреден, но хитер и дерзок. Ахеджаки приблизили его к себе. Для начала надо помириться с ними.
Али-Султана передернуло: неужели отец не понимает, что не может он идти на поклон к мужикам? Это все равно что плюнуть себе в глаза.
- Я не пойду к ним мириться,- решительно возразил Али-Султан.
Наго посмотрел на него долгим, пристальным взглядом. Он очень хорошо понимал сына, но понимал и то, что это нужно сделать для его же пользы, для всех Шеретлуковых. Он согласно покачал головой, устало улыбнулся...
У него созрел, как ему подумалось, интересный план...
В один из вечеров, в час, когда солнце висело над землей так низко, что его, казалось, можно было потрогать, тфокотли собрались поговорить о новостях, посудачить.
Али-Султан подъехал верхом ко двору Анзаура Ахеджака, где беседовали тфокотли, ведя в поводу оседланного скакуна.
- Зачем он ведет оседланного коня? - спросил кто-то.- Может, случилась какая-нибудь беда?
- Нет! - догадался другой.- Это шалопай Шеретлуковых привел коня Ахеджакам, чтобы помириться с ними. Иди, Анзаур, встречай гостя.
- Чтоб он сгинул, этот гость! - воскликнул Анзаур.- Не нужен мне ни он сам, ни его конь. Видишь, чем хочет расплатиться за страдания, которые перенес мой мальчик.
Али-Султан шел неторопливо, даже настороженно. Он знал, что среди тфокотлей находится и Анзаур, знал, что тот, как велит, обычай, должен выйти ему навстречу, а он все не выходил, и это задевало самолюбие Али-Султана.
Хагур улыбнулся:
- Мучения, которые сейчас испытывает хозяйский сынок, стоят целой сотни коней. Лучше сломать ногу, чем оказаться в его теперешнем положении. Иди, Анзаур, бери коня. Что тебе жалко богатства Шеретлуковых? Дают - бери, не дают - отбери!
Все рассмеялись.
Видимо, Али-Султан догадался, что смеются над ним, и отвернулся. Щеки вспыхнули от обиды.
Неохотно, будто повинуясь чужой воле, отошел Анзаур от плетня и направился к Али-Султану.
II
На землю опустилась ночь. Черная, густая. Как шатер, натянула небеса, украшенные звездами. А луны еще нет, она взойдет позже.
Тишину ночи изредка нарушала печальным криком птица. О чем она кричала? Неведомо. Но в ее крике слышались такая тоска и боль, словно кричала, жаловалась чья-то душа, для которой нет убежища на этой земле в эту темную безрадостную ночь.
По полевой дороге волы медленно тащили телегу. С каждым шагом явственнее ощущалась прохлада леса, его пряные запахи.
Тянулась и тянулась дорога.
Сонно брели волы, только метались из стороны в сторону их хвосты да бодали тьму рога. Вот уже миновали и поля Шеретлуковых, ехали старой заброшенной дорогой, держась вдоль опушки леса. Вчера эта дорога, которой Наго привел Хагура к трем стогам сена, была вроде короче. Наверно, потому, что вчера они прискакали сюда на рысаках, а сегодня ползли на волах. Конь по сравнению с волом все равно что летящая пуля - с ползущей по небу тучей.
Крестьяне ехали в тягостном молчании, словно на их настроение влияла эта мрачная, темная ночь, тоскливый крик птицы.
- Мы едем по земле племени гуаев,- заговорил Тхахох. Обычно нетерпеливый, порывистый и словоохотливый, на этот раз он был сдержан, угрюм. Он неторопливо достал кисет, высек ловким ударом из кремня искру и раскурил трубку.- Сено, за которым мы едем, Шеретлуковым не принадлежит.
- Не знаю, чье это сено. Наго говорил мне, что купил его,- ответил Хагур.
- Отдал за него жеребца,- язвительно заметил Тхахох. И они невесело засмеялись.
- Соврать умно и то лень. Дался ему этот жеребец... Если сено куплено, почему мы должны перевозить его с луга в воровское время? Вот поймают нас гуаи, отберут волов да еще и бока намнут, плетками отхлещут.
- И правильно сделают,- согласился Тхахох.- Это было бы справедливо. Но есть ли в мире справедливость? Ты видел ее? Я - нет. Правда, прожил пока еще не так много, но я знаю стариков, спрашивал у них, и они ответили, что тоже не видели, будто ее и вовсе нет на белом свете... Грустно это -
дожить до седых волос, умереть, не дождавшись счастливых дней, не увидев справедливости. Неужели все счастье на земле предназначено только родовитым?
- Родовитые тоже не один мед пьют. Есть у них и свои заботы, и свое горе, и свои беды,- нехотя откликнулся Хагур. Он понял, куда вел разговор Тхахох, и не хотел продолжать его. В памяти слишком живо было недавнее столкновение с Наго, все еще горячила кровь бессильная злость. А злость - плохой советчик.
Но упрямый Тхахох все-таки гнул свою линию и снова заговорил о Шеретлуковых.
- Не надо было тебе меня сдерживать, пусть бы и моя палка прошлась по спине хозяина, как плетка его жены гуляла по спине бедной девочки Акозы. Нельзя смиряться, когда тебя оскорбляют. Даже когда оскорбляют не тебя, а слабого, беззащитного человека, нельзя стоять в стороне. Сказать по правде, мне непонятно твое поведение. Я знаю, ты не трус, но если бы я не знал этого, назвал бы трусом.
Хагур только печально усмехнулся на запальчивые слова Тхахоха. В самом деле, что могли сделать он или его друг, действуя в одиночку? Нет, Шеретлуковых голыми руками не возьмешь, на их стороне власть, сила. Они скрутят тебя в бараний рог, для них это просто, потому что за их спиной все родовитые семьи Шапсугии, богатеи Абадзехии, сам великий князь Бжедугии. А за плечами тфокотлей только ненависть к ним. Вот если бы все тфокотли собрались вместе и в один голос сказали свое слово! Услышанное всеми, оно имело бы силу. Но каждый тфокотль живет сам по себе. Тот, у кого нет лошади, хочет ее приобрести. У кого есть - хочет вторую, а на чужое горе сил не хватает.
Хагуру вспомнилась его собственная беда. Ему исполнилось всего пятнадцать лет, когда погиб отец. Это было дело рук богатеев Абатовых. Об этом говорили в ауле - плыл испуганный шепоток от очага к очагу. Плыл низко, как тяжелые дождевые тучи. Давил и еще ниже пригибал и без того согнутые горем материнские плечи.
В ту ночь, когда отца нашли на дороге мертвым, Хагур, узнав об этом, пробрался во двор Абатовых и поджег скирды сена. Яркое пламя весело выплясывало, поднявшись к небу, и освещало землю и дрожавшего от страха подростка.
Когда из аула сбежались на пожар люди, он, маленький, юркий, отполз в сторону, а затем бросился наутек. Казалось, не бежал, а летел, гонимый полыхавшим пламенем, гулом людей, ржанием испуганных лошадей. Он убежал далеко в лес и,
сломленный усталостью, пережитым, уснул под кустом на сырой земле.
Проснулся, когда уже высоко поднялось солнце и громко пели птицы.
Ветер ласкал ветви деревьев, шептался с ними.
Мальчик успокоился душой.
Ему захотелось есть, и он пошел домой.
Лесом, лесом.
Но хитро переплетенные тропинки кружили его, увлекали дальше от дома и наконец совсем сбили с дороги. Лес становился все темнее и мрачнее. Птицы уже не пели, а, казалось, зловеще кричали.
Пни и корни деревьев цеплялись за ноги.
Наступила новая ночь, и опять уставший беглец уснул под открытым небом, под звездами, которые смотрели на него сквозь листву деревьев.
И снова пришло утро.
Он решил идти прямо на солнце, ведь в ауле, где остались его братья и мать, солнце светило ему прямо в лицо. И он пошел на солнце, питаясь ягодами, кореньями и орехами.
Долго шел и оказался в бжедугском лесу. Там он встретил такого же, как он, скитальца, но то был взрослый человек.
Они остались жить в лесу и прожили вместе год.
Мужчина, с которым жил Хагур, был молчаливым и грубоватым на вид человеком. Он много видел в своей жизни горя и зла - они отучили его улыбаться и радоваться миру. Иногда он рассказывал подростку сказки, в которых всегда побеждало добро... Он не умел приласкать его, и, может быть, сказки или грустные, протяжные песни, которые он пел, и были своеобразным проявлением его отеческих чувств. А потом их выследили княжеские байколи. Они схватили и увели друга Хагура неизвестно куда.
Подросток успел спрятаться и, когда стихли вдалеке грозные крики и топот лошадей, побежал следом. Пытался найти своего старшего товарища, но это ему не удалось. Он обошел много аулов, батрачил у разных хозяев.
За эти годы вытянулся, возмужал.
Вместе с ним выросла тоска в его сердце. Она и погнала на родину. Хагур нашел мать и братьев. Они ушли от Абатовых и стали жить и работать в ауле Наго Шеретлукова.
Вскоре Хагуру исполнился двадцать один год, а пережитого горя, унижений хватило бы на три жизни.
- Я испытал столько бед, что худшего для себя не жду,-
сказал Хагур.- И если в Мосм сердце остался страх, то не за себя, а за других. За тебя и тебе подобных.
Хагур никому не рассказывал свою горестную историю, держал ее в тайниках сердца. Работал он пастухом, угонял скот подальше от людских жилищ, и там, на вольном просторе, у него зрели мысли о человеческой доле, о несправедливости жизни, о счастье. Прошло время раздумий, сомнений и надежд на лучшее, и Хагура стало тянуть к людям. Он искал с ними встреч, подолгу беседовал.
Но Тхахох об этом ничего не знал, даже не догадывался, поэтому порой им было нелегко вместе, как двум волам в одном ярме, которые тянут его в разные стороны.
- Я знаю, ты не трус, но если бы не знал этого, то обязательно назвал бы тебя трусом,- повторил Тхахох.- Ты предлагаешь терпеть издевательства?
- Я предлагаю не горячиться и не делать в горячке глупостей. Глупое мужество - это вовсе не мужество, оно хуже трусости. А у тебя, слава аллаху, не только шапка, но под шапкой есть еще и голова.
- Не горячиться?! -вспылил Тхахох.- Ты думаешь, что у меня нет сердца. Скажи, чего хорошего я могу дождаться, покорно подставляя спину под хозяйскую плетку? Наго только и ждет покорности, только ее от нас и добивается. Скотина и та брыкается, если ее угостить плеткой. И голова дана человеку не для того, чтобы он тихо-мирно превратился в бессловесное животное. Нет, Хагур, видно, нам с тобой не по пути. Можешь ехать дальше сам и воровать для хозяина сено, угодничать перед ним.
- Опомнись, Тхахох, что ты говоришь!.. Только бабе пристало трепать язык на ветру, а ты джигит. Не поедешь за сеном ты, Наго пошлет другого, и все равно будет так, как решил хозяин. Я много думал обо всем этом, и мне кажется, правда на Мосй стороне.
Тхахох ничего не хотел слушать. Он соскочил с телеги, взял свои вилы и решительно зашагал назад.
- Вернись, я тебя прошу! - позвал его Хагур. Но Тхахох даже не оглянулся.

III
Люди не часто видели Дарихат веселой, но сегодня она проснулась с улыбкой на лице.
Что случилось? Может, Шеретлуковы справляют свадьбу своего сына? Или одна из кобыл принесла сразу трех жеребят?
Нет, ничего особенного не случилось в этот будний день, но почему легко и проворно бегают служанки, поют во весь голос птицы, даже старый петух прокричал свое "ку-ка-ре-ку" задорно и по-молодому?
Очень просто: у хозяйки дома - хорошее настроение.
Сам Наго поднялся рано. Оделся, стараясь не шуметь. На цыпочках прошел через комнату.
Дарихат наблюдала за мужем, чуточку приоткрыв глаза. В узкие щелочки глаз она видела всю его осторожно двигавшуюся фигуру. Поймала на себе его ласковый взгляд и крепче зажмурилась. В душе родилось такое чувство, будто она - невеста и вся жизнь, все счастье - впереди.
Едва Наго закрыл за собою дверь, в спальню пришла Акоза. Она осторожно расчесала, а потом заплела длинные косы госпожи, принесла ей на завтрак любиМос кушанье.
Дарихат села к столу и с удовольствием ела, макая теплый свежий хлеб в мед, смешанный с маслом.
Потом вышла на порог и стала любоваться дальними горами в белоснежных шапках. Дарихат подумала, что ее красота сродни красоте гор. Белизна ее лица под стать белому облаку, а темневший вдалеке лес схож с черными дугами бровей.
Она села на скамейку под грушей и занялась рукоделием - вышивала серебром кисет.
Спелые янтарные груши качались среди листьев и, казалось, звенели от переполнявшего их сока, от солнечных лучей, игравших на их крутых боках.
Созрели груши, значит, кончилось лето.
И лето Дарихат тоже клонилось к закату, как когда-то закатилась юность. Но разве новая пора жизни менее прекрасна? Правду говорят старые люди: красив сад, когда он стоит в цвету, но цену этой красоте узнаешь только во время сбора урожая.
Легко было на сердце у Дарихат, даже петь хотелось. Да вот беда - все песни перезабыла. Когда-то у нее была мать, она пела ей хорошие песни. Но в памяти остался только ласковый материнский голос, а слова песен забылись. И Дарихат стала тихонечко напевать, подражая мелодии, которую слышала давным-давно. Сейчас ее можно было сравнить с большой сытой кошкой, что развалилась на солнышке и мурлычет от удовольствия. Но сказать этого некому - каждый занят своим делом. Поблизости находилась только Акоза, но разве ей могло прийти такое в голову.
- Поди сюда, девочка,- позвала томно Дарихат.- Посмотри, какие красивые узоры получаются у меня на кисете.
Акоза остановилась в недоумении, так на нее подействовало неожиданно мягкое обращение хозяйки. Особенно удивилась она слову "девочка", непривычному для ее слуха. Даже Хагур, случайно проходивший мимо, остановился от неожиданности. Он всегда задерживал шаги, если видел Акозу, так приятна была она его взору. Вот и снова поднялась в груди горячая, обжигающая волна нежности. И он почувствовал, как дорога ему Акоза, как боится он за нее, тут же вспомнил слово Тха-хоха "трус". "Разве трус боится за другого, чужого ему человека? - спросил он себя.- Трус дорожит только своей шкурой, а я рад отдать всю свою кровь по капле, только бы с этой девушкой ничего дурного не случилось..."
Акоза тем временем разглядывала узоры на кисете. В ее глазах было неподдельное восхищение.
Дарихат тоже смотрела на свою работу и радовалась. Но вот ее взгляд невольно поднялся с узорной вышивки вверх, скользнул по плечам служанки и остановился на лице. Сердце Дарихат вздрогнуло и мелко-мелко забилось: Акоза была красива, как это шитье серебром, как небо и горы, красивее своей госпожи! Раньше Дарихат этого почему-то не замечала. Видела возле себя покорную, боязливую замарашку - и вдруг!..
Белый свет померк в ее глазах, и она, уронив руки на колени, на минуту застыла в полной неподвижности. "Змею, змею пригрела на своей груди!" - неслышно шептали ее губы.
- Что ты понимаешь в красоте, вонючка?! - закричала тонким, противным голосом Дарихат.- Что суешься не в свое дело? ! Ты должна чистить котлы, пасти скотину. Скройся с моих глаз, бесстыдница, лентяйка! И, не жалея рук, хорошенько вычисти большой котел, а то он весь в саже. Пока будешь здесь болтаться, он и вовсе лопнет от грязи. Убирайся!
Акоза испуганно вздрогнула и почувствовала, что готова сквозь землю провалиться от стыда. Сердечко ее забилось как птица, нечаянно залетевшая в комнату и не находящая выхода. И тут же захлестнула обида: за что? Что она сделала плохого? Ведь хозяйка сама позвала ее и велела посмотреть вышивку!
- Чего же ты стоишь, дарМосдка? - истошно закричала Дарихат.
Хагур все это видел и слышал. Ему было обидно и больно за бедную, ни в чем не повинную девушку.
Придя в себя, Акоза рванулась с места, будто ее ветром сдуло.
Огромный двадцативедерный котел, к которому она направилась, был предназначен для праздников. Когда собиралась
не одна сотня гостей, в нем готовили жирный, остро приправленный перцем лилепс . Он был такой тяжелый и так оброс гарью, что даже крепкий мужчина не смог бы справиться с ним один, а эта девочка... Она стояла с трепещущими веками и чувствовала себя одинокой тростинкой в огромной, дикой степи. И вокруг никого, только злой ветер трепал ее и трепал, а огромный чугунный котел казался чудовищем, которое ей надо побороть.
Но как?
Опустив руки, прикусив розовые губки, она стояла в растерянности...
Неожиданно появился Хагур.
Он шел по двору прямо к ней. В глазах его было сочувствие, а ноги ступали по земле крепко и твердо, словно он здесь полновластный хозяин.
Акоза стала выделять Хагура из всех парней только этим летом, когда на усадьбе Шеретлуковых скирдовали сено. Он тогда чуть не упал со скирды, но каким-то образом удержался. Увидев, как он пошатнулся, Акоза инстинктивно бросилась к скирде, но чем она, худенькая девочка, стоявшая на земле, могла помочь этому дюжему парню, который находился на скирде?..
С тех пор он стал часто попадаться на ее пути. Слишком часто, но ей хотелось, чтобы это случалось еще чаще. Поймав себя на этом желании, она каждый раз краснела, пугалась, а забывшись, снова желала того же самого. Ей непонятно было, что с ней творится. Во всем это была тайна - волнующая и радостная.
Вот и сейчас, когда Хагур шел к ней, она ощутила глубокое волнение и ту таинственную радость, которая, казалось, летала вокруг и задевала ее своим белым крылом.
- Не грусти, Акоза.- Хагур выкатил котел из кучи золы.- Я принесу тебе воды, песку и меч, чтоб скоблить этот котел, будь он неладен.
Акоза повеселела. Ей даже показалось, что у нее много силы, что теперь она легко справится с котлом. Она потуже завязала платок на голове, засучила рукава линялого платья и принялась за дело.
Вскоое Хагур принес воду, потом песок и старый меч.
"Почему он так смотрит на меня? - испугалась Акоза.- Наверно, потому, что я такая замарашка. Да еще и руки оголила при мужчине. Бесстыдница, просто бесстыдница".
Лилепс - мясной суп.
- Скобли не спеша. Если тебе понадобится, я еще принесу и воды и песку,- улыбнулся Хагур, заметив, что Акоза прячет за спиной открытые выше локтя руки. Поняв, что она смущается, он старался не глядеть на нее, хотя это ему почему-то не удавалось. Он ушел.
Акоза чистила котел, старалась изо всех сил, а из головы не выходил Хагур. "Какой он внимательный, заботливый,- думала она.- И, не в пример другим, скромный. Иные мужчины откровенно пялят глаза, а Хагур..." Ее не обижал его взволнованный взгляд. "Мог и подольше посмотреть!" - неожиданно рассердилась Акоза, но тут же спохватилась, испугалась своих мыслей и оглянулась по сторонам, словно ее мог кто-нибудь подслушать. Поистине с ней творилось что-то необъясниМос.
Дарихат видела, как Хагур подходил к девушке, как он принес воду, выволок из золы котел, но все это прошло мимо ее сознания. Как все себялюбивые люди, она замечала только то, что непосредственно относится к ней, уверенно считая себя центром подлунного мира. Если и не всего мира - аллах велик,- то своего небольшого мирка в ауле уж точно! Дарихат не могла представить, что кроме нее кто-то может нравиться мужчинам, ведь она - красивейшая из женщин, госпожа. Многие до сих пор заглядывались на нее, а бывший жених Каздже-рий все еще страдает любовным недугом.
Вспомнив Казджерия, Дарихат представила его высокую, крепкую фигуру, его горячие, яркие глаза. И зачем только она пошла за низкорослого Наго, у которого даже усы жиденькие. Вот если бы над нею склонился Казджерий, щекоча ее щеки пышными усами, то... Представить до конца, что с нею было бы, Дарихат все-таки не смогла. Не посмела...
Слегка вспыхнув - не от смущения, которого давно уже не знала, а от тайных своих желаний, Дарихат снова принялась за кисет.
Наступит вечер, и они лягут с мужем в постель и, конечно, уснут не сразу. Наго любит перед сном поговорить. Поговорят они, поговорят, а потом она незаметно достанет из-под подушки кисет и покажет мужу. Наго любит подарки. Пусть даже пустячные. Он останется очень доволен кисетом и обнимет свою женушку, приласкает... Ну, а потом будет гладить ее пышные, распущенные на ночь волосы.
Рааве Дарихат хуже, чем эта девчонка в дырявом, заплатанном платьишке? Разве замарашка может сравниться с единственной дочерью родовитых Наурзовых. Как ее воспитывали, как холили! Пылинка, бывало, не сядет на белые руки. Служан-
ки убирали комнаты, одевали утром и раздевали на ночь, подавали еду и убирали со стола. В жаркие дни они стояли рядом с нею и опахалами освежали воздух.
Наго недаром обивал порог дома Наурзовых, он знал, что Дарихат принесет ему счастье. И конечно же надежда его оправдалась.
Но теперь хватит! Она перестанет рожать детей, поживет в свое удовольствие. Слава аллаху, сумела сохранить и красивую фигуру, и красоту лица. До сих пор выглядит невестой.
И ей захотелось посмотреться в зеркало, чтобы убедиться в этом. Кликнула Акозу и приказала принести зеркало. Заморское, в красивой серебряной оправе.
Акоза держала перед госпожой зеркало. Дарихат поворачивала зеркало и так и эдак, очень нравилась себе. Потом взглянула на Акозу и облегченно вздохнула: куда там девчонке до нее! Да она, плюгавая, и в подметки ей не годится.
- Ты можешь хорошенько держать зеркало? - прикрикнула Дарихат на девушку, но безо всякой злобы, а просто, чтобы показать власть и лишний раз унизить замарашку.
И опять испуганно вздрогнула Акоза от зычного голоса хозяйки.
Как нехорошо все устроено на земле! Синее, далекое небо одинаково щедро посылает всему живому и солнечный свет, и звездный. Для всех одинаково дует ветер, идет дождь или снег. А разве сама земля отдает кому-нибудь предпочтение, когда принимает в свое широкое лоно умерших? Почему же тогда страдает от обид и унижений Акоза, будто она не такая, как все, не такая, как ее госпожа? Разве у нее в груди нет сердца, чтобы чувствовать любовь и ненависть, разве ее тело меньше боится голода и холода, палящего зноя?
Почему же все так плохо устроено на земле, кто в этом виноват?
Хагур и Акоза стояли рядом у котла, когда во дворе появился Тхахох. Он въехал на кобыле, на которой ездили то. ько тфокотли. Шеретлуковы - каждый для себя лично - держали самых лучших лошадей.
Дарихат давно покинула место под грушей: налюбовавшись собой, она ушла спать и лежала сейчас в мягкой постели.
Тхахох был неприятно удивлен тем, что увидел Хагура рядом с Акозой, за которую он недавно пытался вступиться перед хозяином. Странно было и то, что двор пуст. Тхахоху никогда не удавалось остаться наедине с Акозой, здесь всегда кто-нибудь или работал, или просто болтался, а Хагуру смотри
как повезло - стоит с девушкой прямо посередине двора, и кругом ни души, будто они где-нибудь в лесу или в поле, так спокойно разговаривают. Но что нашли эти двое интересного и старом котле Шеретлуковых? Э, да они вовсе и не смотрят ни него, кажется, они видят только друг друга... Когда Дари-хат колотила Акозу, Хагор не вступился за нее, а теперь - поди ж ты! И Тхахоху стало обидно: почему не он рядом с девушкой, а этот всегда спокойный разумник? Ему захотелось, чтобы те двое наконец увидели его, и он так саданул кулаком и бок бедную кобылу, что она заржала.
Они повернулись к нему, а он сделал вид, что не замечает их, и повел лошадь к конюшне.
- Добрый день,- робко сказала ему вслед Акоза.
- Почему ты не идешь к нам? - спросил Хагур.
- А что, я тоже должен чистить котел? - разко ответил он, не оборачиваясь.
Но Хагур не обиделся:
- Слава богу, хоть так, но все-таки заговорил. Значит, у тебя есть язык.
Тхахоху показалось, что Хагур насмехается над ним.
- Нет у меня языка! - совсем рассердился он, но понял, что сморозил глупость, и смутился.
Хагур и Акоза весело рассмеялись.
- Он так всегда шутит,- успокоилась девушка.- Ты ведь знаешь, Мос, он любит пошутить, особенно с женщинами. Я не раз это замечала.
- И с тобой тоже? - выделяя слово "с тобой", спросил Хагур.
- И со мной.
Теперь, кажется, черная туча прошла над головой Хагура. Почему кто-то еще шутит с Акозой? Значит, она и ему нравится, значит, он может отобрать ее у Хагура? "Нет, я этого никому не позволю,- решительно сказал он себе,- я никому ее не отдам".
Акоза будто прочитала тайные мысли Хагура, они были ей очень приятны, и девушка ободряюще ему улыбнулась.
"Она улыбнулась мне. Одному. И я ни разу не видел, чтобы она улыбалась кому-нибудь из мужчин",- радостно подумал Хагур, и нежность к девушке захлестнула его.
Однако сколько же можно чистить этот котел? Он уже блестел, как медный.
- Отдыхай, Акоза, пока хозяйка спит. Отдыхай, ей все равно не угодишь.
- Я не осуждаю Дарихат,- Акоза опасливо посмотрела
на скамейку под грушей.- Такой уж она уродилась. Иногда мне бывает ее жаль.
Вот это да!
Забитая служанка, чья горькая судьба известна всему аулу, и вдруг жалеет свою деспотичную хозяйку!.. Как же это понимать? Неужели рабская покорность дается человеку от роду, как сила и гордость?
- Ей самой тяжело,- между тем продолжала девушка,- ей самой нет покоя, вот и мечется по комнатам. Все ей надоело: нарядные шали, платья, которых у нее чересчур много. Надоели муж, сын и дочь. Ей нечего делать, вот она и лезет везде, во все вмешивается. Я бы на ее месте с ума сошла от безделья.
- Перекормленная собака обрастает жиром и потом бесится,- резко перебил Хагур.- Это и произошло с Дарихат. И не только с ней. Но и они не рождаются такими. Эта мерзость к ним приходит со временем, с привычкой командовать, кричать на кого захочется, драться. Ведь они не встречают отпора, никто ни разу не поставил Дарихат на место, никто не отплатил ей той же монетой. Чего ее жалеть? Если она захочет - исполосует тебе спину, а то и совсем прибьет. А то продаст или подарит кому-нибудь, как овечку.
Услышав последние слова, Акоза испугалась. Она вспомнила, как недавно Дарихат говорила мужу, дескать, что-то давно к ним не показывались торговцы "живым товаром". Акозе не один раз приходилось видеть, как купцы вели через аул мальчиков и девочек. Они увозили их на побережье и там перепродавали чужеземцам. Какой бы горькой ни была жизнь, как бы ни били, ни оскорбляли, только бы не продали ее в рабство на чужбину. Не дай бог, не дай бог ее продадут! Не дай бог разлучат с родной землей, разлучат с Хагуром, она никогда не увидит его улыбки, не услышит голоса. Нет-нет, лучше умереть, чем испытать такое!
Погрузившись в тяжелые раздумья, Акоза замолчала, молчал и Хагур. А может, им просто хотелось постоять молча, но тишину нарушила Дарихат:
- Проклятые мухи! Нет от них никакого спасения! Я хочу спать и хочу, чтобы они не мешали мне. Проклятые мухи!..
Акоза, виновато и в то же время испуганно взглянув на Хагура, бросилась в дом выгонять мух, ублажать госпожу.
Хагуру до того стало обидно за Акозу, что он даже побледнел, заскрипел зубами.
Солнце медленно клонилось к закату. Вот и еще один день уходил из жизни - такой же, как все остальные дни. Одинаковые, будто братья-близнецы.
Хагур протер меч, которым они с Акозой чистили котел. Протирая, он, как ему показалось, ощутил тепло рук девушки. И такая тоска взяла, хоть плачь. Он повернулся и побрел по двору. Ему не хотелось встречаться с Тхахахом, никого не хотелось видеть.
Кончался день.
Кончалось лето.
Когда-нибудь окончится его жизнь.
А что будет дальше? Не знал Хагур. Да и зачем думать Об этом...
Хагур сидел в тени под скирдой. Хорошо здесь. Прямо перед глазами поднимается в небо вершина горы Пепау. Отсюда ее видно лучше всего. Она кажется живой, живущей своей особенной жизнью. Хагур наделял ее теми достоинствами, которые ему дороги в людях: гордостью, умом и великим терпением. Ведь горы стоят веками, обнажив под солнцем голо-пы, и только изредка какое-нибудь бродячее облачко овеет великанов прохладой.
Что значит человеческая жизнь, если солнцем и ветром разрушаются даже горы... Ну вот, опять его мысли уходят тропой печали. Он сердится, обрывает их и думает о Тхахохе. Как-то странно он себя ведет в последнее время: ходит хмурый, грубит. Правда, потом сам мучается.
Что с ним?
А Тхахох в это время томился мыслями об Акозе. Почему последнее время он беспрерывно думает о ней? Как это случилось? Раньше он проходил мимо нее, лишь иногда задевая шуткой. Но он любил пошутить со всеми, никого особенно не выделяя. И вдруг она стала центром его внимания, другие рядом с нею померкли, как меркнут звезды, когда всходит солнце. И такой же свет, как от солнца, стал исходить от этой де-иушки. Казалось, уйди она - и мир утонет во тьме.
Но вот рядом с нею стал Хагур.
Тхахох любит друга, не желает ему зла. Наоборот, если понадобится, отдаст все силы, всего себя, чтобы защитить его.
Все?
И Акозу?
Нет.
Только не это.
Между друзьями легла, зазмеилась трещина.
Она еще не так широка, еще можно было одолеть ее, еще не поздно подать друг другу руки, но Хагур повернулся к
Тхахоху спиной. Друзья - и в то же время соперники? Как сказать, отчего тяжело на сердце? Хагур сам должен догадаться.
В народе говорят: если два друга ссорятся из-за женщины, то оба недостойны называться мужчинами. Но что делать: мудрость мудростью, а жизнь жизнью, она богаче, шире и беспощаднее.
Конечно, думает Тхахох, Хагур красив, строен и силен, он умеет поговорить, добр сердцем и нравится Акозе, поэтому он, Тхахох, далек от Акозы. Так она хочет. Но как ему быть, как? Разве сердцу прикажешь? Ведь оно рвется навстречу счастью. Тхахох никогда и ничего не скажет ни Хагуру, ни Акозе.
Недоволен Тхахох Хагуром и из-за украденного сена, из-за того, что он чрезмерно осторожен в отношениях с Шеретлуко-выми, но главное - Акоза.
И Хагур обижается на своего друга за грубость, за то, что он оставил его одного на лугу. Правда, он не знал, что Тхахох не покинул его: спрятался неподалеку в кустах, а потом провожал до самого дома, оберегая от возможной беды. И об этом тоже Тхахох никогда никому не скажет, пусть аллах надоумит Хагура.
"Неужели я потеряю не только любимую девушку, но и доброго товарища? - горько спрашивал себя Тхахох.- Если это случится, я останусь как одинокое дерево и жизнь моя будет печальна".
Куда идти Тхахоху, у кого просить совета? Стук копыт вывел его из задумчивости - вернулся хозяин.
Вот он уже подъезжает к воротам. Кто-то идет его встречать. Неужели Хагур?
- Эй, вы! Бездельники! - сердито кричит Наго.- Вы что, спите, дарМосды?!
Наго любил, чтобы его встречали прямо-таки толпой, и, увидев, что в этот раз у ворот только один человек, рассвирепел и орал во весь голос.
Верно, встречать вышел Хагур, но он не раболепствовал перед Наго, вел себя достойно Это он сказал тфокотлям, чтобы не прерывали работы, не устраивали хозяину никчемной встречи, а хозяйский гнев взял на себя. Тхахох решил ему помочь, тоже вышел к воротам, пусть и на него покричит Наго.
- Али-Султан не возвращался? - все еще злился Наго.
- Его с утра нет,- скупо ответил Хагур. Наго налился кровью:
- Ты что? Не знаешь, как надо ко мне обращаться? Я же
велел вам называть всех наших родовитых, а значит, и меня - зиусханом.
Хагур молча, с едва заметной усмешкой смотрел в налитые кровью глаза Наго.
- Мы еще не привыкли к этому слову. Так скоро не при-выкнешь,- ответил Тхахох.
Наго был не так наивен, чтобы не понять Тхахоха, но ничего не поделаешь, наверное, он прав. Без толку ссориться с тфокотлями. Кулаками тут ничего не докажешь. Надо немного выждать.
- Если не привыкли - привыкайте,- понизил голос Наго,- я подожду. Я добрый, вы это сами знаете. И хочу, чтобы все мы жили в мире. Но я не стану ждать слишком долго!
В словах его прозвучала скрытая угроза. Тфокотли поняли это и ответили хозяину угрюмым, мрачным взглядом. "Надо бы еще помягче с ними. Пока мягче, а там..."
- Клянусь жизнью своего отца, Тхахох прав,- стал изворачиваться Наго,- конечно, человек не сразу становится на ноги, как появится на белый свет. Он многому должен научиться. Сначала сидеть, потом на четвереньках ползать, а уж с помощью аллаха поднимется и на ноги. Однако не только аллах, но и мы, старшие, у которых есть опыт, должны помогать вам. И мне все вы - дети. Если не я, кто же научит вас мудрости, добру? Вот я сказал вам слова, а вы обиделись на меня, но разве можно обижаться на отца, разве этого вы ждете от своих детей? Великий грех обижаться на отца, даже если он и поругает. Вы - джигиты, и мне обидно, что некоторых важных вещей не знаете. Почему, скажите мне, у бжедугов, у те-миргойцев есть князья, а у шапсугов нет? Разве аллах обделил их землями, пастбищами, скотом? Разве в Шапсугии нет мужчин, достойных носить княжеский титул? Если любишь свою родину, должно быть обидно, что в ней нет порядка, нет хозяина. Если не так - ты не сын своей земли. Вот и мне обидно за свою землю, я хочу гордиться ею, ее народом, его силой, честью. Я в первую очередь забочусь о благе всей нашей земли, нашей родной Шапсугии. Забочусь о вас, детях моих.
Замолчал Наго.
Осторожно обвел взглядом лица стоящих перед ним батраков, которые подошли, заметив, что хозяин о чем-то долго говорит с Хагуром и Тхахохом. Наго увидел, что одни смутились, другие смотрели на него настороженно, не понимая, к чему он клонит.
- Не смотри на меня так грозно, Хагур, я сказал чистую правду. А к тебе обращаюсь отдельно, потому что ценю твой
ум. Ты умный, ты должен меня понять... Князья есть у всех. Разве что у бородатых абадзехов их нет, но кто же будет брать пример с этих безбожников, позорящих древний род адыгов. Мы не должны на них равняться. Мы - шапсуги! Слава аллаху, с нами считаются, нас' уважают все племена адыгской земли, к нам с уважением относятся и заморские гости. Мы должны быть достойными своей славной земли, наших славных предков... А теперь довольно слов, расходитесь и подумайте. Потом еще поговорим, мы должны научиться понимать друг друга.
Никто из присутствующих не выразил ни одобрения, ни осуждения. Расступились, давая дорогу князю-самозванцу. Проводили его темными, недоверчивыми взглядами. Да и сам Наго придавал своим словам значения не больше, чем любым другим, брошенным на ветер. Ему бы только уйти, чтобы они не подумали, будто он испугался их. Когда набрасываются собаки чабанов, надо стоять смирно, иначе могут разорвать на куски. А тфокотли разве не собаки? Хуже собак! Последнее время Наго стал испытывать перед ними тайный страх. Из вчерашних мальчиков выросли на его усадьбе такие парни, что не моргнув глазом оторвут голову любому. Они уже сейчас готовы обнажить кинжалы. Как удержать их в покорности? Наго вспомнил хмурые лица. Вспомнил Тхахоха.
"Нет, Тхахох не опасен. Он слаб душой, его можно согнуть в дугу. А вот Хагур - враг! Кусачую лошадь не держат в табуне, Хагура надо куда-нибудь услать. Услать с глаз, пока не случилось беды. Если сделать его свободным крестьянином, дать ему лошадь, он, занявшись хозяйством, перестанет быть опасным. Ведь каждый прежде всего старается только для себя, хочет, чтобы был достаток в доме. Плевать ему на соседа. Надо хитростью, тихонько обезопасить себя, а не хвататься чуть что за плетку, как это делает глупая женщина Дарихат. Надо с ней поговорить, уж слишком она вспыльчива, как бы ей не поплатиться за это".
С этими мыслями Наго и вошел в дом.

IV
Наступил вечер.
Тихо в Бастуке и в других шеретлуковских аулах. Не шумят детишки, не гомонят женщины. Наступил час вечернего намаза.
Дома с длинными верандами, крытые осокой, потеряли
в сумерках свои очертания и выступали в серой мгле вечера как призраки. Слабо мерцали в окнах коптилки, разливая жидкий, болезненный свет,
По одной всплывают звезды в высоком небе. Разгораются все ярче, но не могут рассеять ночную мглу.
Вот и гора над аулом стала совсем черной, положила на землю такую же тень. Все замерло в ауле. Слышится иногда храп скота в загонах, изредка прокричит филин и снова надолго затихнет.
Кончился трудовой день, пришла пора подумать о боге, о душе... Эффенди Шалих торопливым шагом, словно боясь опоздать, подошел к мечети, построенной Шеретлуковыми после возвращения из Бжедугии.
Пока у двери не было ни одной души.
Высоко и тоскливо вздымался к небу минарет. Тяжело было на душе у эффенди: он стоял один перед богом, и бог будто спрашивал его, где же остальные слуги царя небесного.
Хотел эффенди пожаловаться аллаху, хотел рассказать, как трудно ему уговаривать упрямых тфокотлей ходить в мечеть. Родовитые и несколько свободных зажиточных крестьян явятся, конечно, сами, как обычно. Но Шалиху хочется, чтобы на молитву приходили все взрослые мужчины аула, чтобы ни один человек не оставался без милости божьей, который конечно же одинаково любит и богатых и бедных. Правда, богатых намного больше. Кто построил такой красивый дом аллаху? Шеретлуков. Кто больше жертвует на божьи дела? Шеретлуковы и другие богатые люди. А что возьмешь с голытьбы? За душой ни гроша, а гордости хоть отбавляй! Каждый из этих голоштанных думает, что обойдется сам по себе, без бога. А того не понимает, что гордость от лукавого, который хочет их погибели, радуется их грехам. Почему они не слушаются его, эффенди, посредника между богом и простыми смертными? Шалих доволен одним-единственным тфокотлем - Анзауром Ахеджаком. Тот не пропускает ни заутреню, пи обедню, ни вечернюю молитву. Молится горячо и искренне. Он, видимо, всем сердцем принял и поверил в аллаха. Да продлит аллах ему дни!
Эффенди достал серебряные часы, которые бережно носил и кармане, поиграл цепочкой. В темноте стрелки все равно не увидишь, не разберешь, сколько они отсчитали часов и минут. А откуда тфокотлям знать, сколько сейчас времени? Ведь ни у кого из них нет часов.
И все-таки эффенди не обижается - приятно служить богу,
приятно за эту службу иметь нечто вещественное, а не только слова благодарности, звук которых легко тает в воздухе.
Шалих вспомнил поездку в Бжедугию. Вот где поистине рай. Все жители аула Туабго вместе с великим князем возносят к богу молитвы. Когда же настанет такое время, чтобы вся Шапсугия повторяла за своим эффенди слова, обращенные к аллаху? Доживет ли он до этих благословенных дней? "Но если доживу,- думал Шалих,- значит, на небе зачтут мои добрые дела. Разве мало я положил труда, разве мало посвятил времени для обращения язычников в мусульманскую веру? Трудно мне одному, но видит бог, я не ропщу и не требую лучшей доли, хотя требования были бы вполне справедливыми. В мечети аула Туабго пол устлан коврами, там удобно и мягко преклонять колени перед богом. Не-ет, видимо, я все-таки мало старался, и поэтому дом божий у меня такой бедный. Разве аллах не заслужил хорошей мечети, богатых ковров в нашем ауле, а вместе с ним и я, ибо я здесь-его уста?"
Однако пора открывать двери, вот-вот начнут собираться правоверные.
Первым, как всегда, показался Анзаур.
- Салам алейкум, эффенди!
- О, алейкум салам! - обрадовался Шалих. Ему очень понравилось, что к нему обратились с мусульманским приветствием.- Ты пришел раньше других, сын мой, аллах тебе этого не забудет. Мы ведь с тобою сегодня виделись?
- Не виделись, эффенди. Я был сегодня у гуаев.
- Как дела у гуаев, божьей милостью?
- Хорошо. В этом году у них богатый урожай.
- Это аллах им так щедро помог,- важно сказал Шалих.
- Я этого как-то не заметил,- живо возразил Анзаур,- а мозоли на их руках я видел.
- Мозоли тоже посылает аллах. Разве ты им не говорил об этом?
- Клянусь, говорил! Но они не стали меня слушать. А хозяин дома наступил мне под столом на ногу и заставил прекратить разговор. Сказал, что, если я не замолчу, они сделают со мной то, что сделали со своим эффенди.
- Что такое они сделали с ним? - испуганно спросил Шалих. У него даже руки задрожали и сердце заколотилось.
- Рассказывают, его, связанного, посадили на осла, лицом к хвосту и привязали к хвосту дохлую кошку,- обстоятельно доложил Анзаур.
- О мой аллах! Да пребудет со мной твоя добрая воля, твоя милость! - воздел руки Шалих.- Сделай злого добрым,
а доброго расположи ко мне. Когда небо упадет на гуаев, они поймут, что жили во грехе, будут стонать, будут просить защиты. Но, аллах, не вздумай сжалиться над ними. Разве можно жалеть разбойников, которые оскорбляют служителей неба! Плохо тогда придется гуаям, весь скот у них погибнет, вся земля их потрескается от страшной жары, умрут их дети, | жены не смогут рожать детей. И род гуаев кончится на земле. И не только гуаев - так будет со всеми, кто посмеет ослушаться небесного отца и поссориться с ним!
Анзаур выслушал длинную речь Шалиха молча, опустив очи долу.
Эффенди говорил с таким жаром, что бедному тфокотлю стало страшно. Он не раз ездил к гуаям, среди них были его друзья. Он видел там славных детишек, красивых девушек, видел добрых старых матерей, которым эффенди грозил божьей карой. "Неужели аллах так обидчив и мелочен? - засомневался Анзаур.- Пусть он накажет виновных, но зачем же губить ни в чем не повинных ребятишек, добрых, честных людей?" Подумал так Анзаур, но ничего не сказал эффенди, промолчал.
А Шалих тем временем взобрался на минарет и, взявшись за мочку уха, стал призывать правоверных к молитве.
Как только раздался протяжный козлиный голосок божьего слуги, в разных местах аула ему дружно отозвались собаки. В верхней части селения это завывание раздавалось глуше, а ближе к мечети - отчетливей и тоскливей.
И вой собак, и голос Шалиха подействовали на Анзаура возбуждающе. Чувства его так обострились, будто он хватил добрый рог крепкой бузы. Но если буза веселит и гонит прочь печаль, то здесь получилось наоборот: сердце его тоскливо сжалось, настроение упало.
В небе, хранящем свои вечные тайны, мигали звезды.
В ауле тоже все как будто напряглось в ожидании чего-то неведомого и страшного.
- Меня тяготит этот вечерний намаз,- сказал Наго, услышав призыв к молитве.- Этот эффенди так кричит, будто хочет накликать на нас беду. А как жутко воет собака! Слышишь? Интересно, чья?
- Не к добру, не к добру этот вой,- испуганно вздрогнула Дарихат, отодвигая таз с водой, в котором омыл ноги ее муж.- Кажется, воет собака соседей. Семь дьяволов ей в глотку, чтобы она подавилась! Дай только дожить до утра, я угощу
проклятого пса хлебом с иголкой. Уж я это сделаю обязательно, можешь не сомневаться.
- А как насчет других собак? - усмехнулся Наго.- Хватит ли у тебя на всех иголок?
- Ты смеешься надо мною?! - вспылила Дарихат.- Хватит! И для тебя одна останется!..
- Остынь. Я шучу... Я думал, ты улыбнешься, а ты рассердилась.
Дарихат недоверчиво посмотрела на мужа, с сомнением покачала головой...
Очень не хотелось Наго идти в мечеть, но делать нечего - надо. Когда они с Али-Султаном подошли к мечети, там было уже довольно много людей.
Наго не удивился, увидев Анзаура, а вот что Хагур здесь появился - это удивительно. Он пришел первый раз, а все, что происходит впервые, рождает тревогу. Почему он пришел на вечерний намаз, если не приходил ни на утренний, ни на полдневный?
А Шалих обрадовался: будет ходить в мечеть Хагур, значит, за ним потянутся и его друзья-приятели, которых у него довольно много. Сбудется, сбудется мечта Шалиха: шапсугские тфокотли, как послушные овцы, пойдут за своим поводырем, за своим пастырем. И правильно сделают: разве рай господень уже перестал быть раем, местом вечного блаженства? Э-э, каждому хочется туда попасть!
Хагур и раньше пытался понять, что несет его землякам мусульманская вера? Как рассказывают в кунацких, темиргой-цы всей душой приняли ее, не отстали от них и бжедуги. В прошлом году Хагур был на празднествах у Хаджемуковых и видел своими глазами. Если другие адыгские племена приняли мусульманскую веру, то примут ее и шапсуги. От этого некуда деться, потому что все племена одного корня и судьба у них должна быть одна.
Хороши, а главное, привычны старые боги, которым поклонялись деды и прадеды, так зачем же менять их на нового, непонятного бога? Чем он лучше? Не-ет, новый бог - чужестранец. Он и говорит на чужом, непонятном адыгам языке, и живет очень высоко, попробуй до него дотянуться. Разве поговоришь с ним по душам, если не понимаешь его языка, если он недосягаем? Шеретлуковым, конечно, это сделать легче - у них есть золото, а аллах, оказывается, любит золотишко, совсем как богатые. Любит, чтобы ему строили боль-
шие дома, устилали их коврами. Он с Шалихом заодно, эффенди тоже очень любит ковры, ему не нравятся простые козлиные шкуры, брошенные на пол. Со временем, наверно, не понравятся и ковры, захочет чего-нибудь побогаче, порос -кошнее, может быть, серебра и золота.
Племя гуаев сопротивляется мусульманской вере. Хорошо это или плохо? Надо ли шапсугам брать с них пример? Даже Наурзовы и Абатовы не порвали до конца с прежними верованиями, хотя поклоняются и аллаху. Считают, наверно, что это выгодно. Ведь недаром говорят: ласковый телок двух маток сосет. Но разве можно служить одновременно двум господам? Это, пожалуй, может плохо кончиться, привести людей к ссорам, кровопролитию.
Когда зашли в мечеть для совершения намаза, эффенди стал впереди всех. Наго - по правую сторону от него, хорошо помня, что именно так становился во время молитвы великий бжедугский князь. А Наго хочется подражать ему во всем. Да будет аллах милосерден к Шеретлуковым за их старание, покорность и неустанные молитвы.
Али-Султан тоже находился в первом ряду и в точности повторял движения эффенди: то приседал, то поднимался. Слова молитвы Шалих произносил на чужестранном языке. Остальные должны были повторять их вслед за ним. Чужой язык и есть чужой. Язык ветра и тот куда понятнее: бушует, сердится, тихонько что-то нашептывает, ласкает...
Шалих между тем вскрикивал все громче, закатывал глаза, впадал в непонятное неистовство.
"Притворяется он или в самом деле так переживает? - подумал Хагур, наблюдая за Шалихом.- Если я не понимаю слов, как они могут тронуть мою душу? Если бы эффенди проповедовал по-шапсугски, я бы знал, почему Али-Султан так старается, что он хочет выпросить у аллаха. Такой человек, как он, ничего не будет делать бескорыстно, даже служить богу".
Наго вел себя сдержанно. Он достаточно хитер, чтобы не выказывать своих настоящих чувств. Он и аллаху их не выкажет, обязательно утаит, но сделает так, чтобы бог услышал именно то, что хочет сказать ему Наго.
Закончился вечерний намаз.
- Приходите завтра утром, обязательно приходите,- обратился к прихожанам Шалих,- я буду учить вас словам молитвы, не пожалею сил, и, когда будете знать молитвы наизусть, вы станете настоящими детьми аллаха, правовер-
ными мусульманами, на вас снизойдет господня благодать. Салам алейкум.
- Алейкум салам,- ответили вразнобой прихожане.
Наго возвращался домой более веселым.
"Я сделал благое дело,- думал он по дороге,- посетил мечеть, преклонил колени, стоя рядом с последним бедняком Мосго аула. Это ли не пример для подражания?"
Дарихат поджидала мужа, сидя перед зеркалом.
- Знаешь, дочь Наурзовых, кого я встретил в мечети? - спросил Наго, снимая пояс с серой черкески. И, не дожидаясь ответа, добавил: - Хагур приходил на намаз.
- О! - удивилась Дарихат.- Что бы это значило? Теперь, пожалуй, многие из наших тфокотлей станут ходить в мечеть и примут мусульманскую веру - у Хагура полно друзей. И не только в нашем ауле, по всей Шапсугии... Но скажи мне, Наго, за что можно уважать такого лодыря, разбойника и хама?
- Не знаю, что это может значить, но думаю, пришел он не случайно. Помнишь, я заставил Али-Султана отвести Ахед-жакам коня? Слух об этом разошелся по всем аулам. Доброе дело всесильно. Хагур это понял, и на наше добро ответил добром. Я так полагаю. А потом, совсем недавно я говорил с ним и другими тфокотлями о том, что меня следует называть зиусханом. И они, должно быть по совету Хагура, согласились с этим. Кому охота считать себя дикарем, у которого нет князя, нет всесильного бога? Каждый хочет думать, что он лучше другого. А я напомнил им о бородатых абадзехах, которые не верят ни в бога, ни в черта, у которых нет своих князей. Вот наши дурни теперь и стараются показать, что они не хуже других. Хотя, ты сама знаешь, разницы между абадзе-хами и нашими хамами нет никакой. Стадо скотов, и только...
Но Дарихат уже не слушала Наго, занималась постелью. Укладывая в изголовье большой деревянной кровати подушки, взглянула на мужа и тайком сунула под свою расшитый кисет. Хотела потушить светильник, но дарить кисет в темноте не хотелось. Наго должен хорошенько рассмотреть его, восхититься и... тогда Дарихат выпросит свое. Она знает, как сделать, чтобы мужчина не отказал в просьбе и выполнил все прихоти, все женские капризы.
Наго устало растянулся на супружеском ложе. Не хотелось ни говорить, ни двигаться. Но с чего это Дарихат так ласково гладит его плечи, заглядывает в глаза? Если ей нужно новое
платье, пусть скажет, к чему эти хитрости? И не обязательно в постели, когда ужасно хочется спать, а завтра утром.
- Нет, мой миленький, мне не надо нового платья,- угадав его мысли, продолжала ластиться Дарихат,- мне ничего не надо, у меня есть все. Я самая счастливая жена. Разве, имея такого мужа, можно просить у судьбы еще чего-нибудь?.. Твой кисет уже старый, и я решила подарить тебе новый. Посмотри, как я красиво расшила его серебром. Посмотри, мой дорогой!
Она достала из-под подушки кисет и не без гордости подала его мужу. Наго и вправду любил подарки. Тем более приятно, что такую заботу о нем проявил не кто-нибудь, а Дарихат. Не так уж часто дарила ему норовистая Дарихат кисеты и особенно - улыбки. Наго с благодарностью потянулся к жене, обнял ее, почувствовал, как напряглось его тело.
- Давай потушим светильник,- сказал он,- зачем нам свет, когда я чувствую тебя всем своим телом, а ты меня.
Но Дарихат не шевельнулась.
- Наго,- наконец прошептала она,- мне надо тебе кое-что сказать.
- Потом скажешь,- прошептал Наго, теснее прижимая жену к груди.
- Нет, сейчас.
Дарихат села в постели. Ночная рубашка сползла с плеча, обнажив грудь случайно или нарочно. Наго смотрел на жену с нетерпением.
- Наго,- начала она,- в нашем доме выросла бесстыдница. Я говорю об Акозе.
Наго поморщился: "Опять какая-нибудь сплетня. И чего они воюют между собой, будто нет более приятных занятий?"
- После, после об этом.
- Нет! Не после!..- крикнула Дарихат.- Дождешься, когда будет поздно, поэтому пообещай мне сейчас: как только в нашем доме появятся купцы, ты продашь им Акозу. Пока ты мне этого не пообещаешь, я не смогу спать спокойно.
- И чего это ты вдруг надумала? - недоумевал Наго. Ему хотелось поскорее кончить разговор и потушить свет. Он пообещал бы что угодно, но ее требование было таким неожиданным, что решить тут же он не мог.
- "Что ты надумала?"! - передразнила мужа Дарихат.- А то надумала, что скоро мы опозоримся из-за своего сына. Не видишь, как он с нею любезничает? Но разве ты, слепой от рождения, можешь что-нибудь увидеть? Я ночами не сплю, меня изводят страхи. Эта девка загубит нашего сына, она
такая бесстыдница, что ей это ничего не стоит. Мой мальчик, мой добрый мальчик, горе мне с тобою...- И Дарихат с притворным стоном упала на подушку.
В эту ночь светильник в доме Наго горел очень долго.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ 1
Над аулом Туабго опрокинулось блеклое небо.
Уже наступила осень, но всюду еще хранились следы недавнего зноя. Солнце поднимается медленно, оно устало за долгие месяцы работы и не спешит приниматься за дело. Наверное, поэтому осенние дни кажутся такими долгими. Притих и лес. Поникли желтые листья, смотрят вниз, словно выискивают место для долгого зимнего сна. Листья больше не шепчутся, они погружены в нерадостные думы.
Так же и человек - в старости, на пороге смерти печально задумывается он о пролетевших днях своей весны, своего лета.
На усадьбе Хаджемуковых сегодня людно. Тфокотли везли великому князю долю нового урожая. Везли пшеницу, просо, кукурузу и ссыпали их в турлучные амбары, хорошо подготовленные к приему зерна, чисто выбеленные.
Лениво мычали волы, скрипели телеги. Весело и звонко ржали лошади. Огромная дворняга громыхала цепью и тоскливо повизгивала: ей не хотелось сидеть на цепи, когда во дворе так много народа.
Наполнив зерном княжескую меру, тфокотли относили ее в амбар, высыпали - и снова к мешку. Взад-вперед, взад-вперед ходили хлеборобы. Свой хлеб, свою любовь к полю, тревогу и пот, печаль и радость отдавали они в чужие руки, ненасытному великому князю.
Бдительно и придирчиво следил старший байколь Мерза-беч, чтобы меры были полными, чтобы лучшее зерно привозили тфокотли. Не в его закрома ссыпалось зерно, не ему испекут пышные хлебы из золотой пшеницы, так почему же он с таким рвением наблюдает за крестьянами и столько алчности в его глазах, когда он смотрит на поток зерна? Да потому же, почему и пес, который стережет не своих, а хозяйских овец, бросается на каждого, кто хочет угнать их, готов погибнуть за хозяйское добро. Собачья верность хозяину
отличала Мерзабеча от тех, кто хоть и служил князю, но все-таки оставался человеком.
- А-а-а! - вдруг завопил байколь, ему показалось, что один из тфокотлей наполнил меру на палец меньше.- Среди белого дня обкрадываешь великого князя! Посмотрите, люди добрые, что делает этот нечестивец! Ах, бессовестный, ах, мерзавец! Аллах свидетель, что я заслуженно награжу нечестивца плеткой со свинцовой начинкой!
Мерзабеч и в самом деле замахнулся плеткой, но ударить не удалось, тфокотль отскочил в сторону.
- Ах, негодяй! С горкой, с горкой насыпай зерно! И еще пригоршню добавь, а то заставлю тебя сыпать две меры, а посчитаю за одну!
- Я честно сыпал,- робко возразил тфокотль,- все видели.
Стоявшие рядом согласно закивали головами и придвинулись к байколю поближе. Раздался осуждающий шепот. Недобрым светом вспыхнули глаза хлеборобов...
И в прошлом году свирепствовал Мерзабеч, плеть резво плясала в его руках. Потом тфокотли не выдержали, разбили меру, рассыпали немало хозяйского зерна, и дело едва не дошло до смертоубийства. Положение спас Кансав: мягко, даже ласково поговорил с тфокотлями, при них обругал Мерзабеча скотиной и таким образом притушил чуть было не разгоревшийся пожар.
Вот и теперь затевалось нечто нехорошее и опасное. Мерзабеч сообразил это и стал глазами искать князя, стал пятиться к дому.
Услышав шум, Кансав вышел на веранду и нарочно встал так, чтобы его все хорошо видели. Но это не остановило тфокотлей. Они мрачной стеной двигались на управляющего, пока не приперли его к стене амбара. Он был похож на загнанного, рассвирепевшего хорька.
- Эй, Мерзабеч, есть ли у тебя совесть? ! - выкрикнул кто-то.- Почему поступаешь так, будто ты нам первый враг и рожала тебя не женщина, а волчица?! Почему? Что за радость тебе в нашем горе, скажи!
- Чего вы на меня набросились? - испуганно взвизгнул Мерзабеч.- Ничего дурного я вам не сделал и не собирался. А ошибиться я могу, как и каждый из вас. Мне показалось... Но я не утверждаю наверняка, не придирайтесь к каждому Мосму слову. Грех вам, грех! Чего вы прижали меня к стене? Пропустите, дайте уйти! Не век же мне здесь стоять!
Тфокотли увидели, что Мерзабеч струсил. Улыбнулись,
но не улыбками дружеского расположения или нечаянной радости, которая иногда случается в их трудной жизни,- улыбнулись насмешливо, едко и горько, сознавая, что лишь на миг одержали победу над княжеским прислужником.
И все же глаза их, еще совсем недавно отливавшие блеском кинжала, потеплели. Они расступились перед управляющим - убирайся вон подобру-поздорову.
Тяжело отдавать зерно, политое собственным потом, но что делать? И отцы отдавали, и деды - так уж заведено. И снова - взад-вперед, взад-вперед - носили свое зерно в чужие закрома. Мерзабеч увидел, что тфокотли успокоились, никуда не ушел, опять стал верным псом следить, чтобы сполна отдали князю княжеское.
Тфокотли успокоились, а князь Кансав все не находил себе места от возмущения. Кровь в нем закипела, и он быстрыми шагами ходил по веранде, чтобы остудить, успокоить ее.
Тфокотлей во дворе становилось все меньше. Наконец и последний уехал на скрипучей телеге с пустыми мешками.
Князь направился к амбару, держа на прицеле фигуру управляющего. Мерзабеч по походке князя понял, что добра ждать от хозяина не приходится, и побежал навстречу, угодливо кивая головой.
- Пусть будет добрым твой день, зиусхан. Довольн' много зерна принес тебе этот год. Твои покорные рабы отдали не меньше, а даже больше положенного. Ты можешь быть доволен ими. И я ради твоего благоденствия постарался.
Слушая заискивающие слова байколя, князь чувствовал, что раздражение не проходит, а усиливается, что кровь распирает жилы, гнев сдавливает горло.
- Ну-ка, дай мне свою плетку,- сказал он преувеличенно спокойным тоном, от которого у тех, кто знал князя, холодело в груди.
Мерзабеч покорно, но в то же время опасливо протянул плетку. Князь взял ее и, хорошенько размахнувшись, ударил управляющего, не столько с бешенством, сколько с расчетливой злостью.
- Собачье отродье! Я уже учил тебя не приставать к тфокотлям в день, когда они везут зерно в мои закрома. Они и без того злобятся, а тут еще ты со своей рабской глупостью! Когда-нибудь придет день, и тфокотли не принесут того, что положено отдавать князю! И случится это по твоей вине! Но я не буду ждать этого злополучного дня, лучше спущу твою поганую шкуру и повешу ее на кол - пусть все видят ее!
- Мой зиусхан...
- Молчи и слушай, что я тебе говорю! - загремел князь, швырнув плетку в лицо Мерзабечу, и пошел прочь.
В дом идти не хотелось. Он направился в сад.
Урожай уже собрали, только в самом конце сада на яблонях и грушах дозревали осенние плоды. Пожелтевшие листья словно затихли, ожидая, когда ветер уронит их на землю, где им лежать, пока и они не превратятся в землю.
Кансав подошел к топчану, на котором любил отдыхать в жаркие летние дни, хотел прилечь, но на душе было беспокойно. Он не знал, чем унять свое разгоряченное сердце.
Нагнул до самой земли толстую ветку, померился с ней силой, а потом отпустил, ветка взметнулась, осыпав его дождем из листьев. Покружившись, листья улеглись на земле, затихли, недолго подрожав, замерла и ветка.
В стороне от других, особнячком, как девушка, отбившаяся от стайки подруг, стояла молоденькая яблонька в пестром наряде. Кансаву захотелось сорвать свою злобу на ней - согнуть, вырвать с корнем. "И что за блажь напала,- удивился князь сам себе,- ведь, кажется, не мальчишка, а со стороны, наверно, смешно посмотреть". Вспомнил, как побил Мерзабеча, и какой-то горький смех вырвался из его уст. "Совсем мальчишка".
И хоть он упрекал себя, было приятно сознавать свою силу, власть над людьми, знать, что никто не посмеет возразить, даже если он делает глупости. "Человека старят не годы, а нужда и горе. И если он подчиняется несчастливо сложившейся доле, значит, он бессилен, он - старик. Я же еще молод и силен, хотя мне уже давно за сорок. А Мерзабеча надо почаще учить плеткой. Хорошенько учить, чтобы рубашка на плечах разлезалась. Этот самодовольный дурак не понимает, что, когда тфокотлей много, их нужно гладить по головке и бить поодиночке. Именно так мой покойный отец держал их в постоянном страхе и покорности... Все думают, что Мер-забеч предан мне. Чепуха! Он только там сноровист, хитер и верен мне, где видит собственную выгоду. Думает, я не догадался, как получилось, что именно его сын пришел в мой дом с радостной вестью о возвращении княжича и получил в подарок коня. Лучше бы лошадь стояла в конюшне или досталась тому, кто служит мне по велению сердца, чем этому мерзавцу!"
Кансав обогнул колодец и на выходе из сада увидел двух всадников, которые спешились у его ворот. Что за люди? Вроде нездешние. Присмотревшись, князь узнал их. "В прошлом году, когда приглашали на торжество, они не приехали. Зачем
же теперь пожаловали? С дурной или хорошей вестью?" Но гости есть гости, и он приветливо улыбнулся и воскликнул:
- Кого я вижу!.. О, добро пожаловать, дорогие соседи. Натухайцы нам как родные братья, недаром наши земли граничат с вашими. Эй, кто-нибудь, возьмите коней у дорогих гостей и хорошенько их накормите! Проходите, проходите: мой дом - ваш дом!
- Пусть добрым будет твой день, князь,- приветственно поднял правую руку Ахмед Шепако.
Всадники, видно, прошли немалый путь - так были запылены их черкески.
Гостей повели в дом, тут же принесли им тазики с водой, чтобы умылись, освежились. Забрали черкески и унесли.
Проводив Шепако и Устока в комнату, Кансав тут же вышел, чтобы они могли привести себя в порядок, и вернулся лишь после того, как им возвратили вычищенные черкески.
- Я вижу, вы прошли длинный путь, дорогие гости? -o издалека начал князь.
- Так тебе показалось, князь? - вопросом на вопрос ответил Усток.
Князь понял, что они не собираются посвящать его в свои дела, и обиделся: их приняли как порядочных людей, оказали почет и уважение, а они... Да и вообще, кто такой этот Ахмед? Ну, ладно, хороший костоправ, но известен и своей ненавистью к богатым, возмущается тем, что бедных продают в рабство. Особенно ненавидит турок, торгашей, скупающих за бесценок несчастных людей... Но какое ему дело до всего этого? Его самого никуда не увозили, его родные и близкие никем не обижены. Так нет же - лезет в чужие дела. Ишь какой благодетель нашелся, как печется за других, будто кем-то уполномочен! Недавно об этом был разговор у мечети, и эффенди сказал, что Ахмеду за его смутьянство вечно гореть в аду. Лучше бы он сгорел здесь, на земле, другим бы жилось спокойнее.
Молчание было недолгим.
Принесли четлибж с мамалыгой, с красным соусом, крепко приправленным чесноком, и Ахмед, приступая к еде, сказал:
- Князь, мы заехали в Туабго, чтобы поздравить тебя с возвращением сына. Правда, уже прошло порядочно времени, как Алкес приехал в родной аул, но все-таки прими от нас самые лучшие пожелания. Мы не смогли приехать вовремя по твоему приглашению, находились далеко от дома, занимались важными для нас делами, адыгские обычаи обязывают
нас не проходить мимо человека, который находится в беде,- это делает наш народ красивее, благороднее, а потому и сильнее. Радоваться люди тоже должны вместе. Радость скрепляет дружбу, она, как солнце, должна светить всем. Если этого нет, тогда радость будто щербатый горшок.
Кансав с удовольствием выслушал эти слова. Они польстили его самолюбию, но тут же закралось подозрение: не может быть, чтобы эти мужики приехали просто так, бескорыстно. Ведь и сам Кансав ничего не делал просто так. Бескорыстны только круглые дураки.
Откуда было знать великому князю, что Ахмед далеко не "круглый дурак", а один из тех людей, которые свято чтут древние обычаи адыгов, если эти обычаи идут на пользу всем. Ахмед говорил: под любыми одеждами - шитыми серебром или грубыми, простыми нитками - человек, он чувствует боль, любит ласку, боится смерти и одиночества. И когда все люди поймут это, они объединятся друг с другом и станут счастливыми.
- Я бы показал княжича гостям,- не зная, о чем дальше говорить, сказал Кансав,- но он сейчас на побережье. Как некстати я его отпустил...
- Если княжич уже способен сам отправляться в такие дальние и опасные походы, тогда мы будем говорить о нем как о настоящем мужчине,- откликнулся Усток.- Я бы...
Он не успел договорить - внезапно раздался отчаянный женский крик.
Все вскочили.
Кансав явно смутился. Даже слегка побледнел, а потом вдруг покраснел.
Но вот крик повторился.
- Да не оставит аллах мой дом,- выдавил князь,- не знаю, как и сказать...- И, окончательно смутившись, князь умолк.
Ахмед успокоился и понимающе улыбнулся:
- Нелегка, нелегка женская доля... Пойдем, Усток. А ты, князь, от нашего имени пожелай княгине счастливо освободиться от бремени.
Не только Ахмед и Усток покинули усадьбу великого князя, ушли все мужчины - стар и мал. Таков обычай...
Хоть Кансав и смутился, но и он, и княгиня Тлятаней долго ждали этого дня, и вот он наконец наступил.
Княгиня уже не молода, поэтому князь не находил себе места, опасался за исход родов, за жизнь жены... Время для него двигалось медленно, будто раненое, истекающее кровью.
- О аллах, не оставь своей милостью мой дом,- молился великий князь.
Ахмед и Усток еще находились в окрестностях аула, когда у Хаджемуковых родился сын. По ружейным выстрелам они узнали, что родился человек, который будет носить папаху. Весело переглянулись, потому что рождение человека - всегда радость, всегда победа над смертью, праздник продолжения жизни.

II
По сравнению с прошлым годом Алкеc чувствовал себя сейчас на усадьбе отца увереннее, но память о доме Шеретлу-ковых не умирала. Стоило ему остаться одному, как он мысленно начинал бродить по Бастуку, вспоминал, как они с Али-Султаном дразнили соседскую собаку, просовывая палку через плетень, как уходили с сыновьями тфокотлей в горы, скрываясь от Наго и Дарихат, которые запрещали ему водиться с детьми низкорожденных. Вспоминались орлиные гнезда, найденные в горах, драки с мальчишками соседнего аула и конечно же веселые скачки на резвых скакунах. От этих воспоминаний его охватывало теплое чувство. А когда на землю спускалась ночь, какие сказки, какие страшные истории ему рассказывали! Он думал о прошлом, и сердце его начинало биться с таким же волнением, как и в те давние ночи на лугу или под скирдой.
Счастливая пора детства! Чего бы только не отдал Алкеc, чтобы снова вернуться к старым друзьям, взглянуть на гору Пепау.
Но детство ушло, и его никогда, ни за что, ни на минуту не воротишь. Тревожная грусть особенно сильно охватывала Алкеса, когда на околице Туабго он любовался шапсугскими горами. Он с трудом удерживался, чтобы не вскочить на коня и не умчаться к тем горам искать следы прошедших лет.
Совсем другого рода тоску наводили на него бжедугские степи. Куда ни кинешь взор - ровная, гладкая поверхность. Ленивые равнинные реки не ласкают глаз горца - это не то что бурные холодные потоки воды, не умолкающие ни днем ни ночью, ворочающие на своем пути камни. Кажется, реки степей и не текут вовсе, остановились в безмолвии. Но, несмотря на то что княжичу было неуютно в Бжедугии, он сознавал, что именно здесь раздался его первый крик, здесь искони живет род Хаджемуковых. Его род, его корень.
Когда Алкес всем своим существом уносился в Шапсугию, это ощущение подсознательно останавливало его, внутренний голос твердил: не уходи, здесь твоя родина, лучше этого места ты нигде не найдешь, хоть всю землю обойди. Как дерево засыхает без корней, так и ты засохнешь без родной земли, на которой покоятся могилы твоих предков.
С того времени как привезли княжича в Бжедугию, две мысли не давали покоя его воображению. Первая - о путешествии в Каабу. Забота эта свалилась на него нежданно-негаданно и ходит за ним как верная тень. Он знал: отец ждет его решения. И Алкесу надо решиться, чтобы князь Кансав сдержал слово, которое он дал отцу.
Сомнения Алкеса в необходимости поездки в Каабу имели причины. Воспитанный в Шапсугии, сердцем княжич не был готов принять мусульманство, которому верой и правдой служил его дед. Все восемнадцать лет, что бы ни случилось с ним, Алкеc обращался к шапсугским богам, и теперь ему было страшно отвернуться от них, он боялся расплаты за отступничество. Алкеc старался сочетать веру в старых богов с верой в аллаха, но это ему пока удавалось плохо. Он не знал, что отец его догадывался о борьбе в душе сына и не торопил его, давая время все хорошенько обдумать. Кансав был уверен, что сын примет аллаха.
А время шло.
Слушая призыв эффенди с минарета, Алкес постепенно привыкал к мысли, что так и должно быть, что аллах един и всемогущ. Особенно по вечерам, когда загорались звезды и перед изумленным взглядом распахивались глубокие пространства небес, сердце его трепетало так, словно он прикоснулся к тайне мироздания. Хотелось найти опору, защиту - и эту защиту, эту опору обещал эффенди, призывая правоверных в мечеть на молитву. А когда эффенди читал коран, за совершенно непонятными словами, сказанными на чужом языке, все-таки угадывался высокий смысл, и тогда Алкесу казалось, что на него снисходило господнее благословение.
В кунацких рассказывали, что в шапсугских аулах стали строить мечети, и это радовало Алкеса. И еще ему казалось порой, что тень деда витает над ним на незримых крыльях, чертит круги и не успокоится до тех пор, пока Алкес не выполнит его просьбу.
Вторая неотвязная мысль - о Джансуре, дочери князя Шерандука. Алкеc танцевал с нею, когда возвратился в дом отца, и с тех пор нежно хранил в груди вспыхнувший огонь.
Второй раз он увидел ее, побывав у князя в гостях. Но
увидел только издали. Не может быть, чтобы у такой красавицы не было женихов. Наверное, не один джигит сохнет по ней. Алкеc тосковал по Джансуре, но не смел открыть своей тайны. Ни ей, ни кому-нибудь другому. Если он уйдет в Каабу, девушку могут просватать, и тогда солнечный день в глазах Алкеса станет черным. Пусть Кааба подождет младшего, только что родившегося брата Батчерия. Если у отца два сына, они должны поровну разделить и любовь к нему, и обязанности перед ним. Батчерия уже увезли из дома, как в свое время Алкеса, и привезут через восемнадцать лет. Алкеc устыдился своих мыслей: точно так же, как ему когда-то, еще не рожденному на белый свет, оставили завещание, он сейчас пытается навязать крошечному ребенку свой долг, взвалить на другие плечи свою ношу.
Лучше сегодня же сказать отцу, что больше не надо оттягивать, пора отправляться в Каабу.
Сказать.
Но как?
Ведь сын не имеет права заговорить с отцом первым, надо надеяться на случай или ждать, когда отец заговорит сам. Но он-то молчит, и неизвестно, сколько может промолчать.
Но случай как будто только и ждал от самого Алкеса решимости, в этот же день отец позвал его:
- Я приказал оседлать коней, поедем разомнемся немного.
Со смешанным чувством радости и тревоги бросился Алкеc в конюшню, вывел своего белого красавца и ждал великого князя.
Всадники выехали из аула и поскакали не разбирая дороги. Скакали рядом, стремя в стремя.
Обоих тревожила одна мысль, но высказать ее было трудно, и каждый выжидал. Чтобы скрыть волнение, заговорили о пустяках, но из этого ничего не вышло: разговор скоро угас.
Вокруг расстилалась степь, теперь она уже не казалась Алкесу такой пустынной и безжизненной. Вот перебежал дорогу суслик, вон там, разбежавшись, тяжело взлетела дрофа. Кричали перепела, весело стрекотали кузнечики. Выжженные травы были похожи на седые волосы отца и бились под ветром.
- Отец, что же ты не спрашиваешь меня о Каабе? - не выдержал наконец Алкеc.
Князь приостановил коня:
- Я сказал тебе все, что хотел, теперь дело за тобой.
- Я готов отправиться хоть сейчас,- ответил Алкес, испытывая при этом какой-то необъяснимый восторг.
- Спасибо, сын мой, других слов я от тебя и не ожидал. Но это не значит, что ты должен отправляться в путь немедленно. С этим нельзя торопиться - надо хорошенько подготовиться... Поездка в Каабу - не наказание, а, наоборот, доверие, оказанное тебе всем нашим древним родом. Тебе надо научиться понимать жизнь, повидать свет. Сначала, как говорят, наберись ума и приобрети мужество, и мы все поможем тебе в этом.
- Это же очень хорошо! - обрадованно воскликнул Алкеc.- Значит, у меня есть еще время.- Он подумал о Джансуре, и ему показалось, что его мечта может стать явью.
Отец и сын пришпорили рысаков и опять понеслись в распахнувшийся перед ними простор.
А вдалеке стояли горы. Величественные, недоступные и манящие.

III
На собственной шкуре узнал Мерзабеч силу своей плетки и никак не мог забыть, как бил его великий князь. Ему казалось, что спина до сих пор горит от ударов. Если бы Кансав ударил его раз-другой в гневе, Мерзабеч стерпел бы и тут же забыл: ведь бьют и своего ребенка, когда тот ослушается, введет родителя в гнев, и ребенок недолго обиду помнит. Но князь бил его не в гневе, не разгорячась, а расчетливо - так бьют только врага. Тяжелый взгляд Кансава до сих пор преследует старшего байколя, снится ему по ночам.
Мерзабеча били и раньше, когда он был тфокотлем. Потом он выслужился, стал управляющим, научился уважать себя, ценить собственное достоинство и вдруг - такой позор!
Что делать?
Высоко вознесен великий князь, не дойдет до него боль обиды управляющего, и местью его не достанешь, значит, выход у Мерзабеча один - терпение. Надо молчать.
Но сердце-то молчать не хочет. Оно так настойчиво стучит в груди, словно требует: "Выпусти меня, дай мне свободу, и я само рассчитаюсь с обидчиком". А как его выпустить, если оно в груди - как птица в крепкой клетке. И сам Мерзабеч как птица в клетке: он не волен сделать то, что хочется, не волен распрямить свои крылья. Кто посадил сердце в клетку? Кто придумал клетку для самого Мерзабеча? Но в этой клетке тепло и уютно, в ней есть корм и питье. Только
неразумный может сломя голову бросить клетку, соблазниться небом. Но оно такое огромное, что в нем очень легко затеряться. Там гуляют такие ветры, что могут сломать крылья и потом швырнуть на землю. В поисках свободы можно легко и просто погибнуть в неистовом пространстве. Можно жить и под замком. Можно научиться тайком открывать дверцу и улетать, чтобы потом, насладившись полетом, обязательно вернуться в клетку.
Вот такой дверцей и показалась Мерзабечу возможность повстречаться лицом к лицу с тфокотлем, из-за которого начались неприятности. Он-то не княжеского рода, они легко померятся силами. И тогда уж никто не скажет, что старший байколь трус, малодушен.
Тфокотля, послужившего причиной ссоры князя с управляющим, звали Ламжием.
- Да будет, о великий аллах, мой гнев справедлив, да обратится он на голову презренного Ламжия,- молился каждый вечер перед сном Мерзабеч.
Он ждал, когда настанет пора осенней вспашки полей, знал, что одним из первых в ауле выйдет на работу трудолюбивый Ламжий. Небольшой участок его расположен в низине, недалеко от леса, который принадлежит абадзехам. Никто не придет на помощь тфокотлю, никто не услышит его, и Мерзабеч вволю потешит свое сердце. Он еще не знал, что сделает с врагом: может, просто поколотит, а может, придумает что-нибудь остроумнее. Скажем, запряжет его вместо вола и заставит пахать землю, а чтобы слух об этом не пошел по аулам, отрежет тфокотлю язык. Пожалуй, именно так он и поступит! Поделом этому мерзавцу!
Дожди, которые пригнали в Бжедугию северо-западные ветры, наконец закончились. Установились погожие дни. Грустные, щемящие, чем-то напоминающие дни весны. Бывает в природе такая пора, когда осень и весна похожи, как сестры-близнецы, но продолжается эта пора недолго, она мимолетна.
Мерзабечу не сиделось на месте, не терпелось поскорее встретить Ламжия, но все получалось не так, как хотелось. Пахарей в поле было много. Ламжий все время держался поближе к людям, будто что-то предчувствовал. Но в один из дней случилось то, чего ждал Мерзабеч: Ламжий поехал в поле один.
Никого, кто мог помешать задуманному, поблизости не должно быть.
Вскочив на коня, Мерзабеч ринулся в поле. Подъезжая к тфокотлю, байколь услышал пение: Ламжий шел за плугом
и пел. Пел так, что на его песню отзывались степь, солнце в небе, ветер. Словно в такт песне качал своими верхушками лес, стоявший темной стеной. А борозды, уходившие к лесу, казались мелодией - протяжной, незатейливой и немного грустной.
Мерзабеч подскакал в пахарю:
- Что, Ламжий, пашешь?
- С божьей помощью.
- Поешь?
- Пою, да поможет мне аллах.
Рукава рубашки Ламжия закатаны, обнажены сильные загорелые руки. Крепкие ноги обуты в просторные домашние чувяки из коровьей кожи. Пот на лице смешался с пылью, широкий розоватый лоб блестел на солнце.
Мерзабеч вдруг почувствовал какую-то слабость в руках, во всем теле. Этот мужик не даст себя в обиду. Он сам может запрячь управляющего в плуг и пахать на нем, если до того дойдет. Сила у Ламжия прямо-таки бычья.
Мерзабеч на коне, а тфокотль пеший, но не только не кажется маленьким - наоборот, такое ощущение, что смотрит на байколя свысока.
- Аллах свидетель, Ламжий, не знаю, что тебя развеселило,- невольно приглушив голос, почти ласково заговорил Мерзабеч,- гляжу я на тебя - веселый ты...
- Веселый, потому что работаю,- откликнулся Ламжий,- видишь, сколько уже вспахал. Разве это не радость?
- Верно, верно...
Мерзабеч вспомнил, что и он, когда пахал свое поле, очень радовался сделанной работе. Разве забудешь радости и горести, связанные с землей? С тех пор как Мерзабеч стал управляющим, он ни разу не держался за ручки плуга, но вот стоило вдохнуть теплый, густой запах только что вспаханной земли - и в сердце шевельнулась тоска по этой земле, извечная человеческая тяга к ней. Так, наверно, никогда не забывается мать, какой бы долгой ни была разлука.
Мерзабечу захотелось стать к плугу и пойти бороздой, вспомнить прошлое, когда он, хоть и не был сыт, был спокоен и весел, вот как этот Ламжий, и, как Ламжий, случалось, пел за работой. Конечно, Ламжий не понял байколя, его странное поведение, как и вообще не понимал: управляющий бывал то хитер, как лиса, то жесток, как голодный волк, а то случалось, робок, как младший сын в семье. Правда, дело здесь не столько в самом Мерзабече, его характере, сколько в его должности. Если бы Ламжий стал управляющим, он, вероятно, был бы
таким же, как Мерзабеч. Может, немного лучше, а может - хуже. Возделывать землю и служить великому князю - о, какая это разница!
- Кажется, тебе попалась мягкая земля, так легко идет плуг,- уже заискивал перед Ламжием Мерзабеч.
- Кого ласкаешь, тот всегда становится мягким и податливым,- ответил Аамжий.
Он все еще не понимал, зачем здесь вертится управляющий, чего он хочет, Мерзабеч ему не страшен. Пусть только попробует сунуться, Ламжий может вместе с конем вышвырнуть его с поля, может защитить себя и свое поле. Недаром он чувствует в руках такую силу, какой не бывает ни у тех, кто вместо плуга держит меч, ни у тех, кто держит плеть надсмотрщика... Аамжий даже слегка пожалел этого человека: какое зло заставило его стать княжеским приспешником, добровольным рабом над рабами? Ведь настоящее счастье - это жить под вольным небом, не забывая своего человеческого имени, работать в поле не разгибая спины и, собрав урожай, отдыхать, веселиться, тешить своих детей до новой весны, пока не повторится все сызнова.
- Дай-ка я попашу немного,- не выдержал наконец Мерзабеч.
Удивился Ламжий, но молча уступил байколю место у плуга, с любопытством стал следить за ним.
Хорошенько поплевав на ладони, Мерзабеч взялся за поручни плуга и, широко расставив ноги, пошел за волами, оставляя за собой широкую черную борозду.
Взлетели, загорланили грачи!
Глубоко ушел в землю лемех плуга. Похрапывали от натуги волы. У Мерзабеча от напряжения проступили на руках синие жилы, а в глазах зажглись огоньки азарта.
- Ну, как я пашу? Умею работать, скажи честно? - крикнул он на повороте.
- Аферем!1 - искренне похвалил Ламжий.- Хорошо пашешь, глубоко. Вот соберу урожай и угощу тебя за добрую работу.
- Го-го-го! - от души хохотал Мерзабеч и все шагал и шагал за плугом.
Ах, как хорошо быть пахарем! И тебе радостно, и земле. Словно и она дышит всей грудью, недаром от нее исходит теплый, душистый пар. Пахарь и земля сейчас, казалось,
1 Возглас одобрения, по смыслу близок к слову "молодец".
были едины - одна плоть, одна кровь. И волы тянули, не чувствуя усталости,- ведь больше всего устаешь от безделья, а не от доброй работы.
Хорошо на душе у Мерзабеча, и ему захотелось сделать что-нибудь приятное тфокотлю.
- Если хочешь,- предложил он,- бери Мосго коня и скачи, прогуляйся! Не пожалеешь - конь мой быстрый как птица. Скачи! Забудь ради аллаха нашу недавнюю ссору. Ссориться - бабье дело, джигитам это не пристало. Бери коня, скачи!
- Нет,- отказался Ламжий.- Не нужен мне чужой конь, какой бы он ни был быстрый!
Наверное, Ламжий был прав, ведь радость, что живет в собственном сердце, быстрее самого лучшего скакуна. У нее есть крылья. И у Мерзабеча были когда-то крылья, пока он сам не обломал их. А обиды Ламжий не помнит, если байколь первый заговорил об этом. Главное, чтобы Мерзабеч понял свою вину, понял, что был несправедлив.
Дойдя до межи, разделявшей бжедугские и абадзехские земли, Мерзабеч остановил волов, огляделся по сторонам, ничего не понимая: вспаханный участок Ламжия пересекал межу и тянулся по абадзехской земле.
- Этот кусок земли пустовал, бузина да бурьян на неы росли,- пояснил Ламжий, видя замешательство Мерзабеча,- вот я его и запахал: зачем землю обижать, отдавая ее сорнякам?
- А что скажут абадзехи?
- Они никогда ее не пахали, значит, она не нужна им. Вытирая со лба пот, смотрел Мерзабеч на чужие земли.
Вдалеке виднелись горы, покрытые лесами.
Не знавшая плуга, не тронутая скотиной земля, которую начал пахать Ламжий, тянулась от леса и словно уходила в небо над горами.
"Узнают абадзехи, убьют Ламжия. Как пить дать, убьют. И поделом! - злорадно подумал Мерзабеч.- Ишь ты, сколько земли запахал, разбогатеть решил".
Байколь даже не удивился тому, что у него вместо недавнего доброго чувства вдруг вспыхнула злоба.
- Аллах свидетель, ты правильно поступил,- сверкнув глазами, сказал управляющий.- Эта земля когда-то принадлежала нашим отцам и дедам, но пришли абадзехи и отняли ее у нас мечом и огнем.
- Среди абадзехов есть мои дядья и двоюродные братья,- пылко воскликнул Ламжий.- Зачем же ты гово-
ришь о них плохо? И я вовсе не думаю, что они обидятся на меня за этот клочок заброшенной земли.
- А чего им обижаться? - сменил тон Мерзабеч.- Они еще спасибо должны тебе сказать, тем более что они твои родственники.
- И я так думаю. Грех землю томить сорняками - она ведь всем кормилица. Не злое, а доброе дело сделал я, но если они скажут - не трожь, я отступлюсь. Но неужели они так скажут, как ты думаешь?
- Не скажут,- хитрил Мерзабеч,- но только не забудь о княжеской доле, когда будешь собирать новый урожай. Позови меня, чтобы я сам увидел, сколько соберешь зерна.
Говорил байколь и радовался, что так хорошо все решилось: не взял греха на душу. Пусть этого мужика покарают руки таких же, как он, пусть абадзехи спустят с него шкуру, а уж они это сделают, надо только шепнуть им о захвате земли. Вот будет кровавая потеха!

IV
Не раз заговаривал Кансав с сыном о белом коне, подарке Шеретлуковых.
- Чем тебе не нравится мой конь? - наконец прямо спросил Алкес.- Наго с большим трудом нашел для меня такого красивого и резвого коня. Он объездил всю Шапсугию, посылал в Темиргойю и только в нижней Абадзехии отыскал этого красавца. Я знаю, хороший конь дорого стоит, но не только в этом дело: мой конь легкий, быстрый, ни разу не подводил меня.
Слушая, как княжич хвалил скакуна, Кансав понял, что конь очень дорог ему,- это хорошо, джигит должен любить своего друга. "Хорош, хорош у меня сын, наградил меня аллах достойно",- думал великий князь, любуясь Алкесом. Лицо у княжича - белое, взгляд карих глаз - прямой, твердый. И черкеска, и кинжал на поясе, и коричневая каракулевая шапка - все ему идет, все его украшает. Отцовского в нем больше, чем материнского. Так и должно быть : пусть дочери наследуют материнскую красоту, а сыновья должны наследовать отцовское мужество. В любой толпе Алкес будет выделяться врожденным благородством движений, осанки. Щедро наградила его природа, вот только житейского ума, хитрости не дала, уж очень простодушен, но ничего, хитрость - дело наживное. И когда это придет к княжичу, из него получится настоящий великий князь Бжедугии.
Кансав помолчал, а потом сказал:
- Ты должен помнить, Алкес, я никогда не говорил, что конь плох, я говорил, что для настоящего джигита, отправляющегося в дальний поход, он не годится. Как ты думаешь, почему я так говорил?
- Не знаю, отец, но мне конь нравится. Может, плохо, что он белый?
- Вот ты и догадался, аферем! Конь хороший, не спорю, но тебе предстоят сложные и трудные дела, а то и просто рискованные, где будет испытываться твое мужество, и зачем тебе белый конь, по которому тебя всюду узнают. А иногда, может статься, тебе придется уходить от погони.
- Согласен, отец. Однако Наго может обидеться, если я откажусь от его коня. Как тут быть?
Глаза Кансава полыхнули огнем, как уже случилось однажды, когда сын слишком уважительно и даже подобострастно говорил о своем воспитателе.
- Да не держи ты в голове Шеретлуковых! Я заплатил им за твое воспитание, я дал им столько скота, сколько Наго не нажил бы за всю свою жизнь. Мы сделали их богатыми, а они вместо благодарности возгордились: "Чем мы хуже Хаджемуковых?! Нам тоже нужен княжеский титул!.." Но разве этот пучеглазый Наго, рожденный в грязи, не знает, какая кровь течет в жилах Хаджемуковых! Оттого, что сам себя назовешь зиусханом и заставишь это делать тфокотлей, князем не станешь. Титул не купишь ни за какие богатства, он дается от рождения, он от аллаха! И не думай, сын, что, отдавая тебя на воспитание Наго, я не знал его дурного характера, знал, но, когда он перед всем аулом попросил меня об атом, я не отказал ему, решил оказать Шеретлуковым честь. И вот тебе на! Не торопись, остерегайся делать добро. Делающий добро похож на того, кто близко сидит к костру: может согреться, но может и обжечься.
- Выходит, Шеретлуковы как бы соперничают с нами? - удивился Алкес.
- Пусть соперничают,- уже успокоившись, сказал Кансав,- я не против соперничества. Пусть все стараются стать лучше, богаче, иначе жизнь станет пресной, даже скучной. Но Наго мне не соперник, он просто наглец и очень неумный человек. Для меня главное - научить тебя жить, сделать достойным преемником великого княжества. Хотелось бы, чтобы ты не только слушал меня, но и следовал моим советам.
- Да, конечно, отец,- с готовностью отозвался Алкес.
Он чувствовал, что многого не знает, и хотел узнать. Доверие отца ему льстило.
- Мужество приходит не к тому, кто сидит за чужой спиной. Знаешь ли ты это, сын мой?
- Да. Знаю.
- Надо всегда быть впереди, пусть трусы, слабые люди прячутся за твоей спиной. Но нельзя и сломя голову лететь вперед. Уйдешь слишком далеко, оторвешься от тех, кто составляет твою поддержку, силу, и погибнешь. Хитрость - тоже признак мужества, его обязательное качество, которым надо умело пользоваться, чтобы, опять же, не перехитрить самого себя... Не сторонись людей, не отталкивай тфокотлей, но и слишком к себе не подпускай. Умей, когда это выгодно, согласиться с ними, но умей и заставить их согласиться с тобой. Опять-таки если это надо тебе. Главное - не разменивайся по пустякам, как это иногда делает наш глупый Мерзабеч... Старайся, чтобы в голосе твоем всегда звучала твердая убежденность... Даже если говоришь неправду. У адыгов хорошая традиция - глубокое уважение к старшим, скромность молодых в присутствии старших, но не считай себя слишком молодым, не позволяй оттеснять себя в самый хвост. Во-первых, возраст у тебя на лбу не написан; во-вторых, ты князь, а это поважнее седой бороды простолюдина.
Глядя на сына, Кансав понял, что говорил слишком долго, слишком много обрушил на голову молодого человека, поэтому сменил тему разговора:
- Пойдем в конюшню, если хочешь увидеть коня, который заставит тебя позабыть своего белого красавца. Только знай, никто твоего прежнего любимца не обидит, аллах свидетель. Ты будешь показываться на нем в дни торжеств, на свадьбах, будешь участвовать в состязаниях.
Алкес вскочил: ему очень хотелось увидеть нового коня, ведь новое всегда интересно, возбуждает, тем более если это новый друг, твой спутник на трудных дорогах.
У конюшни коноводы подвели Алкесу вороного скакуна с подтянутым животом. Конь выкатывал крупные глаза, раздувал ноздри, вскидывал небольшую голову, рассыпая роскошную гриву. На его груди не было лишнего жира, ноги - крепкие, стройные и нетерпеливые. Казалось, дай коню волю, он оттолкнется и взлетит.
- Посмотри, зиусхан, на завитушки волос по бокам шеи, под нижней челюстью,- обратил внимание княжича коновод.
- А что они означают?
- Это, зиусхан, верный признак резвости скакуна, он говорит, что конь быстр как ветер.- Коновод опустился на корточки: - Посмотри и на эти костяные сосочки у копыт - это тоже знак того, что скакун очень быстр на бегу.
И все-таки белый конь был красивее. Правда, Алкесу и в голову не приходило, что есть такие признаки породы. Он не знал, есть ли они у белого коня. Да и не это главное, надо посмотреть коня в деле...
Кансав угадал мысли сына и сказал тфокотлю:
- Все твои слова бесполезны,- не такой уж мой сын простак, чтобы поверил на слово. Седлай-ка обоих коней, посмотрим их в деле.
Алкес сел на своего любимца, а тфокотль - на второго.
- А теперь скачи, зиусхан, вперед. Когда доскачешь до того кривого дерева, я поскачу за тобой и догоню.
- Да нет уж,- возразил Алкес.- Ты скачи первым, а потом поскачу я, и там посмотрим, кто кого,- не без обиды возразил он.
- Не обижайся, зиусхан, но лучше попробуем так, как я сказал. Если не догоню, значит, твой конь быстрее.
Алкес согласился, поднял коня на дыбы и бросил его в галоп. Ветер засвистел в ушах у княжича, пригнули головы испуганные травы. Летел он и думал: никогда никому не догнать их, зря похвалялся паршивый тфокотль, но... Что такое? Его обходит вороной конь! Обошел, оставил далеко позади!
Алкес рассвирепел, но гнев прошел быстро: ведь и этот, вороной, тоже принадлежит ему. Его новый друг!
Обменявшись конями, они вернулись.
Ах, как легок на ходу вороной, как послушен всаднику!

V
Род Шепаковых - один из самых древних на шапсугской земле. Род этот невелик, но корни пустил прочно. У Ахмеда пятеро старших сестер. Они уважают его и чтут как единственного, кто носит в их семье шапку: такой обычай - мужчина всегда старший, все женщины семьи обязаны уважать его волю.
Во всей Шапсугии не было искуснее костоправа, чем отец Ахмеда, покинувший этот мир в прошлом году. Слава о нем разнеслась за пределы родной земли, к нему приезжали за советами из Убыхии, Темиргойи, Бесленеи, Кабарды. Прекрасно знал он и лекарственные травы, знал, как лечить ими. В народе о нем говорили: "К кому прикоснется мудрая рука
Дамеза Шепако, тот выздоровеет, обретет вторую жизнь. Если ты не знаешь Дамеза, зря живешь на свете".
Вот таким удивительным человеком был Шепако-старший. И недаром бог дал ему после пятерых дочерей сына, утешение на старости лет, наследника его делам. Рано привлек старый Дамез мальчика к своему лекарскому делу. Ахмед вырос, окрепло его мастерство... Добрую славу отца нетрудно разменять на худую. Э-э, сколько таких примеров знает жизнь! Но Ахмед кроме знаний, унаследованных от отца, обладал мужеством. Это позволило ему приумножить добрые дела всего их трудового рода.
Мать Ахмеда - высокая, худая женщина. Очень подвижная, хотя пожилая. Вот уже минуло полвека, как пришла она в этот дом хозяйкой. Взяли ее из верхней Абадзехии, но никто в ауле не помнил, чтобы она говорила по-абадзех-ски. Ничем не отличалась белолицая жена Дамеза от женщин этого аула. Он ласково называл ее абадзешкой, и это ей нравилось. Дамез любил свою жену, долгие годы прожили они в любви и мире, хотя всякое приходилось переживать, терпеть.
...Рядом мальчишки играли в гур. Четверо были постарше и посильнее, захватили ямки и гоняли младшего, не давая ему забросить деревяшку в пятую, свободную ямку. Малыш сопел, смахивая со лба пот, злился на шапку, которая то и дело падала с головы, а какой джигит позволит, чтобы шапка покинула хозяйскую голову. Только если голова покинет шею.
Ахмед улыбался, глядя на детей. Когда-то он сам любил поиграть и в гур, и в другие игры. Ах, если бы повернуть время вспять и пуститься взапуски по лужайке. С визгом, со смехом!
Мальчишка, которого совсем загоняли, наконец выдохся и бросился на землю. Он, кажется, даже заплакал от обиды.
- Эй, парень! Дай-ка мне твою шапку, я повожу за тебя деревяшку, пусть попробуют меня погонять. Я им покажу, как надо играть в гур! - крикнул Ахмед.
Отозвался не мальчик, а Усток:
- Эй, Ахмед, неужели ты станешь возиться с детьми? Если хочешь, вставай против меня. Давай померяемся силой.
Разговор старших устыдил ослабевшего мальчишку, придал ему силы:
- Я никому не дам свою шапку. Сам отыграюсь!
- Ишь ты! Молодец! Хорошо, что у тебя есть гордость. Никому не позволяй тебя унижать. Крепко держись на ногах
и береги шапку, не позволяй ей слетать с головы,- подбодрил Ахмед малыша и повернулся к Устоку: - Чем это ты занимаешься, что тебя так давно не видно? Может, женился да скрываешь от друзей? Может, у тебя медовый месяц? Усток вспыхнул, как девушка. Всему аулу известно, что он хочет жениться, да никак не справится со своей застенчивостью. Мать его уже устала жаловаться соседкам: "Совсем стара я стала, ослабла, жду невестку в дом, помощницу, а сын шарахается от женщин, как конь от плетки,- будто и не джигит".
- Да отстань ты от меня! - с досадой воскликнул Ус-ток.- Как ты можешь говорить такое? А еще другом назы-ваешься.
- Неужели еще не женился? - не отставал Ахмед.- Или собираешься остаться бобылем?
- Не-ет. Не надо так говорить...- попросил Усток. Разговоры на эту тему его мучили и в то же время волновали.
Неизвестно, как долго бы они говорили об этом, если бы на дороге не появился всадник. Перед ним, взбивая дорожную пыль, трусила телка.
- Не Анзаур ли это? - недоуменно спросил Ахмед. Всадник тем временем подъехал совсем близко, спешился.
Это и в самом деле был Анзаур.
- Входи, гость! - широким жестом приветствовал его Ахмед и, возвращаясь к прежнему игривому тону, спросил: - Ты, наверно, подрядился разыскивать пропавшую скотину и
доставлять ее хозяевам всех аулов благословенной Шапсугии? Может быть, хвала аллаху, ты нашел и телку вдовы Мастана, которую в прошлом году задрали волки?
- Это твоя телка, Ахмед,- ответил гость.
- Мать,- позвал Ахмед, оборачиваясь к дому,- разве у нас пропадала когда-нибудь телка? Выйди, помоги мне признать эту скотину. Может, я и вправду ее хозяин?
- Не напрягай память, Ахмед, я пригнал эту телушку в благодарность за то, что ты вылечил Мосго мальчика,- спокойно ответил Анзаур.
- Ты же знаешь, что я не беру плату за лечение.
- Знаю. Но это не плата, а благодарность.
- Благодарность в душе человека,- начал сердиться Ахмед.- Я и не знал, что это чувство имеет рога и копыта. Т ы меня обижаешь. Не возьму я эту телку.
- Что же, гнать ее назад? - испугался Анзаур.- Может, ты и прав, говоря о благодарности, но на этом настояла жена. Попробуй ослушайся. Если я вернусь обратно с телкой, она не
даст мне житья. Нет уж, поступай как знаешь, а скотину назад я не погоню, хоть убей меня на месте.
Усток, молчаливо наблюдавший эту сцену, наконец не выдержал:
- Не обижай гостя, Ахмед. Прими подарок.
Ахмед знал, что такое принять подарок. В следующий раз ему постараются вручить что-нибудь подороже: двух телок или коня, а может, штуку сукна или сумку пороха. И не будет этому конца, потому что молва бегает по свету быстрее самых быстрых скакунов. И те, кто не смогут принести подарка, просто не придут к нему за помощью, это им будет не по карману. А отец, умирая, завещал помогать людям, не различая, в богатой или бедной они одежде. Если Ахмед уступит хоть раз, он не сумеет выполнить завет отца, тогда боги и отец, с которым он встретится на том свете, не простят ему. Что страшнее такой участи? Почему же друзья не понимают этого? Если они не поймут, кто поймет? Как ему жить тогда?
Он грустно огляделся вокруг.
Все так же ясно светило солнце, журчала вдалеке речка, бегали, резвились пацанята.
- Эй,- позвал Ахмед того самого мальчишку, который был слабее своих товарищей,- поди сюда.
Мальчик подбежал.
- Видишь эту телку? - серьезно спросил Ахмед.- Сумеешь пригнать ее к себе домой?
- А что ж тут такого! Конечно,- мальчишка приподнялся на цыпочках, чтобы казаться выше.
- Так вот, бери ее и гони домой. Скажешь матери, что Шепаковы дарят эту телку.
Анзаур слышал весь разговор Ахмеда с мальчиком. В его сердце боролись два противоположных чувства: обида и восхищение бескорыстностью друга. Чувство восхищения победило. Редко приходится встречать такого человека, как Ахмед...
Мать Ахмеда накрыла на стол и пригласила пообедать.
Усток и Ахмед сели за стол и принялись было за еду, но увидели, что Анзаур молитвенно сложил руки и стал что-то шептать.
Друзья, сделав то же саМос, молча слушали Анзаура.
Аица их стали серьезными.
Окончилась молитва.
- Ты прямо волшебник, Анзаур,- сказал Усток,- без единого слова заставил нас повторять то, что делал сам. Наверно, твоя вера добрая и искренняя и не нуждается в насилии. Ты - чистый эффенди.
- Какой из меня эффенди! - смущенно возразил Ан-заур.- Даже сам Шалих, хотя и учился в Мысыре', еще не анает всех тонкостей богослужения. А что обо мне говорить? Хоть меня и назначили муэдзином2, я - простой крестьянин и знаю свое место. Но мне бы очень хотелось служить аллаху. И не а вознаграждение, а потому, что этого просит душа. Она, моя душа, принадлежит аллаху, как и твоя, и всех людей в подлунном мире.
- А кому принадлежит тело? - вмешался Ахмед.- Тело, которое так хорошо знал и умел лечить мой отец. Оно тоже принадлежит аллаху?
- Аллах всемогущ,- ответил Анзаур,- без его позволения ни один волос не упадет с головы человека, но тело принадлежит земле. Оно из праха взято и в прах обращено будет, только душа бессмертна.
- Как-то не заметил я, чтобы люди придавали такое большое значение душе, какое они придают телу. Его кормят, одевают, лелеют и оплакивают именно его, когда душа отлетит на небо. А разве ты сам введешь в дом девушку, будь она калека или уродина? Значит, в ней ты прежде всего ценишь тело, а не душу. Да и самой душе нужно тело сильное, красивое, а слабое, больное она быстро покидает. И тогда нет человека. Я считаю, что душа и тело едины.- Так закончил свою неожиданно долгую речь Ахмед.- Прости, если я как-то оскорбил твои чувства. Я не умею говорить так сладко, как твой эффенди, но у меня тоже есть свои мысли и своя вера.
- У каждого должна быть вера,- ушел от прямого ответа Анзаур.
Ахмед был возбужден темой разговора, и ему захотелось его продолжить:
- Скажи, а кому принадлежат мечети?
- Мечети принадлежат тому, кто их построил,- осторожничал Анзаур.
- Выходит, что между родовитыми и аллахом прямая связь. Тогда получается, что тфокотли здесь ни при чем. Они лишние.
- Как ты можешь такое говорить?! - удивился Анзаур.- Все мы дети одного отца: и бедные и богатые. Аллах не делает между нами разницы.
- Ты не хочешь смотреть правде в глаза, твоя вера ослепила тебя. Ведь ты не хуже меня знаешь, что Наго Шеретлу-
' М ы с ы р - так адыги называют Египет. ' Муэдзин - помощник эффенди.
тыс абадзехи, которым ты приходишься племянником,- нерп разумные и жестокие люди. Сегодня я услышал неприятную помость: какой-то тфокотль бжедугского князя работал в поле и распахал участок брошенной абадзехами земли. И вместо того чтобы порадоваться богоугодному делу, абадзехи жестоко избили тфокотля, сломали ему ребро, хотя он, говорят, сильный и мужественный человек. Видимо, на него напало несколько человек. Одному или двум с ним не справиться. Вот только имя этого тфокотля я забыл: не то Ламжий, не то Шаджий.
- Ты говоришь о Ламжий, сыне Мосй тетки,- побледнел Ахмед.- Откуда ты узнал об этом?
- По пути к тебе встретил бжедугского тфокотля, он и рассказал мне эту историю.
Ахмед взволнованно поднялся:
- Что же ты так долго молчал, может быть, Ламжию нужна моя помощь? Нельзя медлить, если человеку плохо. Не знаю, поможет ли ему аллах, а помощь лекаря очень нужна.
Тотчас встали Усток и Анзаур.
Вскоре за тремя всадниками заклубилась серая дорожная пыль.

VI
Великий князь Кансав не ошибся, подарив сыну этого коня. Он сам выбрал его в табуне. Поначалу прошел мимо неказистого на вид животного: "На него не только князь, но и уважающий себя тфокотль не сядет".
С коня еще не сошла прошлогодняя шерсть, мохнатый, неухоженный, он робко переступал с ноги на ногу, будто боялся упасть. Только одно привлекло тогда внимание Кансава: заслышав даже самый легкий шум, лошадь совершенно преображалась: настораживалась, вытягиваясь в струну, как охотничья собака, когда она делает стойку.
Хорошо, что князь послушал конюха и не прошел мимо скакуна, который и в самом деле оказался крепким и быстрым.
Сегодня князь с улыбкой наблюдал, как Алкес то и дело подходил к лошади, ласково гладил ее, разговаривал с ней. Кансав знал, что мужество джигита проверяется и добывается II седле.
С улицы донесся какой-то шум. Князь увидел, что сын тоже смотрит в ту сторону. Не понимая, что бы это могло означать, Кансав вышел на веранду. С вилами наперевес куда-то бежали тфокотли. Их обогнали несколько всадников. Схва-
тив вилы, бросился за ними и конюх, стоявший во дворе рядом с Алкесом.
- Да что там случилось? - раздраженно спросил князь. Отвечать было некому: Алкес тоже сел на коня, намереваясь догнать всадников.
- Алкес, вернись!
- Я хотел посмотреть, что там произошло,- ответил сын, с трудом сдерживая горячившегося коня.
- Аллах знает, что там происходит! Не смей вмешиваться в это дело. А где Мерзабеч? Пусть он сходит и все выяснит.
- Он с утра не показывался.
- А ты тоже хорош! Без байколя, без оружия и туда же! Горячая голова - плохой советчик. Вернее сказать - никакой не советчик...
Вскоре с двумя всадниками прискакал Мерзабеч. Он понимал, что провинился перед князем.
- Я был там, зиусхан...
Князь молчал, хотя его и мучило любопытство. Молчал и Мерзабеч, дожидаясь, когда князь спросит о причине переполоха. И не дождался:
- Вчера вечером, зиусхан, абадзехи напали на твоего тфокотля, избили его до полусмерти...
- Как звать тфокотля?
- Ламжий, зиусхан.
- Почему же я до сих пор не слышал, что случилось на Мосй земле с Ламжием?
- Вчера вечером тебя не было, зиусхан, и я не смог сказать об этом.
- А сегодня утром?
- Ты отдыхал, и я не посмел беспокоить, зиусхан.
- А князю Алкесу ты не доверяешь? - едва сдерживаясь, спросил Кансав. Впервые в разговоре с байколем он назвал сына князем.- Разве не все равно, кому доложить: мне или Алкесу? Или ты думаешь, в этом доме нет хозяина? Нерадивый слуга - позор для господина! И мне нетрудно догадаться, почему с Ламжием случилась беда,- он всегда больше старался для себя, чем для своего зиусхана.
- Ламжий вспахал землю абадзехов, зиусхан, и расплатился за это кровью,- почтительно вставил Мерзабеч.
- Пусть каждый знает границу своей земли и не протягивает руки к чужому добру. С ним поступили правильно. Я бы сделал то же саМос, если бы какой-нибудь соседний князь решил отобрать мои пастбища или моих слуг.
Потом князь обратился к сыну:
- Я правильно сказал тебе, не надо вмешиваться, пока не узнаешь сути дела. Аллах знает, что творит, а мы, простые смертные, не перестаем удивляться его мудрости. Пойдем, Алкес, у нас есть свои дела.
- Но, зиусхан, наши тфокотли хотят идти бить абадзе-хов, хотят воевать! - вскричал Мерзабеч.
- Кто с кем хочет воевать?! - Лицо князя стало напряженным и злым.
- Бжедуги с абадзехами,- испугался Мерзабеч.
- Разве у них нет князя? -грозно и в то же время вкрадчиво начал Кансав, и глаза его вспыхнули, как у рыси, готовящейся к прыжку.- Разве нет аллаха на небе, если эти, рожденные в навозе, норовят сесть на княжеское место?.. Выходит, нет. Однако власть в моих руках. Распорядись, Мерзабеч, послать за князем Шерандуком. Да скажи, пусть он оповестит обо всем соседских князей. Вели уоркам седлать коней.
- Сообщи и Шеретлуковым,- подсказал Алкес и выжидательно посмотрел на отца.
- Нет нужды сообщать Шеретлуковым,- ответил отец, не глядя на княжича.- Им бы самим совладать с огнем, который бушует...
Абадзехи живут на юге адыгской земли, в горах, поросших лесами. С запада они граничат с шапсугами, на востоке с темиргойцами. Абадзехи - горцы. Горы для них - дом родной. Крутые нравом, мужественные, они обходились без князей. И Кансав всегда думал об абадзехах с опаской: "Если у племени нет князя, оно неуправляемо, от такого народа всего можно ждать". Конечно, и бжедуги не лишены мужества, у них есть оружие и сила в руках, чтобы держать его. Проучить нечестивцев огнем и мечом - дело богоугодное. Но Кансав был умен и понимал, что покорить абадзехов ему не удастся, он не сможет завоевать их земли, скорее потеряет спои. Если бы князю нужна была добыча, он выбрал бы более слабое, незащищенное племя. Однако даже в этом случае идти одному небезопасно, надо объединиться с другими князьями. А объединившись, надо делить с ними и славу
II Добычу...
Да и не нужно всего этого великому князю. Если его крестьяне станут воинами, узнают вкус крови, потом их не остано-вишь. Дать им в руки оружие - значит быть готовым к тому, что это оружие в любое время может повернуться против само-го великого князя. Тфокотли и так уж слишком вольничают.
Вон какое серьезное дело задумали, не сказав ему ни слова, не спросив его совета. Это опасно. Очень опасно!
"Что мне абадзехи, если собственные тфокотли не менее опасны, чем они",- думал Кансав.
Прискакал бжедугский эффенди Мербах.
- Что за тревога, зиусхан, поднялась в ауле? - спросил он, спешившись у ворот.
Эффенди смуглолиц, крепок. На вид ему лет тридцать пять, хотя на самом деле намного старше. Видно, сладкая жизнь у служителя аллаха: сытно ест, мягко спит, и никаких забот.
- Пойдем, эффенди, сами узнаем, что там стряслось,- ответил князь. Он не сомневался, что эффенди прежде него все узнал, но хитрит, юлит.
- Оказаться среди разгневанных людей, зиусхан, все равно что попасть в грозу. Я уже слышу раскаты грома.
Было ясно, эффенди трусит, хочет избежать неприятностей.
- Раскаты грома не так страшны, Мербах,- возразил князь.- Будет плохо, если молния ударит и подожжет нашу землю.
Эффенди не нашел, что добавить к словам князя. Они молча сели на коней и отправились в верхнюю часть аула, где затевалось нечто грозное.
На пустыре, раскинувшемся напротив дома Ламжия, собрались тфокотли со всего аула. Гневные голоса крестьян сливались с перестуком деревянных вил на их плечах. Кое-где виднелись и ружья. Несколько пеших и конных тфокотлей были вооружены луками.
Женщинам передалась тревога мужей и сыновей. Они стояли кучками чуть поодаль и тоже шумели, как растревоженные пчелы.
Толпа мужчин напоминала стаю воронов. Вот так же в предчувствии наступающих холодных ветров и снега кричат эти птицы, летают, садятся группами в поле, тревожно кружатся и кричат, кричат, возбуждаясь все больше.
Кансав взглянул в ту сторону, где были расположены аулы князя Шерандука, но никого из тех, за кем он послал, пока не было видно.
Все ближе тфокотли.
Все громче их голоса.
- Надо заставить абадзехов извиниться, иначе они не дадут нам житья!
- Правильно, надо!
- Хватит терпеть их оскорбления!..
- Кровь за кровь!
Когда великий князь приблизился к тфокотлям, эффенди выехал вперед, остановился перед толпой и поднял руку:
- Уймитесь, правоверные! Едет сам великий князь!
Тфокотли притихли. Ближние сняли с плеч вилы. Некоторые из конных спешились, однако большинство не выказало особого почтения к великому князю.
- Чтящие великого аллаха мусульмане! Что за тревога охватила вас? - продолжал эффенди, возвышая голос.
- Посмотри, что абадзехи сделали с Ламжием! - раздались из толпы крики.- Он едва в живых остался. Всем нам нанесли кровную обиду, которую мы не можем и не хотим простить!
И грянуло:
- Кровь за кровь!
Кансав до боли в глазах всматривался в степь. Наконец он заметил всадников - вероятно, это князь Шерандук.
А в стороне абадзехов все было спокойно: мирно возвышались горы со снежными вершинами, ветерок доносил оттуда запах трав. Край, объятый тишиной, был красив, строг. Один вид его внушал ощущение покоя. Да, люди сами не хотят жить спокойно: ссорятся, обижают друг друга. Вид крови раздражает их, как хищных зверей.
Ах, как неразумны дети добрых гор, степей, лесов!
- Говорят, кто проглотит обиду, тот дождется часа расплаты. Чтящие бога, послушайте меня и смягчите свои сердца. Сейчас совсем не время для объявления войны абадзехам: аллах требует, чтобы мы жили в мире. Князь подтвердит мои слова,- умиротворяюще говорил эффенди.- Когда аллах захочет покарать неверных вашими руками, он даст знак и ваш князь поведет вас в бой. Тогда аллах дарует вам победу. Но сейчас не идите против аллаха, против воли князя и Мосго благословения. Иначе - горе вам! Горе вам, вашим женам и детям, если вы ослушаетесь нас!..
Между тем всадники князя Шерандука приближались. Кансав с надеждой посмотрел в их сторону.
- В ком горит пламя обиды, кто хочет воевать, пусть выйдет вперед и станет передо мною! - твердо произнес князь. Потом грозно добавил: - Получается, что у бжедугов нет великого князя!..
Ни один из тфокотлей не вышел вперед. Стало тихо. Так тихо, что было слышно, как стрекотали в траве кузнечики, как переступал с ноги на ногу чей-то конь.
В это время подоспели байколи и уорки князя Шерандука и встали рядом с великим князем бжедугским.
Тфокотли начали неторопливо и неохотно расходиться.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ 1
Наго знал Мамруко давно. Когда-то, возвращаясь из Крыма, он заехал па базар в Каплу и там познакомился с торговцем. Ехали с базара вместе, а потом Мамруко много раз навещал Шеретлукова...
Никогда еще не спешил Мамруко так, как в этот вечер, пробираясь Бастукской возвышенностью. Он был не один, но спутник его выглядел странно - сидел в седле связанным.
- Куда мы приехали, Мамруко? - спросил юноша.
- А тебе-то чего? - грубо отозвался Мамруко.- Или так уж не терпится покинуть родные края, что и помолчать не можешь?
Тон торговца был насмешливым, а на лице его играла довольная улыбка.
- Язык-то у меня пока свободен, хоть этим попользоваться. Вот развязались бы веревки, чтоб я мог свернуть тебе шею, как паршивой овце. Вырвать бы твое проклятое сердце и бросить его шакалам. Будь ты проклят людьми и богом!.. Но запомни, Мамруко, куда бы ты меня ни продал, хоть в Турцию, я буду жить. Мне не себя жаль, жаль, что ты свободно гуляешь по земле. Я не успокоюсь, пока за кровь Мосго отца не пролью твою поганую, пока не задушу тебя собственными руками. Это желание поможет мне выжить, в какой бы тяжелой неволе я ни был. И я извещу тебя, когда соберусь напасть, не буду, как ты, набрасываться сзади.
Мамруко громко рассмеялся. Его давно уже не трогали и тем более не пугали жалобы и проклятия жертв.
Несчастный юноша, измученный душой и телом, сплюнул и отвернулся.
Гора Пепау, розовая от заходящего солнца, казалось, была почти рядом. До нее будто рукой подать, но разум подсказывал, что глаза ошибаются, им нельзя верить - гора далеко. Так и желанная свобода обманывает, дразнит близостью, а на самом деле остается недосягаемой.
Впереди простирались бесконечные леса. Над дорогой
написали огромные валуны. Обнаженные корни, напрягшись, будто мускулы таинственных рук, вцепились в склоны. В родной Темиргойе ему такого видеть не доводилось, а все, что чуждо, что внове человеку, пугает воображение. Но пленник, видимо, был не из робких. Он с жадностью смотрел по сторонам, стараясь запомнить дорогу. В разные стороны разбегались ущелья. Возносились стремнины. Все чужое, только небо - такое же голубое и светлое, как над родным аулом.
- Ты, я вижу, силен! - уже без насмешки сказал Мам-руко, размышлявший все это время над словами юноши.- Если бы ты мог убить меня, то наверняка бы убил. Не пожалел. А с виду ты еще такой молодой. Прямо мальчик.
- Я - мужчина! - отрывисто бросил пленник.- Меня зовут Дзепш. Запомни это имя.
- Ну, Дзепш так Дзепш, какое мне дело до твоего имени,- примирительно ответил Мамруко.
Мысли его перекинулись на другое: пора было позаботиться о безопасности - впереди лежал аул. И Мамруко беспокоился, как бы этот хвастливый мальчишка не поднял шума, как бы не набежали на крик из аула люди.
А Дзепш все смотрел по сторонам и запоминал. Когда он увидел в самом низу долины пашню, то задрожал от волнения. Пот крупными каплями выступил на лице. Он вспомнил отца, убитого вчера в борозде. Беда свалилась неожиданно, когда они пахали свое поле. Отец так и остался лежать неподвижно, поливая кровью свой крохотный участок земли, а Дзепша связали и вот уже вторые сутки везли неизвестно куда. Он даже не успел проститься с отцом, и это мучило не меньше, чем его смерть и собственный позор.
За время пути никто не попался на глаза, стороной объезжали аулы.
О, если бы кого-нибудь увидеть и поднять шум! Люди помогли бы ему освободиться.
Горный аул, показавшийся вдалеке, придал пленнику силы. Он весь подобрался, будто изготовился к прыжку.
Достигнув поворота, Мамруко остановился.
"Что он задумал?" У Дзепша екнуло сердце... Осмотрелся: тихо, пустынно вокруг, только призывно маячил дымками аул.
Солнце уже зашло, и в долине стало темнеть. В домах загорелись огоньки - трепетные, ласковые. И только Дзепш собрался всей грудью свободно вздохнуть, как Мамруко ловко засунул ему в рот кляп.
- Мне думается, что так будет спокойнее и тебе и мне.
Не сердись,- рассудительно произнес он.- И не шевелись. Если будешь вертеться в седле, отсеку башку. Камнем упадет она. И тогда уж прощай не только свобода, но и белый свет. Умрешь без покаяния, значит, и на том свете покоя не будет, в джеханам' попадешь. Так что лучше веди себя смирно.
Дзепш все понял. Мамруко так и поступит, ведь, если люди увидят его с пленником, другого выхода у него нет.
"Как Мамруко догадался о моих мыслях? Прочитал их, что ли? О аллах, сжалься надо мною, помоги мне. Неужели не слышишь молитвы, неужели этот разбойник тебе дороже, чем я, истинно правоверный мусульманин? Я всегда почитал отца и мать, никого не обижал, почему же ты отвернулся от меня? Все говорят - ты справедлив и милосерден. Освободи меня. И я всегда буду служить тебе и всем рассказывать о твоей великой милости".
Мамруко повернул лошадей к аулу. Скоро подъехали к усадьбе. Три скирды выплыли из темноты, припав к земле, как три спящих великана.
- Наго!
Раздался собачий лай.
Из дома вышел Али-Султан и заспешил к воротам.
- Кто?
- Отец дома?
- Проходите,-- вежливо пригласил Али-Султан. Он не узнал всадника, но закон гостеприимства требовал, чтобы он пригласил путника в дом.
- Позови отца,- настаивал Мамруко, не трогаясь с места.
Однако Наго уже сам торопился к воротам.
- Мамруко, что ты стоишь, я всегда тебе рад. Проходи.
- Я спешу! - откликнулся Мамруко.
Наго понял, что гость не хочет говорить о деле при постороннем, и отослал сына в дом.
- Кто долго ждал, тот может и еще подождать. Заходи. Да и дочь Наурзовых обидится, если не увидит тебя. На днях вспоминала. По делу.
- Нет! - твердо ответил Мамруко.- Я очень тороплюсь. Да и не один я... Послушай, Наго...- Мамруко спешился, подошел ближе к воротам и понизил голос: - Вчера я должен был встретиться с Макаем, ждал, но он не пришел. Хочу попросить тебя съездить завтра в Тхамез и разыскать его. Ты это место знаешь. Скажешь ему, что я поехал на побережье,
' Джеханам - ад.
в условленное место. Пусть поторапливается - еще сможет догнать.
В вечерней тяжелой мгле прозвучал голос муэдзина, призывавшего правоверных на молитву.
Люди собирались в мечети, чтобы преклонить колени перед своим повелителем. Но он был равнодушен к их мольбам, их мечтам и надеждам.
II
Адыги всегда глубоко чтили гостей. Об этом свидетельствуют коновязи у каждых ворот, кунацкие в жилищах. Двери кунацкой открыты и днем и ночью, чтобы гость с дороги, не спрашивая разрешения, мог войти прямо в комнату.
В кунацкой Анзаура в этот вечер собрались аульчане. Узнав, что он вернулся из Натухая, к нему пришло много людей. Старшие сидели, младшие стояли за их спинами, гото вые услужить, оказать почтение.
- Расскажи, Анзаур, как живут божьей милостью нату-хайцы? - спросил Тхахох.
- Ни одной ночи я не провел в Натухае,- начал Анзаур.- Тфокотль из Туабго, некий Ламжий, о котором говорили, что он убит абадзехами, оказался племянником Ахмеда Шепако. Узнав о том, что с ним произошло, мы в ту же ночь поскакали в Бжедугию. Насколько я успел заметить, жизнь у натухайцев не очень отличается от нашей. На тыкву в этом году небывалый урожай. Что еще? Лучше идут дела у тех, кто договорился работать вместе. Каждый знает, как трудно работать поодиночке, отвоевывая у леса землю, корчевать пни.
- Ты говоришь, у них хороший урожай тыквы? - переспросил кто-то.- Излишки-то, наверно, будут продавать или обменивать? Не говорили об этом?
- Не будут натухайцы с нами торговать. Потому что у них вместо голов тыквы.
В кунацкой рассмеялись.
- Среди натухайцев есть мой друг - Ахмед. Я не хочу, чтобы о нем говорили с насмешкой,- обиделся Анзаур.
- Что ты! - зашумели гости.- Кто посмеет обидеть Ахмеда?! Этот человек обладает мудростью и мужеством ста настоящих мужчин.
- Когда он узнал о несчастье своего родственника, ночью поскакал в Туабго. Я был с ним. Мы очень торопились,- продолжал между тем Анзаур.- В ауле поднялся большой
шум. Тфокотли решили отомстить обидчикам, наказать абадзе-хов, но, как только показался их князь и прикрикнул на них, разбежались, как трусливые зайцы, да простит мне аллах. Я не хочу сказать, что князь поступил плохо - всякая власть от бога, но мне было обидно за несчастного Ламжия. Я вместе с ним пережил позор, проглотив обиду.
- Значит, ты уже дважды в своей жизни пережил позор, съедая обиду,- раздался вдруг голос из дальнего угла кунацкой.- Разве это не позор, когда на твоих глазах Наго выгнал тфокотлей из мечети, а ты не вступился за них?
Анзаур, застигнутый врасплох, ничего не ответил.
Гости молча переглянулись.
Пламя светильника, колебавшееся прежде от дыхания резких голосов разговаривающих, успокоилось и вытянулось в ровный язычок. Стало слышно, как потрескивает огонь.
Тишина длилась недолго. Кто-то заерзал на скамейке, кто-то шумно вздохнул, кто-то переступал с ноги на ногу. Ан-зауру показалось, что он не в своей кунацкой, а в мечети, так живо вспомнилось ему то, что произошло там недавно.
В тот вечер многие из находившихся сейчас в кунацкой толпились после намаза в мечети, собираясь расходиться. Анзаур стоял в стороне от других, когда раздался крик почему-то разгневавшегося Наго:
- Убирайтесь сейчас же с моих глаз! Эту мечеть строил я, и я один здесь хозяин! Я не собираюсь терпеть соседство всякой рвани! Тем более что эта рвань берется обсуждать мои дела, как будто ровня родовитым. В мечеть приходят молить аллаха о милости, а не бунтовать против хозяина!
Эти оскорбительные слова слышали все. Слышал их и Анзаур. Непонятно, как случилось, но Анзаур принял сторону родовитых. Он ли не уверял потом, что ничего особенного в мечети не произошло и тфокотли, окончив намаз, ушли сами, по доброй воле? А гнев Наго объяснял тем, что крестьяне шептались, шумели и тем самым мешали богослужению...
А теперь...
- Не помню, говорил ли я такую чепуху,- начал Анзаур. Он не решился полностью отказываться от своих слов. Он ведь хорошо помнил сказанное в мечети, но признаться в этом было нестерпимо стыдно.- Может, я и сказал какую-то глупость, не помню... не знаю...
На него было жалко смотреть.
- Нет особой разницы между бжедугскими и шапсугски-ми тфокотлями,- произнес Хагур.- Живут, испуганно склоняя головы при окриках родовитых. Может, это случайное
совпадение, что шапсуги побежали толпой после вечернего намаза, но все-таки не надо было выскакивать из мечети и нестись, как побитая собака. Испугались грозного лица Шерет-лукова и его гневных слов? Если хочешь знать, Анзаур, постыднее зрелища я еще не видел. Это недостойно мужчин! Абадзехи и темиргойцы уже прослышали об этом. Как глядеть теперь людям в глаза?
Никто не отозвался.
Анзаур, оказавшийся в положении человека, стоящего сразу на двух берегах, ответил что-то невразумительное, будто боялся упасть и утонуть в речке. Остальные как в рот воды набрали. Но когда речь зашла о другом, все разговорились, избавляясь от чувства неловкости.
Адыги любят рассказывать друг другу сказки, легенды. Рассказывают мастерски, ярко, так, что слушатели забываются, переносятся в иной, волшебный мир.
В сказках адыг побеждает страшного великана, убивает самого хитрого и коварного злодея. Он придумывает такую сладкую жизнь, которой нет и не может быть на земле. Сказочный рай создали в незапамятные времена. Он приятнее россказней эффенди. И адыгский дженет1 куда красивей и веселей, чем мусульманский. За мусульманский рай надо платить аллаху пошлину молитвами - скучными и неинтересными. Адыги же поселяют в дженет людей за мужество, доброту, за помощь слабым и за любовь к свободе.
В сказках и ковер летает, и крылатый конь перепрыгивает через море. Вот сколько чудес! А у аллаха чудеса страшные: то целый город уничтожит вместе с детьми и стариками, то поразит людей ужасной болезнью. И главное - непонятно, зачем он все это делает? Какая ему от этого польза? Если аллах сильный, всемогущий, всеведущий и справедливый, то почему так часто торжествует зло, почему несчастны самые великодушные, самые добрые люди?
В сказке все понятно: убивают дракона, который отнял у людей воду, потом возвращают ее добрым и честным; сбивают птицу, которая закрыла своим крылом солнце, и возвращает миру свет!
Адыги любят не только сами сказки, любят их рассказывать, любят и песни петь. Старинные песни, которые пели еще их деды и прадеды. Особенно хорошо поет их Тхахох. И откуда в щуплом теле такой сильный голос? Когда он поет, Хагур всегда волнуется, вздыхает, смахивает слезу. О радости
' Дженет - рай.
и гневе, печали и тоске, счастье и несчастье обездоленных умеет рассказать в старинных песнях Тхахох.
Но почему люди так мужественны, так справедливы только в сказках и песнях? Почему в жизни этого так мало? Неужели Шеретлуковы страшнее и сильнее дракона, птиц, закрывающих солнце?
В последнее время Хагур все чаще поверял Тхахоху горькие свои мысли.
Тхахох очень изменился: уже не задирался, как раньше, больше молчал, слушал других. Об Акозе не вспоминал - наверное, это чувство в нем уже перегорело. И теперь, когда он пел в кунацкой, Хагур особенно остро чувствовал, как дорог ему Тхахох, как дороги все сидящие здесь. Хагур сейчас ко всем испытывал любовь - это его люди, его народ.
III
На рассвете Наго вышел во двор и застал там сына.
- Пойду-ка я еще раз в Тхамез,- словно советуясь с ним, произнес он.
- Если вчера не приехал, то сегодня уж вряд ли,- усомнился Али-Султан.
- Не всегда получается так, как хочется. Мало ли что могло задержать Макая в пути! Вообще жизнь иногда как дремучий лес, где не только дорог, даже тропинок нет... А ты куда направляешься ?
- С тобой, отец.
- Нечего тебе там делать.
- Не говори так, отец, я не отпущу тебя одного. Отец пытался возражать, но Али-Султан настоял на своем.
Да Наго особенно и не упорствовал. Он был даже рад, что сын так печется о нем. "Что ж, мне, как говорится,- думал Наго,- не тащить его на себе. Увидит то, что надо знать, приобщится к делу. Я ведь тоже учился жить, глядя на отца, а отец брал пример с деда. Пора и Али-Султану быть мужчиной. Отец любил повторять: кто рано встает, для того рождается жеребенок. Я за всю свою жизнь так и не узнал сладкого зоревого сна, не потягивался, прижимаясь к теплому и ласковому телу жены. А как хорошо ранним утром, когда аул еще спит,- кругом тишина, покой,- вдохнуть свежий, отстоявшийся за ночь воздух. Нет ничего лучше, чем вдыхать всей грудью этот воздух, поднимая руки к небу, и чувствовать себя хозяином на своей земле. Сильным, могущественным человеком". Наго огляделся по сторонам:
- Поедем, сын мой, поедем! Посмотри, как ласково смотрит на нас вечная гора Пепау.
Всадники поднялись на пригорок. Чем выше они взбирались, тем светлее становились их лица, резвее шли кони.
Осенняя роса жемчужной россыпью сверкала на придорожной траве, на гладких камнях и ветвях деревьев. Было прохладно, но пальцы не зябли. Где-то за горами всплывало солнце, воздух теплел, в душе поднималась надежда. "Хорошо. Хорошо, о великий аллах! Благословен твой день, благословенна твоя милость",- восторгался Наго.
Али-Султан тоже любовался горами. Они были словно нанизаны на огромную невидимую нить и тесно, по-братски прижимались друг к другу. Казалось, они не упирались каменными основаниями в твердую землю, а парили в небе вместе с облаками. И лес с опадающими листьями, и увядшие цветы, и стога сена остались где-то далеко внизу. В горах было тихо, словно они о чем-то возвышенно и отстранение грустили. О чем? Бог весть. Может, о бренности земли, из лона которой вышли и они... Внизу шумела Иль, брызги ее взлетали вверх, словно и она хотела нести свои воды высоко и свободно.
Али-Султан не смог сдержать восхищения и воскликнул:
- Когда я вижу такое, мне хочется взлететь! Как это несправедливо, что аллах не дал людям крыльев!
- Это хорошо, сын мой, что у тебя такое сердце. В молодости я тоже был пылким, а теперь посмотрю на вершины - и кружится голова. Да что! Мне даже трудно смотреть на того, кто стоит передо мной, если я сижу... Ну, это еще не беда... Видно, забыл нас Алкес, раз так давно не появляется,- вдруг вспомнил Наго и вздохнул.
- Мы же были с ним на побережье.
- Побережье, сын мой, это побережье. Я хочу, чтобы он приезжал к нам в Шапсугию, не забывал земли, давшей ему вторую жизнь, а то ведь что получается? Позовем его на побережье - приедет, не позовем, так и не увидимся. А я жду от него другого. Почему бы ему не навестить нас, не полюбоваться Шапсугией, не порадовать нас? Пожаловал бы со своими байколями и тфокотлями, и все наши недруги, все наши взбалмошные мужики увидели бы, какая сила на нашей стороне. А у кого сила, у того и правда... Я тебе должен сказать, что неспроста знаюсь с Мамруко. Другие пугаются даже имени его, потому что он человек безжалостный. А этот Макай, из-за которого мы сейчас в пути?.. Он тоже не лишен мужества, дерзости и тоже может пригодиться. Ты видел, как тфокотли вели себя в мечети? Да если бы у них была сила, они бы и не
вспоминали аллаха, а задушили бы и меня и тебя. Видишь, сколько опасностей нас подстерегает. Только наша сила, сила наших друзей способна обеспечить доброе здравие и благополучие. А я еще и сам чуть не подлил масла в огонь...
- Ты жалеешь, что прогнал тфокотлей из мечети? Наго не торопился с ответом. Ему показалось, будто
конь зашагал быстрее, но это только показалось, просто сильнее забилось сердце. Наго разволновался:
- Ты не одобряешь Мосго поведения в мечети или не понимаешь, почему я так поступил? Что сказано, то сказано.
Наго искоса взглянул на сына.
- Что рублено саблей - заживет, что отрезано словом - не затянется, как говорят люди. Как же теперь исправить это?
Али-Султан думал: "Жалеет, жалеет отец. Валлахи, странный у него характер. Один шаг сделает вперед, а три назад. Кто станет уважать такого человека? Если ты сидишь на спинах тфокотлей, не спрашивай, больно ли, тяжело ли им, а хорошенько погоняй. Конечно, Хагур и его друзья благодарить за это не могут. Ох, как они вскинутся, дай только им волю! За горло схватят!.."
Но сказать-то этого отцу Али-Султан не мог. Сказал другое:
- Ни о чем не жалей, отец. Я готов сделать то же саМос, что сделал ты в тот вечер. Я понял: чем выше взвивается плетка, тем ниже сгибаются тфокотли.
- Мудро... Но если тому, кого бьешь, уже не больно?
- Не больно только тому, у кого глаза уже закрыты навсегда.
- И опять ты хорошо сказал...
Первый раз Али-Султан разговаривал с отцом в таком тоне и так серьезно. Впервые показал ему, что он умен и силен духом. От этого ему почему-то стало нехорошо - померкло утреннее солнце, горы показались угрюмыми. Рвануть бы коня, кинуться на простор, вон на ту горную снежную вершину, только ветер бы засвистел в ушах. Но нет, древний закон предков не велит ему восставать против воли отца, требует покорности старшему. Али-Султан сник, плечи опустились.
Всадники прошли под огромным, нависшим над дорогой камнем и въехали в лес. Повеяло запахом прели, потянуло прохладой, объял лесной полумрак. Стук копыт стал глуше, ход лошадей - мягче. От крика растревоженной сойки кони настороженно прядали ушами и пофыркивали.
Все глуше становился лес, гуще мрак.
Вчера они ехали этой же дорогой, но Али-Султан почему-то не находил деревьев, которые отметил. Вскоре тропинка
завела их в дебри, и Али-Султан понял, что они сбились с дороги. Сказать бы об этом отцу, но он почему-то постеснялся и промолчал.
Однако лошади двигались быстрым и уверенным шагом, значит, шли этой дорогой не впервой. И верно - вскоре блеснула речка и знакомый брод. Всадники переправились на другую сторону, спешились и тронулись, ведя коней в поводу. Нот и шалаш под большим старым дубом. Около него, как и вче-ра, лежала охапка хвороста для костра. На большом пне вверх дном лежала глиняная тарелка.
- Ни вчера, ни сегодня сюда никто не приходил,- Али-Султан осмотрелся по сторонам.
- Я тоже так думаю,- согласился отец.- Делать нечего, подождем, раз приехали.
- Можем прождать долго и без толку.
Наго присел на пень, снял шапку, вытер вспотевшую голову и, взглянув на сына, улыбнулся: "Хоть внешне ты и похож на Шеретлуковых, но горячность твоя - от Наурзовых. В твоих жилах больше течет материнской крови. Наурзовы не могут обойтись без того, чтобы не съязвить. Даже в разговоре с близкими их речь пропитана ядовитой желчью. Язвят, все что-то доказывают друг другу, а на самом-то деле пустословы!.. Смотри, что затеяла дочь Наурзовых насчет Акозы и Али-Султана! Говорит, что сын якшается с девчонкой! Глупости! Сколько ни присматриваюсь, ничего не замечаю. Может, спросить сейчас у Али-Султана? Нет, не надо. Зачем огорчать парня? Девчонка меня не беспокоит, а вот Хагур все время глядит исподлобья. Ничего, вернется Мамруко, подумаю и об Ако-зе. Кстати, соль уже кончается. Может быть, и махнемся".
Али-Султану не нравилось молчание и сумрачность отца - должно быть, обиделся, что сын слишком вольно разговаривал с ним. "Видимо, он прав, непочтительно, совсем непочтительно я говорил, погорячился",- подумал Али-Султан.
- Кажется, я обидел тебя, отец? - ласково спросил юноша.
- Нет, сын, не обидел,- довольный сыновней мягкостью, улыбнулся Наго.- Если по пустякам обижаться, перестанешь быть мужчиной. Просто меня беспокоит Макай. Не случилась ли с ним беда?

IV
Столько лет прошло после гибели мужа, вот и сыновья уже выросли, а Ляшина все помнила свою беду, сердце ее надрывалось от горя. Когда погиб муж, весь аул ей сочувствовал.
И не только на словах, но и на деле. Вернулась она с детьми в отчий дом, к старшему брату, и тфокотли позаботились о ее семье: построили на берегу речки турлучный дом, сарай, в зиму принесли зерна, привели двух овечек, теленка. И Шерет-луковы прислали воз кукурузы, овцу. Конечно, не по доброте своей сделали они это, а потому, что так требовал обычай. Она ни за что не взяла бы от Шеретлуковых ни зернышка, но родственники сказали: "Кто ударит тебя камнем, тому ответь мягким куском сыра. Не копи в душе зла, оно только старит человека".
Тяжело, очень тяжело было ей первые годы, но теперь, когда старшие сыновья стали опорой семьи, а Бидад женился и живет в ладу с семьей, стало полегче. Скорей бы женить младших сыновей и потом нянчить внуков. Ребята, хоть и поднялись без отца, выросли славными, работящими парнями, не брезгуют и домашней работой, помогают по хозяйству.
Довольна, довольна Ляшина сыновьями. Правда, хоть и ждет их женитьбы, а все же немного тревожится: удачно ли сложится их жизнь, ведь от нее можно ждать чего угодно - и доброго и дурного? Бидад живет отдельно. Вот только уж слишком тянется к родовитым. Е-о-ой, от родовитых добра не жди! Богатство в чистые руки идет неохотно, а матери невмоготу видеть сына с запачканными руками, слышать о нем худые слова.
Ляшина сидела, погрузившись в раздумья, и вдруг услышала, что кто-то позвал ее. От неожиданности она вздрогнула. Подняла глаза и увидела у калитки Акозу:
- Заходи, сипшаш1, добро пожаловать!
- Спасибо! Дай бог тебе здоровья, Ляшина. Дарихат просила тебя прийти к ней. Пусть, мол, не посчитает за труд.
- Зачем я понадобилась той, которая прислала тебя? - настороженно спросила Ляшина.
- Не знаю. Велела позвать, вот я и пришла.
Пока женщины говорили, с вилами на плече показался Ха-гур. Он несколько замедлил шаг, а потом решительно направился к дому.
- Здравствуй, Акоза, рад видеть тебя.
- Добрый день, Мос! - Акоза опустила глаза, стыдливо зарделась.- Дарихат просила, чтобы я заглянула к вам... Ну, мне пора.
И ушла.
' Сипшаш - ласковое обращение к девушке.
Ляшина, позабыв, что рядом сын, глядела ей вслед. Она залюбовалась девушкой:
- Счастлив будет тот, кому она достанется в жены. И красива, и скромна, и трудолюбива.
- Зачем приходила Акоза, мать?
- Дарихат хочет меня зачем-то видеть.
- И чего она к тебе привязалась?
- Не знаю.
- Не ходи.
- Да я и не собираюсь.
- Хватит с Шеретлуковых того, что я на них спину гну. Что может быть общего у матери тфокотлей и родовитой Дарихат Шеретлуковой? Я не хочу, чтобы ты унижалась перед ними. Пусть не забывают - мы помним, что они сделали с нашим отцом. Бидад может пресмыкаться перед ними, будто он не сын своего несчастного отца, а от меня они не дождутся... Вечером я пойду к Шеретлуковым убирать конюшню и скажу, что ты приболела.
Прошло несколько дней.
Хагур хлопотал во дворе Шеретлуковых.
На веранду вышла Дарихат. Увидев его, она вспомнила, что Ляшина так и не пришла, и вспыхнула злобой. Язвительно спросила:
- Как поживает твоя заносчивая мать, Хагур? И откуда это у нее такая гордость? Я просила ее прийти, я оказала ей уважение, пригласив к себе, а она!..
- Я же говорил, что мать была больна,- спокойно, скрывая неприязнь, ответил Хагур.
- Я потом еще посылала, но она опять не пришла. Пусть не считает нас своими врагами и не очень-то заносится. Подумаешь, девять сыновей, так она уж и земли под собой не чувствует...

V
Анзаур, услышав звон наковальни, решил сходить в кузницу. Там, видимо, собрались тфокотли, а ему надо было поговорить с ними. Да и Шабана Патареза давненько не видел. Хоть молодой кузнец и потерпел неудачу, когда лечил сына, Анзаур все равно испытывал к нему симпатию. Лекарь плохой, а кузнец - первоклассный! В его кузницу приезжали не только со всей Шапсугии, но бывали с заказами и абадзехи и убыхи.
Кузница Патареза стоит на краю аула, над самым берегом.
С трех сторон обнесена высоким каменным забором, с четвертой - речка. Она вроде крепости, однако широкие плетенные из ивняка ворота днем и ночью распахнуты настежь, словно приглашают каждого путника: зайди, побывай у нас, послушай веселые песни молота и наковальни, полюбуйся нашим огнем, погляди, как вздыхает мех, раздувающий в горне огонь.
Во дворе лежит большой круглый камень, похожий на коренной мельничный жернов. На нем ремонтируют тележные колеса. Рядом - ободья, ступицы, спицы. Сама кузница без дверей. Просторный вход. Крыша вырублена из плоского камня, выступающего из прибрежной скалы. А над крышей - труба. Дымит, дымит труба, будто поет свою неслышную, но внятную всем песню. За версту видно, что это кузница, что там кипит работа, человек подчиняет там своей воле раскаленное железо.
Надежда Анзаура встретиться в кузнице с тфокотлями не оправдалась: во дворе было необычно пусто. Одиноко, грустно стояли коновязи.
Может, люди в кузнице? Но и внутри Анзаур никого не увидел, кроме Патареза.
А дым клубился.
А наковальня и молоток вызванивали свою веселую песню.
Но вот все смолкло. Из кузницы вышел Патарез, разгоряченный работой и огнем, с засученными по локоть рукавами.
- Добро пожаловать, Анзаур! Заходи, гостем будешь.
- Слушай, у тебя всегда много зевак, которые мешают работать, а сегодня - пусто. Что бы это могло означать?
- Не знаю, с утра - ни души.
- Ты так отчаянно и звонко орудовал молотком, что я решил: в кузнице происходит что-то небывалое, куешь, наверно, какую-нибудь невидаль.
- Нет, обычная работа. Но почему ты пешком? Странно.
- Ты хотел видеть меня на коне? Почему?
- Думал, ты привел коня, которого тебе подарил Шерет-.луков. Я приготовил для него особые подковы,- не то пошутил, не то упрекнул Патарез.
- Э, ей-богу! Хватит вам про эту лошадь! И чего вы привязались к ней!
- Ты сердишься?
- Нет, что ты! - натянуто улыбнулся Анзаур.- Чего тут сердиться? Да пропади она пропадом, эта лошадь, вместе с седлом и уздечкой.
- Верно! Не надо было тебе принимать подарка от Ше-ретлуковых. Они ведь всегда такие: оскорбят человека, дадут
пощечину, потом подсластят ее. Только сладость эта ядовита.
- Правда твоя, Шабан, правда! Я ненавижу ту лошадь и даже у себя во дворе не держу ее. Это все Хагур с друзьями. Пристали: возьми да возьми. А теперь вот... Однако меня не столько волнует подарок, сколько то, что Наго считает меня теперь своим должником. При встречах он говорит со мной как-то уж очень вежливо. Даже когда в его доме бывает гость, он зовет меня к себе в кунацкую. Как-то вечером я пошел к нему, поддавшись глупому соблазну, а потом проклинал себя. В тот вечер я был похож на того, о ком говорят: дошел до дверей княжеского дома, ухватился за дверной косяк да так весь вечер и провисел на нем. Наго любит унизить человека, сажая его на самый край гостевого стола, откуда ни еды не достать, ни гостя хорошенько рассмотреть...
Они вошли в кузницу. Горн дремал. Угли покрылись серым, скучным пеплом. Из-под притухших углей торчал кусок железа. Шабан взмахнул несколько раз ручкой мехов - и огонь ожил. Выбросил сноп искр, взвился яркими языками пламени. Потом, ловко орудуя молотком, стал ковать раскаленное железо. Что он ковал? Похоже, кинжал. Но уж очень он длинный. Саблю? Но она коротковата.
- Слушай, что это за диковинка? Кинжал не кинжал, сабля не сабля.
- Верно: ни то ни другое. Это будет меч. Я хочу его сделать таким, чтобы он входил в дерево, как в масло, а камень не мог его зазубрить. Пусть он будет достоин руки того, для кого я его делаю. Пусть воин не побоится назвать Мосго имени, меч его не посрамит.
- Дай бог, чтобы исполнилось твое желание. Для кого же ты куешь его?
- Скажи, кто, по-твоему, заслуживает такого меча?
- В Шапсугии его достойны многие.
- Правда твоя, но я делаю его для Ахмеда Шепако.
- Это он заказал?
- Не заказывал. Он даже об этом не знает. Еще тогда, когда я познакомился с ним у кровати твоего мальчика, я сказал себе: обязательно приготовлю ему хороший подарок. Долго думал - какой? И решил выковать меч. От отца мне остался кусок редкой стали, вот из нее-то я и кую его. С первого дня нашего знакомства я поверил в Ахмеда, хочу дружить с ним. Ахмед из тех, которые не оставляют людей в беде, для которых честь и совесть важнее всего.
- А как ты смотришь на Устока?
- Он - друг Ахмеда, и этим сказано все. И ты его друг.
- Спасибо, Шабан. Мой отец любил говорить: друг - это твое большое счастье. Пусть же аллах широко раскроет двери дженета перед Ахмедом Шепако.
Анзаур вспомнил, как они из Натухая ездили в Бжедугию и Абадзехию. Куда бы ни приехал Ахмед, везде у него были друзья. Его узнавали не только мужчины, ему почтительно кланялись и старые женщины, и юноши, и дети. Каждый, кто встречался с ним, почтительно уступал дорогу, сворачивая на обочину. Бывали и такие, которые то ли из страха перед ним, то ли от ненависти к нему сводили коней с дороги, по которой ехал Ахмед. Что ж, в народе говорят: не иметь врага - все равно что быть мужчиной и не носить папаху.
- Анзаур, я тебя прошу, не говори Ахмеду о Мосм подарке. Кто знает, а вдруг меч не получится таким, каким я его задумал.
- Получится, у тебя обязательно получится! Ты прав. Не надо засучивать штаны за версту до брода... Я ничего не скажу Ахмеду.
И все-таки тфокотли собрались во дворе кузницы. Они пришли в полуденный час. Расселись на солнышке, курили, балагурили, делились новостями, которые, как говорят, сорока на хвосте принесла. И только Патарез все гремел и гремел молотом.
- Ханан! -обратился курносый тфокотль к соседу, пыхтя трубкой.- Расскажи-ка, как абадзехи съели уразу.
- Расскажи, расскажи! - поддержали его и другие.- Как они блюли великий пост и ели мясо.
- А что, и расскажу. Только скажите, шапсуги, нет ли среди нас абадзехов? Нет? Ну, и хорошо, тогда слушайте. Нашим соседям всегда кажется, что их чем-то обделили, чего-то им не досталось на белом свете, вот они и стараются при случае ухватить побольше. Так вот, старший из абадзехов велел младшему: "Сходи к шапсугам и узнай, когда они начинают уразу,чтобы нам вовремя сделать то же саМос и не прогневить аллаха". Пошел младший, а когда вернулся, то рассказал вот что: "Спустился,- говорит,- я с горы, а шапсуги почему-то сидят у реки, моют ноги, руки и зачем-то мокрыми пальцами ковыряют в ушах. И уши моют, что ли? А потом вперед вышел какой-то угрюмый человек, велел всем стать на колени и начал выкрикивать непонятные слова. Все стоявшие на коленях повторяли их вслед за ним и зачем-то долбили лбами землю. Так он довольно долго гонял шапсугов и затем стал произносить разные страшные слова
про джиханам, про великий пост уразу". "Значит, пора начинать эту самую уразу?" - спросил старший. "Пора",- ответил младший. А в это время в котле уже сварился баран, и они его съели. И все хвалили уразу.
- В великий пост, днем съели барана? - давясь смехом, спросил рыжий и курносый.
- Съели барана, а вместе с ним и уразу,- ответил Ханан.
Все рассмеялись. И тут увидели трех всадников, въезжавших во двор кузницы. По посадке было видно - абадзехи ехали, трясли головами в такт шагу коней. Все смуглолицые, брови густые, усы пышные. Приблизившись к кузнице, они спешились и приветствовали хозяев. Те поднялись и почтительно поздоровались.
- Мы хотим видеть Патареза,- сказал старший из абад-зехов.
- Это я,- ответил кузнец, выходя навстречу гостям.
- Нам нужен твой отец.
- Вы его не найдете,- ответил Шабан.- Он давно уже там, где покоятся все наши предки. Скажите, зачем приехали, и я помогу вам.
- Да вот Салим прислал нас к тебе за кинжалами. Шабан вынес из кузницы два кинжала, завернутые в пеструю тряпку, и отдал абадзехам:
- Передайте Салиму мой салам.
- О алейкум салам! Передадим. Будьте здоровы, шапсуги!
И абадзехи уехали.
Кое-кто не удержался от смеха.
- Перестаньте зубоскалить,- строго сказал Анзаур,- позор нам, если они услышат.
Абадзехские всадники - широкоплечие, квадратные - вскоре скрылись за поворотом.

VI
Вот уже три дня, как Дарихат ходит вне себя: если что попадается под ноги - пинает, под руки - швыряет. Никто не знает, что с ней случилось. Не только женщины, прислуживающие ей, но даже старый белый кот, всегда спящий на ее постели, и тот стал ей не мил.
- Прочь, паршивец! Строишь из себя неженку! - ударила она кота, который стал тереться об ее ногу.- Акоза, Акоза! - выкрикнула из своей комнаты разъяренная Дарихат.- Где ты пропадаешь, негодница?!
Девушка прибежала мгновенно.
- Подай шаль!
Акоза посмотрела на шаль, висящую на спинке кровати, и перевела взгляд на госпожу. Е.Й было страшно подойти к Дарихат, она чувствовала, будет беда. Так оно и вышло. Когда служанка протянула шаль, Дарихат схватила Акозу. Держа в одной руке шаль, другой вцепилась ей в волосы. Дариат хотелось, чтобы Акоза кричала от боли, плакала, но девушка терпела из последних сил, прикусив губы. Тогда госпожа отпустила косу и стала щипать ее за груди.
Акоза закричала.
Услышав крик, из мужской половины вышел Али-Султан.
- Что здесь происходит?
- В нашем доме есть языкастая белоручка, которая вывела меня из терпения,- злобно глядя на Акозу, ответила Дарихат.
- Беру небо в свидетели, Али-Султан, что я ни одного слова не сказала твоей матери,- заплакала Акоза.
- Прочь с моих глаз, бесстыжая! - Дарихат сорвала с головы шаль и бросила в Акозу.
Девушка, вся дрожа, убежала. Али-Султан, не понимая происходящего, посмотрел на мать, потом на дверь, подобрал шаль и повесил ее на спинку кровати.
- Нельзя, мать, так поступать с девушкой. Это нехорошо.
- Значит, ты свою мать считаешь хуже дворовой девчонки? - набросилась Дарихат на сына.- Я знаю, что твой отец и ты не уважаете меня, я никогда не знала с вами радости, только одно горе. Будь проклят тот день, когда я пришла сюда родить и воспитать сына, если к моим словам не прислушиваются, со мной не считаются!
- Мать, я сказал, чтобы ты не приставала к девочке каждый раз, как только она попадается тебе на глаза. Что здесь такого?
- Для тебя она не девочка, а дворовая девка! - снова крикнула Дарихат.- Я не хочу слышать от тебя такие слова и не позволю защищать ее! Ни ее, ни тебя не пожалею! Ты забываешь, что ты княжич, а они - ничто, пыль под твоей ногой. Только дочь князя тебе ровня, а не эта проходимка, которая уже научилась строить глазки и завлекать мужчин. Вот и ты попался на ее удочку. Тоже бегаешь за ней, как дворовые псы - Хагур и Тхахох. Стыд-позор на мою голову!
- Тян...1 - Али-Султан наконец понял, в чем его обвиняют, и смущенно умолк.
Тян - мать.
- Да, мать! - совсем разошлась Дарихат, увидев, что сын испуган и смущен.- А если я тебе мать, так ты должен меня слушать. Я не болтаю зря, если я что-то говорю, значит, есть на это причины. Учти, что я все о тебе знаю, все твои тайные мысли, не прикидывайся дурачком, как это делает твой отец...
Сначала Дарихат сама не понимала, за что возненавидела девчонку. Ей все не нравилось в Акозе - как она работает, как разговаривает, стоит, сидит. Даже в отсутствие Акозы она находила причины ругать ее. Каждый раз искала повод, чтобы придраться. Потом наконец осознала причину своей ненависти. Не только Дарихат, но и все остальные заметили вдруг, что Акоза расцвела, как внезапно расцветает молоденькое вишневое дерево. Словно соревнуясь с девушкой, Дарихат начала внимательно приглядываться к своему лицу, фигуре, тщательнее наряжаться. Но Акоза была молода, и старая госпожа не могла за ней угнаться. Пришла мысль отделаться от служанки. И она придумала повод. Со временем Дарихат сама поверила своей выдумке, и чем больше она рассуждала об этом, тем достовернее казалась ей ложь. А то, что Наго не хочет ее выслушать, уходит от разговора, называет ее глупой женщиной, только подливало масла в огонь. Значит, муж на стороне Акозы, ему тоже нравится эта смазливая служанка и он сам не прочь позабавиться с ней.
Дарихат уже не верила ни мужу, ни сыну. Все мужчины одинаковы - им бы только гоняться за каждой новой юбкой.
- Не говори, тян, такого,- сказал Али-Султан, стыдясь ее слов.
- Буду говорить, потому что вынуждаешь! Ты думаешь, отец тебе что-нибудь скажет? Ему нет до тебя дела. Где он все время пропадает - уходит на рассвете, приходит в полночь? Что ни скажу - поворачивается спиной. Я ему уже не нужна, только мешаю,- жаловалась Дарихат.- Я не рабыня! Он не купил меня, а надо мной издеваются все, кому не лень. Сейчас же вели запрягать лошадей, уеду в дом своего отца.
- Как можно сейчас ехать, мать, уже полдень,- возразил Али-Султан.- Лучше завтра поедем, если тебе так хочется. И отца надо дождаться.
- Кому нужен твой отец? ! - заупрямилась Дарихат.- Одна доберусь. Для родителей и ночь, если я приеду, как день. Только там еще и любят меня, и ждут. Вели собираться в дорогу. Да крикни той бессердечной, чтобы уложила мои платья, увезу ее с твоих глаз, и сердце успокоится.
Солнце стояло уже в самом зените, когда повозка Дарихат выкатила со двора.
Стоял погожий осенний день, но глаза Дарихат заволокло туманом. Ей жестко даже на мягком сене, накрытом шубой. Повозка трясется, колеса скрипят, на дорогах - выбоины и камни, все ополчилось против Дарихат, весь мир. В душе нарастало отвращение ко всему, раздражали даже волы, которые шли в упряжке, напрягая грузные тела.
- Хагур,- злобно спросила она,- ты хорошо смазал колеса?
- Поскрипывают немного? Наверно, не очень хорошо. Но скоро перестанут скрипеть - масло еще не разошлось.
- Ты совсем их не смазал. Ты забыл их смазать!
- Да не приставай ты, Дарихат. Смазал я колеса, слышишь, хорошо смазал.
Дарихат не успела ответить, не успела сказать Хагуру, что он лентяй, что ему наплевать на здоровье госпожи,- волы, словно поняв намерение хозяйки, рассердились на нее и вдруг заторопились, ходко пошли по каменистому косогорчику. Телегу стало бросать из стороны в сторону.
Дарихат повалилась на живот, ухватившись за уключину, и застонала предсмертным стоном. Акоза, сидевшая сзади, улыбнулась, глядя, как смешно трясется Дарихат.
- Ты что делаешь, джинеуз1, убить меня хочешь?! - закричала Дарихат, но у нее перехватило дыхание, и она умолкла. Только тихонько, по-детски постанывала.
Телега спустилась с косогорчика и пошла мягко.
Тихо было в небе.
За острие скалы зацепилось пушистое облачко, остановилось и тоже притихло, будто обрадовалось долгожданному свиданию с вечно неподвижным, а потому тоскливым утесом.
Дарихат засомневалась: не погорячилась ли она, уехав из дому? Обрадуются или огорчатся ее приезду? А вдруг родственников не окажется дома, вдруг они куда-нибудь уехали? Тогда придется возвращаться. Как после этого встретит ее Наго? Ее своеволие может его разозлить, а когда мужчина гневается, женщине приходится трудно. Она чувствует свою слабость и беззащитность, мужской бунт пугает и будто пригибает ее к земле. И не хватает силы разогнуться. Хуже того, женщине всегда почему-то хочется прижаться к разгневанному мужчине, хочется ублажить его и увидеть ласковым.
- Хагур, остановись-ка,- приказала Дарихат. Когда повозка остановилась, обратилась к Али-Султану: - Послушай, сыночек, возвращайся домой.

1 Джинеуз - сумасшедший.

- Почему? - удивился Али-Султан.
- Очень прошу тебя вернуться... Пустились мы в путь, а дом бросили на тфокотлей, на них ведь нет никакой надежды. Да и что скажет отец, когда вернется и не найдет нас дома. Он, бедный, будет тревожиться. Возвращайся, сынок, я поеду без тебя. Побуду у родителей дня два-три и вернусь. Скажи отцу, чтобы не беспокоился.
- Мне очень хотелось поехать с тобой, мама. Я так давно не видел дядю Хаджумара, по братьям соскучился,- погрустнел Али-Султан.
- Ничего, сыночек, еще увидишься. Поезжай домой, я тебя прошу! - Трудно было поверить, что такие мягкие и ласковые слова произносит вечно ворчливая Дарихат.- Я обязательно передам дяде Хаджумару и твоим братьям, какое у тебя доброе сердце, что ты скучаешь о них. Им это будет очень приятно. Они ведь тоже любят тебя, тоже, наверно, соскучились. Это хорошо, когда родственники так относятся друг к другу. Вокруг столько жестоких людей, а родственники - наша опора, наш покой.
Али-Султан с большой неохотой повернул обратно.
И Акоза и всадники удивились поведению Дарихат. Особенно поразился Хагур. Ему все время хотелось посмотреть на Акозу, но Дарихат сидела на телеге и загораживала девушку, будто копна сена. Хорошо верховым, Акоза у них все время на виду, можно любоваться ею, не стыдясь, что заметят другие. "Может, поменяться с кем-нибудь? Но под каким предлогом?.." - подумал Хагур.
Закончился лес, и открылось море, сливавшееся в мглистой дали с горизонтом. Над морем висело красное солнце. Оно тоже было подернуто мглою и казалось сонным, усталым, словно ждало и никак не могло дождаться вечера, когда и его коснется морская прохлада - самое желанное из всего за этот долгий день.
Держась левого берега речки, путники скоро достигли окрестностей Джубги. До аула Кудако оставалось совсем близко,- надо только подняться на невысокий, но крутой перевал, а затем спуститься.
Засмотревшись на море, путники не заметили, как к ним приблизились, вынырнув из-за поворота, три всадника.
Хагур оторвал взгляд от моря и солнца, лишь когда услышал недалеко от себя стук копыт. Одного из всадников Хагур узнал - это был Казджерий.
У Дарихат екнуло сердце. Она торопливо поправила шаль, волосы, которые растрепал ветерок.
- Во-ви, неужели я вижу дочь Наурзовых! - воскликнул Казджерий, лихо спрыгивая с коня. Грузный, он спрыгнул на землю по-юношески легко.- Как живешь божьей милостью, Дарихат? Какие новые подвиги совершил Наго Шеретлуков?
- Здорова я, Казджерий, и Наго жив-здоров. А как ты? Не забыл ли наши края? Что-то давно не показывался...- Дарихат не без кокетства повела глазами. Приняла другую позу - села картинно, вполоборота к Казджерию.- Оставил, совсем оставил ты своих друзей и знакомых в Шапсугии. Наго часто вспоминает о тебе, ждет твоего приезда, будет рад тебя видеть.
- Я и сам давно собираюсь приехать к вам, да все недосуг.- Под усами Казджерия пробежала ласковая улыбка. Он развернул плечи, поправил кинжал, переступил с ноги на ногу, как застоявшийся конь. Мускулистые ноги в мягких кавказских сапогах были стройными, сильными.- Валлахи, Дарихат, как хорошо, что мы увиделись! Мне и в голову не приходило, что возможна такая счастливая встреча. Ты, конечно, едешь в Кудако? Я провожу тебя немного. Хотя бы до перевала. Передавай Хаджумару мой салям, скажи, пусть он не забывает нас. И Наго, конечно, кланяйся.
- Не надо нас провожать,- кокетливо потупила взгляд Дарихат.- Уже близко, мы сами доберемся.
- Разве можно такое говорить, Дарихат?! -воскликнул Казджерий.- Если Шеретлуковы забыли, что такое княжеское гостеприимство, то мы помним, всегда будем помнить, потому что на этом земля держится.
Потом строго взглянул на верховых тфокотлей и скомандовал:
- Ну, вы! Поезжайте-ка вперед! Да поторапливайтесь! Госпожу сопровождаете, дочь Наурзовых, помните это!..
Али-Султан некоторое время стоял в нерешительности, раздумывая, куда ехать. Тревожно-тоскливым взглядом смотрел он вслед повозке и всадникам, удалявшимся по сухой каменистой дороге, смотрел, пока они не скрылись в ложбине. Смотрел так, будто видел их в последний раз. А из головы все не выходило поведение матери - то ее раздражение и гнев, то какая-то необыкновенная ласковость. Отец прав: мать трудный человек. За день несколько раз меняется настроение, ссорится со всеми по пустякам. Все хочет показать свою власть... И зачем она поехала в Кудако, что забыла там? И так внезапно. Почему вернула его с полдороги? Али-Сул-тану не хотелось возвращаться домой. Ему вдруг почуди-
лось, что его родной аул не в бастукской стороне, а в чужом и неведомом краю.
Свернул Али-Султан с дороги, неторопливо поехал через поляну. Остановился возле облетевшего дуба на краю пропасти.
Внизу, под копытами коня, лежали ущелья, леса, горные осыпи, стояли гордые, молчаливые каменные утесы. Десятки ручейков спускались по ущельям, чтобы внизу образовать речку Иль. Шумит река, словно горные ручьи, соскучившись друг по другу, никак не могут наговориться. И солнце спускалось с неба, будто тоже хотело лечь под копыта его коня.
Красота всегда действует на человека умиротворяюще. Подобрел и успокоился Али-Султан. Смотрел на запад, радовался, но на душе было тяжело. Жалко мать, но неприятно, что она обвиняет его в связи с Акозой. Что общего может у него быть с этой девчонкой, зачем она ему? Разве в Шапсугии уже перевелись красивые и родопитые девушки? Потому-то обидно и за мать. Откуда в ней эта болезненная придирчивость и подозрительность?..
Али-Султан с раздражением подумал об Акозе, но тут же поймал себя на мысли, что не совсем справедлив к девушке. Вспомнилась свадьба. По-праздничному одетая, хорошо причесанная, Акоза была самой заметной девушкой. Взгляд ее больших, красивых глаз совсем не похож на откровенно зовущие взгляды простушек. И держалась она скромно, не дразнила парней своей красотой, словно берегла себя для кого-то. В тот вечер ему показалось, что Акоза красивее Джан-суры, дочери князя Шерандука, на которую засматривался Алкес. Но потом он увидел Акозу у себя во дворе в простой крестьянской одежде, и она уже не произвела на него такого впечатления.
Али-Султану почудился сзади стук копыт. Оглянулся: никого. И у холма поросшего кустарником, никого. Свернув с тропы, он подъехал к старой дикой яблоне. Она стояла, отягощенная плодами. Трава была усеяна желтовато-восковыми дичками, уже созревшими, отвисевшими свое время на ветвях.
Он сорвал с ветки саМос крупное яблоко. Оно сочно хрустнуло на зубах. Кислички - лакомство детства. Ах, как они были тогда вкусны! Вкуснее самого вкусного, красно-бокого, крупного садового яблока.
Яблоки детства.
Али-Султану вспомнился Алкес. Мать запрещала им ходить в лес и есть кислицы: "Разве дома мало хороших
яблок?" Дома были прекрасные яблоки, по кислички, за которыми надо тайком убегать в лес, были куда как вкуснее тех, что лежали в блюдах на столе.
И не поймешь, что же манило: или сами кислички, или лесная дорога, или мальчишеская свобода? Наверное, псе вместе - неповториМос, как само детство.
Алкес в последнюю встречу все расхваливал Али-С.ултану свою Бжедугию, уверял, что красивее земли нет. Зачем он так говорил? Ведь Бжедугия -- это холмистые степи. Скучные, однообразные. А у нас горы, леса! Разве можно сравнить их с ладошкой степи? Али-Султану стало обидно: ведь Алкес вырос здесь, Шапсугия - земля, которую Алкес принял в свою душу, в свое сердце с тех пор, как помнит себя. Восемнадцать лет не знал другой земли, другой воды, молока материнского, хлеба и неба. Почему же вдруг стал забывать Шапсугию, ее красоту. Грустно было Али-Султану, хотя он понимал, что Алкес - будущий великий князь Бжедугии, земли его отца и деда, земли вчерашнего, сегодняшнего и завтрашнего рода Хаджемуко-вых...
Он стоял под яблоней, хрустел кисличками и неожиданно почти рядом с собой увидел свежие конские следы, которые уходили в ближний лес. Выходит, ему не почудился топот копыт, в самом деле здесь только что прокрался всадник. Но почему он не подъехал к Али-Султану? Нехорошо, тревожно стало на сердце. Если это хороший человек, он бы наверняка подъехал, поздоровался. Таков неписаный, но обязательный закон гор. Горы красивы, добры, однако они только тогда помогают людям, когда люди сами помогают друг другу, а если причиняют зло, они остаются немыми свидетелями жестокости, их молчание словно укор человеку.
Хоть Али-Султан еще молод, закон этот он уже знал и потому бросил скакуна в неистовый галоп: домой, скорей домой, в свою крепость, где и стены - твоя защита, твой покой. Прискакал в Бастук, а тревога все не покидала его.
Коновязи были пусты, пусто за скирдой, где обычно стоит конь отца. Будто в подтверждение слов матери "бросили усадьбу на тфокотлей", он вдруг увидел во дворе незнакомых мужчин. Двери в комнаты прислуги были раскрыты на-стежь, оттуда доносился, как показалось Али-Султану, чей-то грубый, неприятный смех. Под скирдой сидел с друзьями Тха-ох. И чего они собрались здесь!.. Правду говорят, беспризорного осла собаки загрызут.
- Тебе что, Тхахох, делать нечего?! - прикрикнул Али-Султан.
- Со скотиной управились, двор убрали...
- Тогда сядь на циновку и помолись аллаху, ведь время намаза. Помолись за своих хозяев, потому что, если придет добро к Шеретлуковым, оно придет и в твой дом... А чего эти мужики заливаются? Можно подумать, что их собака лисицу поймала.
Тхахох угрюмо промолчал. Он принял у молодого хозяина коня, расседлал, поставил в конюшню и подумал: "Этот мальчишка, пожалуй, похлеще самого Наго. Еще материнское молоко на губах не обсохло, а шеретлуковский характер вон как показывает. В глазищах такая ненависть к тфокотлям, что, будь его воля, будь ему это выгодно, втоптал бы их в землю и не моргнул! И еще бы радовался своей силе. Неужели среди родовитых никогда не было человека с добрым сердцем? Наверняка нет. Если такой и появится, сами же родовитые сломают его н выбросят вон. А теперь Наго выдумал, чтобы его называли князем. За ним, конечно, потянутся и Наурзоны, и Абатовы. И тогда, хочешь не хочешь, будешь называть этого щенка зиусханом... Хитрая, хитрая лисица этот Наго. Как-то увел за конюшню, упрашивал, чтобы я называл его зиусханом. Обещал даже жеребенка или овечек подарить. И что интересно, то же саМос говорит каждому тфокотлю - тайком, чтобы другие не слышали..." Гфокотли направились к воротам. Гхахох окликнул:
- Вы чего уходите? Испугались Али-Султана?
- Нет,- смущенно пожал плечами Ханан.- Мы же не курицы, чтобы пугаться. Посидели, поболтали - и хватит. Пора домой, дела ждут, а что касается Шеретлуковых, если понадобится, мы еще скажем свое слово. И даже в мечети скажем, не побоимся
В это время из-за сарая показался верхом на коне Наго. Тфокотлсй будто ветром сдуло. Тхахох усмехнулся, ему стало стыдно за товарищей: "Вот так всегда, на язык ох как смелы, всю землю перевернуть вверх дном готовы, а на деле... И все-таки нам бы только объединиться, от родовитых бы пух полетел. Поднять их всех на вилы и сбросить в Иль, чтобы разбило об острые камни. И силы-то почти никакой не надо. Родовитых раз-два - и обчелся, а тфокотлей... По перышку и то не всем бы досталось. Но почему, почему мы этого не сделаем, если так легко? Из-за старых обычаев, которые требуют беспрекословного уважения старших? Но ведь сами родовитые давным-давно наплевали па эти обычаи и завели свои
Княжеские да уоркские и уважают не тех, кто старше, мудрее, а тех, у кого карман толще... Так велит аллах! Неужели он такой мелочный и неумный? Э-э, нет, это родовитые, их дворовая собачонка эффенди Шалих оглупили бога и оглупляют нас. Тут что-то не так, не понимаем мы чего-то самого главного..."
Наго въехал во двор, спешился.
- Что так пусто на усадьбе, словно все повымерли? - отдал повод Тхахоху и, не дожидаясь ответа, пошатывающейся походкой пошел в дом.
И все-таки, несмотря на усталость, он был весел, в хорошем настроении - должно быть, дело, из-за которого долго скакал по дорогам, удалось.
"Вот войдешь в дом, узнаешь, что твоя барынька уехала к родителям, сразу взбесишься",- усмехнулся Тхахох. Однако этого не случилось, Наго не взбесился.
- Где твоя мать? - спросил он сына.
- Уехала в Кудако.
- Когда?
- В обед.
- Зачем ее туда понесло, что-нибудь случилось?
Наго устало опустился на стул, расслабил руки и ноги, отдыхая после долгого пути.
Али-Султан, переступая с ноги на ногу, робко поглядывал на отца:
- Валлахи, не знаю, как тебе и ответить...
Почувствовав что-то недоброе, Наго исподлобья глянул на сына. Снял плетку с руки, положил ее на край стола, почесал бороду, соображая, что могло произойти.
- Беда какая стряслась или дело у нее в Кудако объявилось? - сдерживая раздражение, спросил он, продолжая сверлить сына глазами.
- Не беспокойся, просто мать без причины разгневалась па дворовую девку, накричала на всех и...
- Ну, тогда слава аллаху!-облегченно вздохнув, улыбнулся Наго.- Хорошо, что уехала: уймет гнев, и мы с тобою немного отдохнем от нее. С Наурзовыми вечно что-то случается, вот я и подумал, не стряслась ли беда. Но что делать с дворовой девкой? Мать твоя совсем ее загрызла. Как бы чего дурного не натворила. Потом моргай глазами! И дядя твой Хаджумар вечно кричит на всех, вечно с кем-нибудь ссорится, так и носится с кинжалом. Как бы сам не напоролся на чужой кинжал. Доиграется... Э! Пропади они пропадом! Уехала - и хорошо.
Стук копыт заставил его выглянуть в окно: к воротам на коне без седла подскакал Мамруко. Наго вышел навстречу:
- Почему так быстро вернулся? Уже управился?.. Э, да что у тебя за лошадь?
- Валлахи, Наго, беда, беда! Тот мерзавец, которого я вез на побережье, обвел меня вокруг пальца.
- Как это случилось? Убежал? - воскликнул Наго.
- Не знаю, не могу сообразить, каким образом он освободил от веревки руки и выбил меня из седла.
Али-Султан вспомнил конский топот, услышанный им на поляне, свежие следы в лес.
- Не ты ли, гость, был вон в том лесу на холме?
- Я не был там. Ты кого-нибудь видел? - вскинулся Мамруко.
- Нет. Но видел конские следы...
VII
Проскакав некоторое время галопом, Дзепш остановился: "Что же это я несусь как оглашенный? Ведь Мамруко пешком, а я на коне, мне ли его бояться! Когда был в плену, грозился отомстить за отца, а теперь свободен и удираю, как последний трус, забыв клятву... Надо вернуться, настичь Мамруко и растоптать его в прах".
Он повернул коня и поскакал обратно, но через некоторое время опять остановился: "Куда же я скачу, ведь у Мамруко кинжал и пистолет, а я кинусь на него с голыми руками. Он же пристрелит меня, как воробья... Что же делать, как быть?"
Он долго стоял в раздумье.
Наконец Дзепш выехал на поляну. Стал оглядываться, и ему показалось, что одна сторона неба бледнее другой. Напряг зрение: верно, небо бледнело, из черного становилось пепельным. Поднимался рассвет. Уже можно было различить ветви деревьев - спокойные, спящие и в то же время тревожные, что-то неустанно шепчущие друг другу. Вот и вершина горы посветлела. Туда рассвет приходит раньше.
Дзепш спешился, обошел поляну, потом вернулся к дремавшим лошадям, проверил седла. Под лукой одного из них обнаружил пистолет. Теперь уж раздумывать нечего - надо искать Мамруко. И он тронулся в путь. Возвратился на то место, где сбросил его с седла.
Мамруко там уже не было, значит, ушел. Наверно, за помощью к друзьям. Однако куда он мог пойти? У него сейчас, как у ветра,- десятки дорог, а у Дзепша одна. Куда направиться, как найти одну-единственную тропинку, которая пересечется с тропой убийцы.
Надеяться можно только на удачу. Ведь Дзепш не имеет права вернуться в Темиргойю, пока не сдержит слова, не отомстит за отца.
Мамруко, вероятно, поедет в тот аул, куда они заезжали, где он шептался с каким-то мужчиной. В ауле живет друг Мамруко, его пособник в грязных и страшных делах. Но что это за аул, как он называется? Эх, если бы они заезжали туда днем, Дзепш запомнил бы каждую тропинку, каждый пригорок и придорожный камень.
Лица двух мужчин, провожавших Мамруко, рассмотреть в темноте не удалось.
А как их звали?
Одно имя вертелось в голове, но язык никак не мог его произнести. Но имя уже всплывало в памяти. "Постой, постой!" - чуть не воскликнул Дзепш. "Хоретлуко! Хорет-луко! - восторженно повторял он про себя.- Благодарю тебя, о великий аллах!" И еще: в лесу, где они пробыли чуть ли не полдня, Мамруко ждал своего пособника, называл его рыжим и заикой. Вспомнил! "Макай, Макай - так зовут заику!"
СаМос лучшее поехать в тот лес и подождать - возможно, Макай, которого они не дождались, все-таки придет туда. Возможно, вернется и сам Мамруко. Ведь он просил этого самого... Хоретлуко дождаться Макая в лесу. "Если найду Хоретлуко, значит, найду и Мамруко".
Над горизонтом поднялось солнце, принялось за свою работу. Сколько ни ехал Джепш, не встретил ни отары овец, ни человека. Повсюду простиралась страна гор и камней. Вершины гор прятались в облаках. Тропа то сбегала стремительно вниз, то поднималась по крутым склонам. Поворот за поворотом. То бежала долинкой, прижималась к горным уступам, то перепрыгивала по утлым мосточкам через бурные речки. И леса, леса. Могучие дубы и буки, кудрявые кустарники.
Красивые горы, но Дзепшу здесь тесно и тревожно, потому что не видишь, не знаешь, что тебя ждет за крутым поворотом, за перевалом, за пенистой, грохочущей речкой. То ли дело Темиргойя - на десятки верст все видно. Просторно и ноге человека, и его глазу, и сердцу. Отпусти поводья и скачи
во весь опор, куда душе угодно. Только веселый ветер да травы, травы; раздольные поля - спокойные, добрые...
Со вчерашнего дня во рту у Дзепша маковой росинки не было. Из сумки, притороченной к седлу, он достал кусок сыра и лепешку. Они были такими черствыми, что даже его молодые зубы с трудом справлялись. Отгрызал то кусочек сыра, то лепешки и жевал, не ощущая ни вкуса, ни запаха пищи.
Вскоре показался аул, приютившийся на опушке леса. В стороне на волах вспахивал поле крестьянин. Обрадовался Дзепш: человек, пашущий землю, наверняка добр. Руки его отданы плугу, земле, они берут оружие только для защиты.
Волы тащили плуг, мальчик хворостиной подгонял их. Ровно тянулись борозды. "Почему бы людям,- подумал Дзепш,- не проложить друг к другу, от души к душе, вот такие простые дороги - прямые и понятные, дающие всем радость? Есть, обязательно есть такие дороги, но как найти их? Наверно, не всем они нужны, есть такие, которым больше нравится петлять, путать свой след, делать его непонятным для других. А что, если к счастью ведут не прямые дороги, а окольные извилистые тропинки?"
Подскакал Дзепш к пахарю, спешился и поприветствовал, как это всегда делал его покойный отец:
- Пусть будет щедрым твое поле, счастливый пахарь!
- Дай бог тебе здоровья, сын мой! - ответил крестьянин.- Добро пожаловать, будь гостем.
- Спасибо, счастливый пахарь! Разреши мне пройти одну-другую борозду, а ты отдохни.
Пахарь смотрел, как уверенно и легко шел за плугом юноша. "Крестьянин, крестьянин,- определил он про себя.- Хоть и молод еще, а уже сноровист. Будет из него добрый хлебопашец, хороший мужчина и отец семейства... Но кто он? По выговору, похоже, темиргоец. И шапка надета так, как носят темиргойцы. Плотно сидит на голове, закрывая не только лоб и затылок, но и уши. Сказать, что был в походе,- слишком молод еще и почему-то один. А зачем ему два коня? Добрые кони, с хорошими седлами и уздечками. Но где его спутник? Может быть, у человека случилась беда, а я, вместо того чтобы помочь ему, заставил пахать".
-- Сын мой,- обратился он,- что значит твой второй конь, где его седок?
- Прежде я хотел бы знать имя счастливого пахаря,- вежливо ответил Дзепш.
- Я Бечкан Рампагов.
- Если позволишь, хочу спросить и еще об одном. Не приживает ли в этих краях некто Хоретлуков? Мне очень надо найти этого человека.
- Говоришь, Хоретлуков? Валлахи, не слышал о таком. Нет в нашем краю такого человека.
- Есть, счастливый пахарь, есть! Я встречался с ним Вчера вечером неподалеку отсюда. Я хорошо запомнил, что его называли Хоретлуков, или просто Хоретлуко, но, возможно, это не фамилия, а имя.
Задумался крестьянин, а потом спросил:
- Может быть, ты и правда немного путаешь? Не Хоретлуков, а Шеретлуков Наго?
- Как ты сказал? Шеретлуков? Верно, верно! Именно эту фамилию я слышал,- обрадовался Дзепш.
В Шапсугии многие знали тфокотля Бечкана Рампагова, по откуда его мог знать Дзепш, ведь он еще и молод и не бывал в Шапсугии. Однако пожилой крестьянин поправился Дзепшу, показался человеком открытым и добрым.
Дзепш рассказал Бечкану все, что случилось с ним и его отцом, рассказал о том, как бежал от Мамруко, что намерен ему отомстить за отца, за свою поруганную честь:
- Мне нет дороги в родную Темиргойю, пока не сдержу слова. Кровь отца взывает к отмщенью.
- Понимаю, сын мой, очень хорошо понимаю и чувствую твою беду. Уорки нанесли тебе большое оскорбление, причинили страшную беду. Ты мужественный человек, если смог в твоем горестном и безнадежном положении выбить из седла Мамруко, а это не удавалось мужчинам и покрепче и поопытнее тебя. Пусть же мужественный поступок, который ты совершил, успокоит твою молодую и горячую душу... А теперь слушай меня внимательно и постарайся понять. Я не советовал бы тебе сейчас преследовать Мамруко. Вернись в Темиргойю, сын мой, посети скорбную, одинокую могилу отца - это умножит твои силы. Облегчи горе матери - это тоже придаст тебе силы и укрепит ненависть к врагам Понадобится еще несколько лет, прежде чем ты почувствуешь, что сможешь рассчитаться с ними. Научись не горячиться, трезво оценивать свои поступки, тогда на помощь тебе придет и разум. Когда почувствуешь, что созрел для отмщения, тогда и приезжай ко мне на исходе весны... Мамруко должен не одному тебе, а многим. И мне в том числе, так что мы с тобой вместе займемся этим сатанинским отродьем. Если не
найдешь меня, спроси натухайца Ахмеда Шепако, абадзеха Нарыча Абидова или бжедуга Ламжия. Они скажут, где я нахожусь. И помогут тебе, как я.

ГЛАВА ПЯТАЯ
Восточное побережье Черного моря, начиная от верхней границы Абадзехии и кончая низовьями Анапы, которая примыкает к Тамани, издревле принадлежало адыгам. Они селились у моря и выбирали такие места, чтобы до них доносился вечный рокот морских волн, запах водорослей и крик чаек. Но не только красота соблазняла людей: они закладывали четыре угла своего будущего дома так, чтобы всегда видеть и приближение опасности, и приезд друзей.
Страна адыгов никогда не была подвластна одному человеку, каким бы могущественным, сильным он ни был. Она, как норовистый и вольный скакун, свой разбег начинала с плодородных земель Северного Кавказа, с прикубанской поймы, из степей, и устремлялась к предгорьям и горам, к берегам Черного моря. Ее населяли племена шапсугов, абад-зехов, бжедугов, темиргойцев, натухайцев, жанеевцев, махо-шей, убыхов. А далыше, в глубине Кавказа,- бесленеевцы, кабардинцы...
Владения Наурзовых располагались не так близко к морю, как Абатовых,- значительно ближе к бжедугам и темиргой-цам.- К ним наведывались отовсюду, через них вели торговлю с Крымом и Турцией, они задавали тон в определении цен на мед, шерсть, воск, кожу и соль. Влияние Наурзовых сказывалось даже на торговле в Бжедугии.
Из аула Кудако, как тогда говорили, семь дорог вели в большой свет. Сюда съезжались купцы, свозились товары, а отсюда заморские товары расходились уже по всему Северному Кавказу. Недаром Кудако называли золотой сумкой земли адыгов.
Когда трое сыновей Наурзова-старшего стали мужчинами и разделились, Хаджумар остался в Кудако, сославшись на то, что он моложе всех и должен быть дома, чтобы хранить старинный семейный очаг.
Наурзов-старший долго не давал сыну титула родовитого. Хаджумара это сильно обижало, а братья подтрунивали над ним: мол, раз ты остался в родном гнезде, то и сиди под кры-
лышком матушки-наседки. "Смейтесь, смейтесь,- хитро улыбался про себя Хаджумар.- Тот, кто родился в колыбели, гак же смертен, как и все, значит, и отец не вечен, уронит свою плеть на землю, как домохозяйка роняет ковш. Тогда, дорогие братья, вы испытаете силу той самой плети, которая перейдет от отца ко мне".
И что же, тайная мечта Хаджумара сбылась: прошло несколько весен после того, как старшие братья стали жить каждый в своем ауле, и отец отдал богу душу, покинув навсегда прекрасный подлунный мир. Кудако достался Хад-жумару.
Молодой хозяин оказался сметливым и разворотливым. Тихий парнишка, долгое время живший "под крылышком матушки-наседки", вдруг превратился в напористого и рачительного хозяина. Посмеиваясь в душе над старшими братьями, он присматривался ко всему, что делали они и другие родовитые, копил силы и, когда настал его час, показал себя. Умножались табуны первоклассных рысаков, строились новые просторные амбары и загружались заморскими товарами. Товары приходили и уходили, золото оседало в сундуке Хаджумара. А золото - это сила, это уважение родовитых и князей, уважение заморских купцов.
Перестали посмеиваться братья, уже смотрели на него с завистью, считали, что обошел их младший. Таили обиду, но не смели показать ее тому, кто поднялся над всей Шапсугией, да и не только над нею - по всей левобережной Кубани гремело его имя...
Дарихат приехала еще вчера, но до сих пор не виделась с братом. Однако обижаться на Хаджумара не смела. Да и как обижаться, если у него в кунацкой князь Пшимаф, который по дороге из Крыма заехал к Хаджумару.
Брат случайно встретил Дарихат во дворе.
- Не сердись на меня, сестра, что мне все недосуг поговорить с тобою. Дела, дела. И не вздумай возвращаться домой.
- Не затем я проехала столько верст в мерзкой тряской повозке, чтобы тут же отправиться назад. Подождут Шерет-луковы. Поживут одни и поймут, что я для них значу. Они там без меня грязью зарастут, голодными насидятся. Вот когда они взвоют, тогда я полюбуюсь на них...- Она помолчала, а потом игриво улыбнулась: - Прости, брат, я нечаянно заглянула к тебе в кунацкую... Скажи, кто этот красавец? Одет прямо по-княжески.
- Он и есть князь Пшимаф. А ты, сестра, неисправима! В тебе все еще бродит горячая кровь Наурзовых. Все подавай ей молодых да красивых. Смотри, узнает Наго и бросит тебя,- пошутил брат.
- Подумаешь! Наго бросит меня! Да кто он такой, чтобы разбрасываться такими, как я, дочь Наурзовых, сестра самого Хаджумара,- не то в шутку, не то всерьез ответила Дарихат и тут же рассмеялась.
- Конечно, он не посмеет оставить пожилую женщину, с которой прожил столько лет.
Дарихат нахмурилась, поджала губы и обидно повела плечом:
- Ты считаешь меня пожилой?.. Но попробуй не состарься в той дыре, куда вы отдали меня замуж!
- Сестра, о чем ты говоришь? Ведь твой сын уже стал женихом!
- Если мой сын стал женихом, значит, по-твоему, я уже перестала быть женщиной? Ты просто не знаешь, какое у меня до сих пор горячее сердце. Не у всякой молоденькой сыщешь. Если ты захочешь выдать меня замуж, сможешь получить хороший калым.
- Перестань болтать, женщина!.. Валлахи, стыдно слушать тебя. Пойдем-ка, я лучше познакомлю тебя с князем.
- Прямо сейчас? -зарделась Дарихат.
- Если готова, пойдем хоть сейчас.
- Ты что! Разве я могу предстать перед князем в таком виде! Акоза! Акоза! Где ты, паршивая девчонка? Иди помоги мне!
Пришла Акоза и стала помогать госпоже переодеваться. Дарихат примерила то одно платье, то другое и ни на одном не могла остановится. Одно ее старило, другое подчеркивало полноту, третье портило цвет лица. Но почему, почему этой Акозе все к лицу, что бы она ни надела? И злость и печаль овладели женщиной: "Как ты жестока жизнь, как беспощадно ты губишь красоту! И зачем тебе это, зачем? О мой аллах! Как я была красива двадцать лет назад, сколько парней увивалось вокруг меня. Какие красавцы, богатыри добивались Мосй руки, почему же мне достался плюгавый Наго? Похоже, правильно умные люди говорят: судьба, как своевольный и капризный ветер, треплет человека... Спасибо тебе, аллах, что хоть Али-Султана одарил Мосй красотой и статью! Однако пора идти в кунацкую". И она пошла, стараясь ступать легко и плавно.
Увидев женщину, гости поднялись с мест, почтительно, с достоинством поклонились ей.
- Со счастливым прибытием тебя, наш гость, на землю шапсугов! - поприветствовала Дарихат князя Пшимафа и пспыхнула румянцем, подобралась, стала вроде бы стройнее и моложе.
Пшимаф встретил ее пристальным взглядом, сдержанно улыбнулся и слегка наклонил большую гордую голову. Дарихат предложили стул.
- Нет-нет! - заторопилась она.- Я зашла на минутку, чтобы поприветствовать гостя.
- Тот, кто приглашает тебя сесть,- сказал князь,- считает, что ты осчастливишь нашу скучную мужскую компанию. Отвлечешь нас хоть и от серьезных, но таких нудных, деловых разговоров. И как знать, может быть, среди нас найдется человек, достойный твоей красоты. Садись, Дарихат, не покидан нас.
- Спасибо, спасибо! Как мне ослушаться гостя? А если найдется такой человек, пусть он знает, что столбы, подпирающие мою девичью комнату, еще довольно крепко стоят на месте. И дверь в комнату не заколочена,- пошутила Дарихат.- Будьте осторожны, мужчины.
Все рассмеялись, довольные шуткой.
- Валлахн, сестра, есть здесь такой мужчина! Но у него есть и обязательства - они как путы на ногах быстрого скакуна,- после некоторой паузы, сделав лицо печальным, сказал князь.
- Тот, у кого есть обязательства, не жених,- подзадоривала Дарихат.
- Если бы не эти самые обязательства, ты даже не представляешь, на что могли бы решиться некоторые мужчины.- И князь перевел разговор на другую тему.- Я знаю, как великий князь Кансав благодарен Шеретлуковым за воспитание сына. Да и не один Кансав, многие бжедугские князья очень довольны Шеретлуковыми и считают их своими друзьями. Алкес же просто молодец! Он еще совсем юноша, однако все мы ждем от него подвигов во славу нашей земли, мы уверены - он совершит их, потому что и рода он великокняжеского, и воспитывался славными людьми. Как великолепно он держится в седле, как владеет пистолетом и саблей! Джигит, джигит!..
Дарихат покинула кунацкую гордая и счастливая. И за се бя, и за своего воспитанника Алкеса. Не только Наго воспитывал парня, Наурзовы тоже приложили руку: старшие братья часто брали Алкеса к себе, обучали воинскому мастерству. Он бывал с ними не только на охоте, но и в походах. Братья
познакомили его с лучшими людьми своего края, сделали их его друзьями. Это конечно же пойдет на пользу будущему великому князю.
Довольна, довольна Дарихат словами князя Пшимафа.
Когда гость ушел в свои покои и брат с сестрою остались одни, Дарихат сказала:
- Видишь, как хорошо сделала я, что приехала сюда. Об этой встрече, о добрых словах князя Пшимафа узнают и в Шапсугии, и в Бжедугии, а добрые слова сильного человека - это и наша сила, наше богатство.
- Правда, правда! Хорошо, что ты приехала. Наурзовы умеют ценить добро, не забывают своих друзей, а ты, сестра, наш клад. Спасибо тебе!

II
- Не может быть! Бечкан Рампагов не видел его! - возразил Гуиай тфокотлю, рассказывающему о том, как Бечкан встретился с лесным человеком.
- Откуда ты знаешь?
- Бечкан - человек верного слова, чепуху молоть не станет, я его знаю. Если не веришь, давай позовем Бечкана и спросим у него.
- Это саМос лучшее,- заметил тфокотль, сидевший у стены.
- Пускай позовут Бечкана,- поддержал и молодой парень.
Гунай сказал:
- Правда, время уже позднее, но если попросить его, приедет. А ну, ребята, седлайте коней и скачите к Бечкану, скажите, что его хотят видеть в кунацкой. Вот только дома ли он? Я слышал, он собирался к темиргойцу, который недавно гостил у него.
Хагур давно слышал о Бечкане, добрые слова говорили об этом тфокотле многие, но вот познакомиться с ним все как-то не удавалось. Поэтому обрадовался, когда узнал, что едет с Дарихат к Наурзовым: может, наконец встретится там с Беч-каном. И вот теперь все складывается как нельзя лучше. И еще говорили о Бечкане: человек строгий, даже суровый, не любит бросать слова на ветер, как многие из тфокотлей... Только бы застали парни Бечкана дома и привезли сюда. Ахмед говорил: этот тфокотль не очень-то заглядывает в рот своему хозяину Хаджумару и приблизить себя не дает. Хоро-
шо жить с такими людьми, а не с лакеями; возможно, в них-то и есть наше спасение, в них и кроется наше крестьянское счастье - скупое, как зимнее солнце. Однако что за гость у Бечкана? Должно быть, тоже из сильных. Иначе зачем самому Бечкану ехать к нему в Темиргойю?
Скоро вернулись гонцы и сказали: "Бечкана нет дома, еще не вернулся из Темиргойи".
- Как жалко! Мне так хотелось познакомиться с Бечканом,- пожалел Хагур.
- Валлахи, гость, мы не знали, что ты незнаком с Бечканом! - воскликнул Гунай.- Тебе обязательно надо с ним познакомиться. Если пробудешь еще немного, наверняка встретишься. Не сегодня завтра вернется, и мы все вместе поедем к нему в Тозепс - это всего два конных перехода.
- Хорошо бы. Но когда я покину Кудако, знает только аллах и Дарихат. А мысли дочери Наурзовых неисповедимы, как ветер...
В те давние времена адыгский народ жил раздробленно - отдельными княжествами, племенами. И все-таки невидимые нити связывали их друг с другом. Слухи и выдумки, скупая правда и болтливая ложь, беды и радости быстро распространялись по всей адыгской земле.
Кунацкая... Это не только комната для гостей. Разные бывали кунацкие - богатые у князей и родовитых и скромны у крестьян. Но роскошно ли, бедно ли в кунацкой, всегда это саМос уютное, саМос притягательное место в доме. Сюда с разных концов слетались новости, отсюда же, не задерживаясь, разлетались они по аулам, по княжествам, пересекали границы, уходили за моря и горы - в студеную Москву, в жаркий Стамбул, в благодатный Крым, в суровый Дагестан. Ходили адыги и в Аравию, и на Балканы, гуляли с товарами по калмыцким степям, по великой Волге и тихому Дону.
Но странное дело: где бы адыги ни бывали, каких бы коро левств и царств ни видали, с какими бы порядками там ни знакомились - ничего не хотели перенимать. Считали, что только так и надо жить, как живут они. Правда, в дальние края ездили не тфокотли, а купцы, уорки и князья. Их конечно же устраивало, что тфокотли бессловесные, все терпят, не представляют, как живут люди в других краях, как изменить свою жизнь к лучшему. Слава аллаху, что тфокотли верят, будто князья, уорки и родовитые рождены от солнца
и луны, а все остальные - из грязи. Что это угодно аллаху, извечно и непоколебимо.
Шумят в кунацких. В каждой кунацкой свои радости и горести. У каждой свой голос, своя жизнь. И как знать, не в кунацких ли зародились первые мысли о неравенстве тфокот-лей и родовитых, не в них ли были посеяны и проросли первые семена сомнений, не отсюда ли разнес их ветер по всей адыгской земле.
Вот и сегодня в Кудако тфокотли переговорили обо всем на свете, коснулись и своей нелегкой доли.
- Тфокотли везде живут одинаково,- сказал Гунай.- Если Наурзовы вспыльчивы, то Шеретлуковы жадны, как голодные волки, и свирепы, как барсы. Не лучше и Абатовы. И если уж говорить начистоту, то понять тфокотля может только аллах, отец наш небесный.
- Может, ты и прав,- заметил Хагур,- если не аллах, кто поможет нам справляться с бедами? Правда, в народе, говорят: "Бог-то бог, но и сам не будь плох". Мы сами виноваты, что требуем от князей и родовитых равенства. Ведь аллах всех сотворил одинаковыми, все мы его дети. Разве может отец одному ребенку желать добра, а другому зла? Не верю я в это. Почему, даже собравшись вместе, мы боимся громко заговорить о своих нуждах, почему не требуем справедливости? Тогда бы и хозяева вели себя осмотрительнее, осторожнее, считались бы с нашей силой... Странная привычка у некоторых адыгов: встретятся двое и поносят третьего на чем свет стоит. Но если этот третий окажется здесь же, все станут хвалить друг друга. Значит, самих себя и то боимся, а что уж говорить о богатых? Кто из нас посмеет открыто возмутиться? А раз молчите, раз ластитесь к родовитым, тогда и на судьбу нечего жаловаться. Судьба здесь ни при чем.
- Валлахи, гость, ты угодил в самую точку! - согласился Гунай.- То же саМос говорит нам и Бечкан Рампагов. Когда каждый в свою дудочку наигрывает - красиво получается, но если соберутся вместе и станут играть каждый на своей дудочке - слушать нельзя, уши вянут. Бьют нас сильнее, а мы и улыбаемся: мол, ничего, стерплю, ах, как ловко ты отходил плетью Мосго соседа. Как хлестко! И совсем забываем, что этой же самой плеткой так же хлестко хозяин исполосует нас. До слез, до смерти.
Повздыхали, помолчали тфокотли. Тяжесть горькой правды придавила плечи. Чтобы хоть как-то забыться, отвлечься от горьких мыслей, стали рассказывать сказки.
- Ты, Гунай, спорил со мною насчет лесного человека. Неужели опять не поверишь, если я скажу, что каждую весну на холме Сэбэр собираются колдуны? Ну, чего молчишь? Согласен или нет?
Задумался Гунай, поскреб затылок:
- Если увидишь колдуна, значит, это уже не колдун, а если не видел, как утверждать, будто колдуны есть?
- Верно, колдуна не увидишь, потому что он может на твоих глазах исчезнуть, будто его и не было, на то он и колдун. За примером далеко ходить не надо. Кто из вас возразит, что старуха Кофова не колдунья? Молчите? То-то. На днях ехал я по аулу - и вдруг откуда ни возьмись старуха Кофова. Прямо будто из-под земли появилась. Сердце Мос замерло, руки похолодели. Даже лошадь остановилась как вкопанная, и моргнуть не успел - вместо старухи большая черная птица. За всю жизнь такого видеть не доводилось.
- А дальше что? - спросил парень, втянув голову в плечи.
Тфокотли притихли, в глазах страх и любопытство.
- Что дальше? Взмахнула крыльями и улетела. Пропала в небе.
- Ну и ну!..
- Аллах всемилостивый, спаси и помилуй. -О-хо-хо!..
Угрюмая поздняя ночь смотрела в узкое окно. На соседнем дубе кто-то ухал. Филин, что ли? Или старуха-колдунья?
В коридоре послышались шаги. Затаились тфокотли, кажется, даже дышать перестали. Открылась дверь - и в кунацкую вошел Бечкан Рампагов.
Все почему-то смутились и встали. Не сразу нашелся и Гунай: как-то странно переступил с ноги на ногу и лишь потом поприветствовал Рампагова: то ли слишком неожиданно пришел гость, то ли еще витала в кунацкой тень колдуньи.
- Только я вошел к себе в дом, сказали, что за мной присылали гонцов из Кудако. И вот я здесь. Случилось что-нибудь?
- Валлахи, Бечкан, так нел'овко, что побеспокоили,- ты ведь с дороги, но раз уж пришел, познакомься - наш гость из Бастука. Нам очень хотелось, чтобы ты сегодня побыл вместе с нами.
Хагур и Бечкан поприветствовали друг друга. Рампагов справился о своих бастукских друзьях.
- По милости аллаха,- ответил Хагур,- все живы-здо-
ровы, ничего худого пока не случилось.- Немного помолчав, продолжил: - Мы слышали, что у тебя, Бечкан, гостил темиргоец, а теперь ты ездил к нему. Какие новости в той стороне?
- Был у меня гость из Темиргойи. Отец его погиб от подлой руки уорка, а его самого Мамруко связал, хотел продать за море. Правда, парню удалось бежать, но ехать домой одному было небезопасно, вот я и проводил его... Адыги, адыги, и что мы за люди? Почему не живем в мире? Почему у нас столько злобы друг к другу? Горько это видеть. Да если бы нас мучили только князья и уорки, а то ведь мы и друг с другом ссоримся, не умеем беречь мира.
Горестный рассказ Бечкана, его упрек в адрес всех адыгов поверг собравшихся в уныние. Никто не знал, что сказать, как ответить Бечкану.
Молчание прервал Гунай, старший из присутствующих:
- Что поделаешь, Бечкан, видно, такова наша доля. Е-о-ой, дуней, дуней, старый проклятый дуней!..
Испытывая неловкость оттого, что потревожил человека, он объяснил, зачем его позвали.
Бечкан снисходительно улыбнулся, огладил обеими руками лицо, словно снимая усталость, улыбнулся:
- Многие говорят, что этот лесной человек - одноглазый, будто в его груди торчит меч. Кто видел его? Мне не доводилось. Откуда же и почему пополз этот слух?.. Возможно, после Мосй встречи с Мамруко в Тхамезском лесу?.. У-у, в какое трудное положение я там попал. Никогда в жизни ничего подобного со мой не случалось,- тяжело вздохнув, Бечкан начал свой рассказ.

III
За последнее время Дарихат первый раз провела ночь так спокойно. Может, потому, что она спала в своей бывшей девичьей комнате на деревянной, привычной с детства кровати. Пробудившись, она прислушалась: кругом было тихо. Сладко потянулась в постели, тихонько засмеялась от удовольствия. Действительно, лучше дома, где родился, не бывает. Он кажется живым существом, которое все помнит, все знает, заботится о тебе.
Дарихат вспомнилась веселая пора ее юности. Сколько женихов перебывало здесь! И все наперебой желали только одного - понравиться ей, угодить, исполнить ее малейшее желание.
Но воспоминания схлынули так же внезапно, как и накатились. Ведь что прошло, то прошло, надо думать о том, что ждет впереди. Дарихат с досадой представила себе вчерашний вечер, свое посещение кунацкой. Почему женщинам запре-щено то, что мужчинам позволено? Они живут в свое удовольствие, не рожают, не воспитывают детей, знай только разъезжают себе да устраивают всякие развлечения или сидят в кунацких, проводя время в интересных беседах.
Вот и вчера, разгоряченные разговорами и бузой, они веселились вовсю. Пшимаф выглядел уже не таким симпатичным, каким показался вначале. Держался несколько заносчиво, голову держал слишком высоко. Не стесняясь присутствующих, оглядел Дарихат с ног до головы. Он высок, плечист, не то что Наго. Тело упругое, сильное в походке, во взгляде уверенность. А уверенность - родная сестра наглости. Некоторые женщины не умеют различать этого и расплачиваются за свою наивность кто слезами, а кто и кровью. Дарихат, слава аллаху, не из таких.
Странно, что в кунацкой не было Казджерия. Разве он не знает, что в доме Наурзовых - гость? Знает. Очень хорошо знает, а почему-то не пришел. Именно он - желанный в доме человек. Казджерий не князь, а выглядит как князь. Окажись он хоть среди ста князей, все равно будет выглядеть благородней, чем они! Может, он правильно сделал, что не приехал вчера, побоялся обнаружить свои чувства к Дарихат? Если так, Дарихат прощает его.
- Вставай, сестра! - раздался за дверью голос невестки.- Брат спрашивает тебя.
- Позор мне!- присела Дарихат на кровати.- Все в доме встали, только я еще в постели. И все из-за негодницы Акозы, которая специально не разбудила меня вовремя и сама где-то пропадает, завлекая мужчин. Акоза! Акоза!..
Акоза вошла быстро, будто ждала за дверью.
- Холера тебя возьми! Что же ты не разбудила меня, а дождалась, пока это сделали другие? Где мой брат?
- Он еще не поднялся, госпожа, я его не видела в доме.
- Тогда почему расшумелась моя невестка? - разобиделась Дарихат.- Невестка всегда останется невесткой, ее больше всего волнует, сколько я сплю и сколько ем. Она не давала мне спать, когда я была еще девушкой. Сколько раз запрещали ей будить меня слишком рано, а она все равно продолжала свое.
Поругивая невестку, Дарихат тем не менее поднялсь с посте-
ли, надела платье. Пока она наряжалась и прихорашивалась, был приготовлен завтрак. Понесли угощение Пшимафу и его байколям, оседлали их коней.
- Как спала, сестра? - спросил Хаджумар, войдя в комнату.
- Всю ночь не сомкнула глаз,- ответила Дарихат, вспомнив, как ее подняли с постели. Хотела добавить что-нибудь резкое в адрес невестки, но передумала. И в самом деле, в чем виноват ее брат, зачем огорчать его?
- Тебя что-то беспокоило? - испугался Хаджумар.
- Твой гость собирается уезжать,- уклончиво ответила Дарихат.
- Не волнуйся, сестра, я его так быстро не отпущу,-¦ тут же возразил Хаджумар.- Мы еще поездим с ним по окрестностям. Пусть тфокотли знают, что у меня в гостях князь.
- Повези его в Тозепс, пусть князя увидит Бечкан и проникнет к Наурзовым уважением. А то слишком много о себе мнит.
- Ты права, сестра. Этот Бечкан у меня как сучок в глазу. Ему оказывают почет, не соответствующий его положению, и огонь в его очаге не думает гаснуть, только разгорается все сильней и сильней. Говорят, недавно у него гостил кто-то из Темиргойи, но к нам не заглянул. Еще ни один человек не уехал отсюда, не нанеся нам визита.
- Ты еще увидишь, как погаснет огонь в его очаге. Недаром же говорят, что курица сама выцарапывает из земли то, что станет ее смертью...- утешила Дарихат.- У нас тоже есть тфокотль, глядящий на нас, как твой Бечкан, исподлобья. Ты его знаешь, это Хагур. Хуже всего, что он живет с нами в одном ауле, слышит все наши разговоры, знает все наши дела. И от него невозможно избавиться.
- Не знаете, что делать? - удивился Хаджумар.- Дайте ему свободу и удалите от себя. Отрежьте кусок земли, пусть займется хозяйством и тогда забудет обо всем остальном. Я так и поступил с некоторыми тфокотлямн и ничего не потерял, наоборот: они отдают мне часть урожая и стараются вовсю, да еще и милость мою каждую минуту помнят. А страх, что я могу отобрать все это, держит их в узде. Пусть зять мой не боится, что освобожденные тфокотли станут богаче его, этого не случится. Чем богаче тфокотли, тем богаче он. Тфокотли работают не на себя, они работают на нас, только не должны об этом догадываться, и тогда покой не будет нарушен.
Тфокотлям только дай разбогатеть, начнут задирать голову, никаким жизни не обрадуешься,- не согласилась Дарихат.- Вот ты одарил Бечкана, а он возгордился и встал тебе поперек пути.
- Бечкан не потому возгордился, что я подарил ему кобылу, а потому, что знает себе цену.
- Если ты считаешь себя бессильным, возьми мою шаль, отдай мне свою шапку,- вспыхнула Дарихат.
Хаджумар не обиделся на сестру, только рассмеялся.
- Наше счастье, что ты не в шапке родилась, а то захватила бы добрую половину отцовского богатства. Или бы совсем нам ничего не оставила.
- Значит, вы породнились с богатыми Шеретлуковыми потому, что боялись меня? Слава аллаху, мы не бедны, у нас с мужем есть все, но я не думаю и зернышка подарить кому бы то ни было.
- Неплохо выучили тебя Шеретлуковы,- пожал плечами Хаджумар.- Мне-то что, не дари. Я лично у тебя ничего не прошу, хотя твоя скупость меня порой удивляет.
- Куда там Шеретлуковым! Я никогда и не была щедрой! - заносчиво согласилась Дарихат, но вдруг спохватилась: - Что же это я задерживаю тебя своей бабьей болтовней, когда в доме гость и у мужчины дел по горло.
Дарихат ласково улыбнулась брату, чтобы у того не осталось неприятного осадка от свидания с сестрой, и, величаво неся свое отяжелевшее, как созревший плод, тело, вышла из комнаты.
Байколи и тфокотли и вправду уже заждались князя Пши-мафа и родовитого Хаджумара. Когда князь вышел, байколи подтянулись, распрямили плечи, на их лицах появилось выражение почтительности, смешанное со страхом. Князь не обратил на них никакого внимания. Ему подвели коня. Гордо держа голову, он сел, не отказываясь от помощи байколей, но и не поощряя их. Конь пошел легкой рысцой - князь не спешил, поджидая Хаджумара. Вот уже и Хаджумар в седле, вот уже расступились байколи. Всадники выехали за ворота и стали быстро удаляться, поднимая клубы пыли.
Провожающие вздохнули свободней.
- Высоко несет князь свою голову,- улыбнулся Хагур. Он стоял рядом с Гунаем, у которого вчера гостил.
- Княжеский титул чего-нибудь да стоит,- откликнулся Гунай.
- А тебе известна история, связанная с князем Пшима-фом? - спросил Хагур, усаживаясь под стогом сена.
- Нет.- Гунай примостился рядом, предвкушая удовольствие от того, что услышит.
- Нет такого князя, о котором бы не рассказывали историй, добрых или злых, а что касается этой, я узнал ее от абадзеха Нарыча и свидетель тому Ахмед Шепако,- начал Хагур.
- Эй, Хагур! - закричал ему кто-то из толпившихся на усадьбе.- Если собираешься рассказать что-то интересное, дай и нам послушать.
Хагур подождал, пока подойдут тфокотли, и продолжил:
¦- Как-то раз князь Пшимаф сел на коня и отправился прогуляться. На дороге он увидел какого-то всадника, едущего со стороны реки. Князь решил заставить его свернуть с дороги в бузину, чтобы не глотать пыль из-под копыт чужого коня. Незнакомец понял намерение князя и сказал: "Кто бы ты ни был, нам хватит одной дороги, лучше не ссориться". "Обойди по бузине!" ¦- закричал князь. "Дай мне проехать по дороге",- стоял на своем незнакомец. "Прочь с дороги, не видишь, что перед тобой князь!" - совсем разъярился Пшимаф. "Если тебе мало места в степи, бешеный пес, я покажу тебе твое место!" - вскричал всадник. А это был Нарыч, человек большого мужества и большой физической силы,- пояснил Хагур.- Он схватил князя на плечи, сбросил с седла и стал связывать ему руки. "Что ты со мной делаешь? - испугался Пшимаф.- Ты ведь не убьешь меня? Аллах не простит тфокотлю убийства князя, и родственникам твоим этого не простят, убьют тебя самого и всю твою семью". "Зачем мне принимать грех на душу? - возразил Нарыч.- Отвезу тебя на побережье и продам. За князя еще дороже дадут, чем за простого смертного". "Возьми с меня выкуп, только отпусти! - взмолился князь.- Я дам тебе все, что пожелаешь!"
День был довольно жаркий, а Пшимаф обливался холодным потом. Разве мог он представить, что дело обернется таким образом, и, выдавливая заискивающую улыбку, прикидывал, как подкупить тфокотля, а потом жестоко отомстить.
"Не нужно мне твоего богатства,- решительно сказал старик, сдвинув брови.- Испытай-ка, брат, на своей шкуре, что такое обида и что такое беда, может, человеком станешь". Слово "брат" прозвучало в его устах иронично и горько.
Повез Нарыч князя на побережье, посадил его, связанного, в один ряд с теми, кого покупали и продавали. Князя
на базаре узнали. То-то была потеха. Три раза подряд готов был провалиться Пшимаф сквозь землю, да не провалил-
ся, к сожалению. Отвез его Нарыч назад, на то место, где взял в плен, да и отпустил на все четыре стороны. Правильно говорят, что позор хуже смерти, а худая молва впереди дня бежит. Широко разнеслась весть о позоре князя Пшимафа...

IV
- Шапсугия - красивая страна,- разглагольствовал князь Пшимаф, на полшага опережая Хаджумара.- Как хорошо здесь у вас, такое ощущение, словно парю в поднебесье. С Этой высоты можно увидеть все, что делается в ауле, разглядеть каждого всадника, откуда или куда бы он ни ехал.
- Да, мы живем в красивой стране, Пшимаф,- Хаджу-мару слова князя пришлись по душе, но ему хотелось поговорить на ту тему, которая волновала его больше всего.- Красота трогает глаз, но не трогает сердце, потому что жить в этой стране тяжело. Шапсугские тфокотли не оказывают родовитым того почтения, которого они заслуживают. Перед бжедугскими князьями все раболепствуют, а у нас слуги и те смотрят косо.
- О, Хаджумар, и наши тфокотли не стоят твоей похвалы: они сгибают спину, когда смотришь на них, а чуть отвернешься - уже стоят. Недавно я одного дерзкого тфокотля самолично отхлестал плеткой, хотел отдать его торговцам, но смягчил свое сердце, оставил его на родине. И можешь представить, чем меня отблагодарил этот презренный? - Князь выждал паузу и продолжил с наигранным удивлением: - Тфокотль стал повсюду хвастаться, распускать небылицы, будто это он отхлестал меня да еще и на побережье возил продавать. Его слушают, а некоторые даже готовы поверить таким бессовестным вракам.
Хаджумар слышал эту историю еще раньше, о ней среди родовитых говорили шепотом, но не решился сказать об этом князю.
Пшимаф между тем продолжал свои жалобы:
- Это собачье отродье снюхалось с абадзехами, которых приглашают к себе в гости. А абадзехи мутят людей, ругают князей. Совсем житья не стало. Тфокотлю только дай волю! У него своего ума нет, вот он и бегает занимать его у бородатых нечестивцев.
- То же саМос и у нас,- подхватил Хаджумар.- Когда едешь в Темиргойю, непременно проезжаешь через Абадзехию. Возвращаешься назад, темиргойские тфокотли уже сидят у ворот абадзехов. Каждый обиженный тфокотль бежит за помощью к соседям. А в последнее время и того хуже: стали собираться группами и решать свои дела скопом. Прямо жить друг без друга не могут. Правду ты говоришь - нет у тфокотля разума, вот он и ищет, с кем объединиться. Станешь чему-нибудь учить такого безмозглого, а он говорит: подожди, пойду спрошу, что другие скажут.
- Такого у нас вроде бы нет,- задумчиво произнес князь,- у нас стремятся поддерживать родственные связи. Нельзя допускать, чтобы все тфокотли породнились друг с другом и стали как одна семья.
- А как же с этим бороться? - спросил Хаджумар.
- Так, как это делают Хаджемуковы. Если узнают, что в какой-то семье подрастает много братьев, увозят их на побережье. Этому их научил еще дед, старый Хаджа, ныне покойный, да возрадуется его душа, отдыхающая в раю.
Хаджумару снова, и уже совсем некстати, вспомнилась история с пленением князя. Наверное, из-за слова "побережье". Он невольно улыбнулся, представив гордого Пшимафа, привязанного к седлу. Но тут же согнал улыбку.
"А с другой стороны,- подумал он,- зачем нужно было князю самому напрашиваться на ссору, да еще затевать ее не с кем-нибудь из своих людей, а с Нарычем, человеком крутого, свободолюбивого нрава? Вот и получил по заслугам".
Почему-то несчастья тех, кто стоит выше нас, доставляют нам тайную радость. На словах мы всегда готовы выразить сочувствие, а в душе писклявый голосочек поет: "...Так ему и надо!" Почему так - никто не знает.
- Хаджемуковы - умные люди,- сказал Хаджумар, пытаясь отвлечься от своих мыслей,- они знают, что для них выгодно, что нет. Я несколько раз бывал у них и всегда замечал немало для себя поучительного. Но я ни разу не видел, чтобы кто-то из их тфокотлей смотрел на кого бы то ни было враждебно, с ненавистью. Они живут с князем как одна семья.
- Да, Хаджемуковы умные и хитрые люди,- поддержал Пшимаф.- Хитрые еще не означает, что лживые, умные всегда хитрые, а хитрые - умные. Они умеют сделать так, чтобы и им было хорошо, и тфокотль остался доволен. Титул великого бжедугского князя старый Хаджемуков носит с честью, и сын его - человек достойный.
Пшимаф увлекся,будто выступал перед большим сбором, и не сразу заметил, что Хаджумар все настойчивее посматри-пает в сторону.
- Эй, что там случилось? - наконец обратил внимание и князь. В его голосе прозвучали нотки беспокойства.
Из Тозепса шла толпа тфокотлей. Они гнали впереди себя огромного быка. Толпа была внушительная, рядом со взрослыми шагали и дети. Люди несли с собой котлы, стульчики, маленькие треногие столики.
В мужчине, который вел быка, Хаджумар узнал Бечкана. Неторопливо, спокойно шел он рядом с сильным животным, направляя его к лесу. Аюбой шапсуг сразу бы догадался, что собираются делать эти люди. Но Пшимаф конечно же этого не знал, и Хаджумар, успокаивая князя, пояснил:
- Эти люди гонят быка к дереву, возле которого приносят жертву своему богу.
- Я догадался об этом,- несколько высокомерно обронил гость.- Бжедуги давно уже забыли об этом обряде, он сохранился только в Шапсугии и Абадзехии. Не могут расстаться со старой религией, до сих пор поклоняются своим богам.
- Аллах поможет им найти верный путь,- сказал Хаджумар.- Адыги уже повсюду принимают мусульманство.
- Да, это так. Но интересно посмотреть на старинный обряд вблизи; мне кажется, я такого больше никогда не увижу. Как ты думаешь, Хаджумар?
Хаджумар попал в трудное положение. Ах, как жаль, что он не предусмотрел всего этого заранее, поторопился с поездкой. Если бы не Дарихат, не повез бы гостя в Тозепс. Вечно эта Дарихат вмешивается в чужие дела и путает их. Хотела напугать Бечкана, и кем, каким-то князем! Мало, что ли, тот видел их на своем веку, не больно-то испугается. Да и сам князь хорош, ведет себя как ребенок, который увидел игрушку и тянется к ней, требуя дать ему то, что вдруг захотелось.
- Твое желание для меня священно, гость,- сказал Хаджумар, не выказывая недовольства.
Всадники вслед за процессией направились к лесу, за ними заторопились байколи.
Люди вошли в лес и остановилась на широкой поляне. Бечкан встал вблизи могучего, раскидистого дуба. Толстые ветви склонялись низко над землей. Мужчины и женщины разделились на две группы и выстроились возле дерева. Бечкан, сняв шапку, присел перед деревом, к нему подошли
мужчина и женщина и встали рядом, женщина по правую руку от Бечкана.
Всадники въехали на поляну и спешились. На них не обратили внимания, потому что Бечкан уже приступил к молитве. Взоры всех сейчас были обращены в ту сторону, куда протягивал Бечкан воздетые в молитве руки.
- О, Мос дерево, о, мой бог, убереги нас, как ты всегда это делаешь, от болезней и бедствий, ты, чьи помыслы чисты, как вода, сделай немым того, чей язык клевещет на нас, сделай доброй жизнь, которую ты нам дал!..
- Аминь,- поддержали присутствующие.
- Укрепи наши дух и силы, чтобы мы побеждали каждого, кто придет к нам со злом. А тот, кто придет с добром, пусть станет счастливым гостем!
- Аминь,- еще дружнее ответили люди.
- Чтобы наши дети не имели врагов, чтобы ты всегда дарил им хороший урожай. Чтобы мы радовались рассвету, подари нам все доброе.
- Аминь.
В самом разгаре молитвы Хаджумару вдруг показалось, что над ним нависла какая-то скрытая опасность. Грозно звучали мужские и женские голоса, и даже в устах детей слова приобретали тревожный смысл. Пшимафу тоже стало не по себе.
Бечкан закончил молитву.
Голоса тфокотлей, подхваченные ветром, пропали в лесной чаще. Тягостная тишина охватила поляну.
Женщина подала Бечкану горевшую свечу. Размягченным воском он смазал лоб быка, окропил специально приготовленным настоем, потом мужчины свалили связанного быка и зарезали его.
Бечкан молился. Все повторяли его слова. Он взял рог с напитком, пирог и протянул старому тфокотлю:
- Отведай, старший, и благослови.
Старший откусил кусок пирога, запил и передал другому...
- Со счастливым прибытием тебя, Пшимаф. Спасибо, что ты побывал на нашей молитве,- сказал Бечкан.
С быка сняли шкуру. Над кострами стали навешивать котлы, закладывать в них мясо. Голову быка насадили на кол, вбитый в землю.
- Теперь нам лучше уехать,- предложил Хаджумар гостю.
- А что дальше будет?
- Сварят мясо, съедят и запьют бузой. Нам лучше уехать, ни к чему оставаться с пьяными тфокотлями.
Они незаметно уехали.
Мужчины и женщины взялись за руки и, образовав круг, начали обрядовый танец.
В круг вошли молодые. Звучала музыка. Люди пели древние песни, обращенные к таким же древним языческим богам, как и сама песня.
Тем временем мясо сварилось, и началось пиршество.
V
Дарихат провела в отчем доме уже трое суток и всякий раз, заслышав конский топот, подбегала к окну - все ждала и ждала Казджерия. За эти дни она два раза поругалась с невесткой. Второй раз сегодня утром. Поссорились серьезно, теперь из-за золотых ниток, привезенных Хаджумаром из Крыма. Невестка показала Дарихат подарок мужа:
- Вот полюбуйся. Нравятся?
- Очень красивые! - загорелась Дарихат.- Вот такую, желто-розовую нить очень трудно достать. Шеретлуков привозил мне немного, а я по глупости раздала.
- И мне нравятся эти нити,- ответила невестка и, увидев завистливый взгляд Дарихат, на всякий случай стала убирать подарок.- Хаджумар так мало их привез, поскупился, видно.
Дарихат возмутило, что невестка не предложила выбрать что-нибудь. Более того, брат из такого далека вез ей подарок, а она, неблагодарная, еще и недовольна.
"Сколько ты поносила Мосго брата, прикидываясь дурочкой. А он, глупец, горазд кричать только на нас, беззащитных, да на тфокотлей, со своей же бабенкой не может справиться. Живет у нее под каблуком. Чем Наурзовы хуже каких-то Шикушевых? На пастбищах Наурзовых пасутся такие стада, какие Шикушевым даже не снились. А чьи лошади славятся на всем левобережье Кубани и в Крыму? Наши! Я должна, я выскажу этой нахалке все!"
И Дарихат пошла на приступ:
- Почему ты считаешь Мосго брата скрягой, если он привозит тебе такие дорогие подарки?
Невестке тоже не понравилось поведение золовки. "Что нужно этой разжиревшей свинье? Не успеет порога переступить, как тут же начинает совать свой поганый нос в мои дела. Да еще и грозит, будто я ее служанка. Мало я намучилась в первые годы замужества из-за твоего языка! Когда ты вышла замуж, я подумала, что наконец-то могу жить спокойно. Когда твой брат приезжает к тебе, ты сплетничаешь, науськи-
ваешь его, все норовишь поссорить нас... Знай же, что Шику-шевы принадлежат к одному из самых славных шапсугских родов, и будь уверена, за меня есть кому постоять",- негодовала Гошпак, а вслух ответила:
- Я так сказала, потому что хотелось, чтобы он привез этих нитей побольше.
- Тебе все мало! Не бойся, никто их у тебя не собирается отнимать. Я не за нитками сюда приехала.
- Я смотрю, меня в этом доме ценят хуже ниток.
- Какие слова говоришь мне, грубиянка! -Щеки Дари-хат вспыхнули.- Слова не дашь сказать. Пора тебе забыть свой шикушевский норов. Вот уж действительно, пришла чужая собака и прогнала со двора хозяйскую. Не так ли ты себя ведешь? Закричу сейчас во весь голос, соберу аул, пусть все видят, пусть все знают, как ведет себя невестка в доме уважаемых людей.- И Дарихат приготовилась было закричать во всю мочь.
- Что ты говоришь, дочь наша! - заносчиво и в то же время испуганно сказала Гошпак, боясь, как бы Дарихат и в самом деле не начала вопить, с нее такое станется. А то возьмет и уедет домой, скажет, невестка выгнала из отчего дома,--позора не оберешься.
А во дворе в это время появился гость.
- Что так тихо кругом, уж не покинули ли Наурзовы свой дом? - раздался под окном голос Казджерия.
Невестка обрадовалась, что можно оборвать этот скандальный разговор, и выскочила ему навстречу.
- Добро пожаловать, добро пожаловать! - гася еще не остывший гнев, поприветствовала она гостя.
- Что это у вас так тихо, Гошпак? Или уже нет гостьи в вашем доме? А сам-то хозяин не в отъезде?
- Он поехал проводить князя Пшимафа.
- Значит, сам князь Пшимаф заезжал к Наурзовым? Я и не знал. Сын Наурза никогда не известит, если у него гость. А у меня к князю важное дело. Очень жалко, что я не встретил его здесь, теперь придется ехать в Бжедугию... Ну, а чем занимается гостья?..
Дарихат подслушивала этот разговор из комнаты. "Видно, не так уж ты хотел меня видеть, если столько дней не показывался. Что ни говори - непостоянны мужчины: то порог обивал, увивался, как пчела над цветком, а теперь, видите ли, некогда заглянуть хоть на минутку. А я, дура, подарила ему кисет, шитый золотом. Сколько драгоценных ниток ушло! Хорош, ничего не скажешь! Сам-то в каких
только землях не бывает - хоть бы раз привез какой-нибудь подарочек. Правильно говорят, у мужчин слишком глубоки карманы, чтобы из них доставать деньги для женщин... Из-за тебя бросила дом Шеретлуковых и прибежала сюда. Хотела повидаться, а ты!.. Будь ты пеший или на коме, рядом со мной или за тысячу верст - я всегда должна быть в твоем сердце, раз уж ты мой возлюбленный. Даже когда танцуешь на чьей-нибудь свадьбе с самой красивой девушкой, она не должна заслонять меня в твоем сердце. Ведь я и в постели с Наго вспоминаю тебя, неблагодарный!"
А Гошпак думала: "Увидел аллах мои страдания, услышал молитву и прислал Казджерия - теперь злая золовка не опозорит меня, не покинет дом Наурзовых". А вслух продолжала:
- Ты говоришь о нашей дочери, Казджерий? Какая же она гостья? Здорова Дарихат, весела и счастлива. Разве может быть большее счастье, чем побывать в отчем доме?
Вышла Дарихат и кокетливо улыбнулась:
- С прибытием тебя, Казджерий!
- Во-ви, дочь Наурзовых, как давно я не видел тебя! Как вы там поживаете, в Бастуке? Жив-здоров Наго, Али-Султан? Услышал я, что ты здесь, вот и решил поприветствовать тебя и весь род Шеретлуковых... Будь счастлива - выглядишь хорошо, помолодела. Гошпак, ты посмотри, дочь ваша будто и не собирается стареть. Ей сына пора женить, а она сама невестой выглядит.
Повела плечами Дарихат, зарумянилась:
- Пусть Али-Султан не думает, что, когда он приведет мне в дом жену, я смирюсь с участью свекрови, бабушки. О великий аллах! Да ты, Казджерий, спроси хоть Гошпак, разве не хочет женщина в любом возрасте снова оказаться в своей девичьей комнате? Мы с нею заставили бы мужей переплыть море в оба конца, лишь бы пережить такие минуты.
Гошпак улыбалась - отошло, оттаяло ее сердце, и она почти без обиды подумала: "О, глупая! Ты бы лучше приказала расседлать коня твоего гостя, а насчет возраста - никуда ты от него не денешься, многие прикидывались беззаботными стригунками, но ничего у них не вышло, время и их оседлало..."
Наконец гостя пригласили в дом, в кунацкую, наконец Дарихат осталась наедине с Казджерием. На се полных щеках играл румянец.
Взволновался и Казджерий, сладкая истома пробежала по его телу, он слышал громкий стук своего сердца. Нрави-
лась ему Дарихат - полнокровная, пышная, она была в его вкусе, волновала.
- Ну, как живешь, Дарихат? - лишь бы не молчать, спросил он.
- Живу, как видишь. Соскучилась по родственникам, вот и приехала навестить. Да ведь правду говорят, гость в доме тем дороже, чем меньше он гостит... Завтра уеду,- с напускной грустью проговорила она и взглянула на Казджерия: как он отнесется к ее словам.
- Что же так скоро? - вроде бы забеспокоился он, вроде ему жалко, что она скоро уезжает.
- Надо ехать. Дом, хозяйство не любят, когда хозяйка долго отсутствует. И по Наго соскучилась...
Закурил Казджерий и закрыл кисет, шитый золотом, положил его в карман. Она почему-то с тоской посмотрела на него. Ей показалось, что Казджерий не кисет положил в свой карман, а часть ее сердца...
"Что же ты молчишь, мужчина? Неужели тебе нечего сказать женщине, которая так относится к тебе?.. Нас никто не услышит. Ах, какой ты черствый! Спросил бы меня, я столько бы тебе сказала. Однако первое слово за тобой. Ну же, ну!.."

ГЛАВА ШЕСТАЯ I
Абадзехи занимают горные и долинные земли вдоль берегов рек Шхагуаше, Кужипс, Пшех - от истоков под вечными снегами до самого подножия, где они становятся многоводными. В этих местах абадзехи живут испокон веков. Как неприступные, в вечных снегах вершины, горды сердца их. Взгляд зорок, как взгляд орла. А когда абадзехи смеются, кадыки у них дробно трясутся, и кажется, будто не люди смеются, а рокочут горные реки. Вспыльчивы, горячи абадзехи, упрямы, но очень добры и гостеприимны.
Дружный и согласный народ абадзехи, будто ивовые прутья в хорошем плетне. Они строго придерживаются обычаев, старшинства, всегда стоят за справедливость и обнажают сабли только против зла. Как не могут ужиться в мире огонь и вода, так у абадзехов не уживаются трусость и мужество. Слабому, трусливому человеку они в шутку говорят: не ходи горными тропами, а то закружится голова и упадешь.
Бечкан Рампагов с абадзехами дружил давно и довольно часто навещал их. И в этот раз он с удовольствием принял их приглашение.
Стояла веселая пора сенокоса. Пора цветения трав, пора самых красивых птичьих песен. Не покладая рук Бечкан целую неделю косил травы, сушил их и заготовил достаточно. Лишь после этого он отправился в Абадзехию.
Бечкан шел на коне по серпантинам горных троп. В Абадзехию его пригласил на праздник испытания мужества Салим Джанчатов. Красивое это зрелище. Побывает Бечкан и у своего давнего знакомца Нарыча, побывает у всех, кого знал уже многие годы,- с каждым разделит его радость или печаль.
Увидев на склоне горы косаря, Бечкан решил завернуть к нему. Надо немного отдохнуть, да и конь пусть пощиплет сочную траву, поднакопит сил для нового перехода.
Косарь был старым человеком: лицо изрезано глубокими морщинами, руки в синих жилах. Просторная рубаха мокра от пота.
Бечкан спешился:
- Как в половодье прибывает вода в речках, так пусть прибывает твое сено, счастливый тхаматэ1!
- Спасибо, сын мой! - Косарь воткнул косу ручкой в землю, отер с лица пот.- Откуда едешь и далек ли твой путь?
Приятное, мудрое лицо у старика, хотя и суровое, усталое, но разве не красивы суровые скалы.
- Из Тозепса мой путь, счастливый тхаматэ.
- Тозепс, говоришь? Далеко это. Присаживайся, гостем будешь,- пригласил старик, неторопливо опускаясь на свеже-скошенную траву.- Какие новости на вашей земле? Как живут тфокотли, чем заняты? Чему радуются и о чем печалятся?
- Все спокойно в нашем краю,- ответил Бечкан, присаживаясь рядом.- Суровую зиму наши тфокотли пережили благополучно, а теперь косят добрые травы. Хорошие травы выдались в этом году. Только не ленись, коси.
- Восточный ветер носит: кто корове сена не накосит, тот несчастный человек. У вас не говорят так, сын мой?
- Весенняя трава кудрявится; кто не накосит в зиму сена и без молока останется, несчастный человек. Так у нас говорят, счастливый тхаматэ.
1 Тхаматэ - старейший. "Счастливый тхаматэ" - так молодые приветствуют старших.
- Скажи: кланяется ему тфокотль Бат. Счастливой дороги тебе, сын мой. Да сбудутся все твои желания.
- Пусть твоя старость будет покойной и радостной. Взлетел на коня Бечкан, а старик спросил:
- В пору сенокоса освободи глаза свои от метели - почему так говорят, а?
- Чего не сделаешь в хорошую погоду, того тем более не свершишь в плохую.
- Верно! Молодец, младший брат Бечкана! Счастливого пути!
Бечкан ехал неторопливой рысцой и все думал о косаре. Ему часто приходилось встречать таких людей и среди шапсугов, и среди бжедугов, темиргойцев - всюду, где он бывал. Они неутомимы в поле, остромны на свадьбах и мудры у постели больного, скромны в удачливое время и мужественны в горе. Если настала черная полоса невезений и бед, человек может согнуться под их тяжестью и вовсе пасть духом, погибнуть, вот поэтому-то и должна рядом с горем всегда ходить шутка, с нею и ярмо на шее легче.
Вот и старик Бат: половину накошеного сена должен отдать Шеретлукову, этому, как сказал старик, белоголовому газырю, разряженному лентяю. Половину! И это в такие-то годы. Но мудрый старик все одолеет. Хватает у него времени и для работы, и для шутки, и для доброй беседы.
Размышляя о Бате, Бечкан вспомнил Дзепша. Боже упаси, если он сейчас начнет охотиться за Мамруко. Молод еще, неопытен и наверняка где-то отступится, погорячится... А Мамруко, у-у, это матерый и хитрый волк, его не возьмешь голыми руками. Хитрость и еще раз хитрость должна быть оружием того, кто захотел потягаться с ним... Однако почему Дзепш не приехал к назначенному сроку и в назначенное место? Три дня прошло, а его все нет и нет. Уж не начал ли он охоту за Мамруко? Беда, беда. Может, Дзепш приедет к Шепако? Хорошо бы, Ахмед удержит его от легкомысленного поступка, наставит на ум... И все-таки из Дзепша получится настоящий мужчина. Какое гостеприимство он оказал Бечкану в Темиргойе, как свято чтит добрые обычаи адыгов. Покойный отец говаривал: "В Темиргойе люди чтут обычаи, хранят сказания и легенды, как честь свою. Мы по сравнению с ними - невежды, хоть Шапсугия большая и богатая страна. Наверно, потому, что мы, как и абадзехи, живем в горах, прячемся от мира в ущельях. А в Темиргойе бывает много людей из разных стран - так расположена эта земля, что через нее лежат дороги во все уголки Кавказа. И аулы
их лежат так, что из одного виден другой - темиргойцы живут открыто, на виду, каждый все знает про соседа". А вот Бечкан уже полдня в пути и не заметил еще ни одного дымка - аулы в Шапсугии прячутся друг от друга, каждый выбирает место поглуше, чтобы чувствовать себя в безопасности, чтобы уберечь свой дом от чужого глаза.
Только к вечеру Бечкан добрался до Бастука и пошел прямо в кузницу.
- Во-ви, кого я вижу! - обрадованно воскликнул Пата-рез, увидев гостя.- Легок ты, легок на помине. Знал я, что ты не скоро должен у нас появиться, но стоило подумать о тебе - и пожалуйста, ты тут как тут.
- Рассказывай, Шабан, какие добрые дела вершишь, доволен ли тобой бог горна и наковальни?
- Не знаю, доволен ли Тлепш, но сил не жалею, работаю, как руки и сердце позволяют. А теперь ты ответь, как мой меч, который я сделал для тебя в прошлом году?
- Я еще не пускал его в дело. Послезавтра попробую. Твои бородатые абадзехи пригласили меня на испытание мужества. А ты не будешь там?
- Обязательно буду. Человек, вернувшийся недавно от тебя, сказал, дескать, Бечкан собирается в Абадзехию и по пути заедет в Бастук... Посмотри-ка сюда.- Патарез развернул тряпку и показал гостю кинжал-меч.- Скажи, похож он на твой, счастливый тхаматэ?
- Как ему не быть похожим, если его сделал Патарез? Верно я говорю?
- Угадал! - довольно рассмеялся кузнец, сверкнув крепкими зубами. На закопченном лице они были ослепительно белыми.- А теперь рассмотри его повнимательнее, возьми в руки и скажи, хорош ли он, годен ли для настоящего воина?
Бечкан раз-другой взмахнул мечом, а потом так замахнулся, будто хотел рубануть по наковальне.
- Не бойся, мастер, твои мечи не боятся железа, а если бы я и рубанул по наковальне, только искры посыпались бы да звон пошел по аулу. Ну-ка, попробую лезвие... О, да им можно побриться, такое острое. А побриться мне надо, а то, чего доброго, примут за бородатого абадзеха... Послушай, Шабан, не уступишь ли ты мне и этот меч?
- Не-ет, Бечкан. Я сделал два таких меча: один тебе, а другой для Шепако. Он тоже будет на испытании мужества, где я и вручу ему свой подарок. Валлахи, чего мы в кузнице толчемся? Пойдем домой. Тфокотли узнают о твоем приезде,
соберутся в кунацкой. Как хорошо ты сделал, счастливый тха-матэ, заехав к нам. И конечно же обязательно заночуешь у меня.
- Согласен, но сначала я хотел бы сказать тебе несколько слов. У вас в Бастуке живет тфокотль по имени Хагур, я познакомился с ним, когда он приезжал к Наурзовым. Очень мне понравился этот парень. Я хотел бы взять его с собою в Абад-зехию.
- Хагур действительно хороший человек, лучшего спутника в дальнюю дорогу, чем он, трудно найти. Умен и обходителен. В любом обществе умеет вести себя достойно - хоть среди родовитых, хоть среди тфокотлей. Старики им всегда довольны, и молодежи с ним не скучно. У нас его уважают за верность слову. Он любит повторять: "Иди к тому, кто тебя позвал, даже если тебя собираются убить, иди туда, где ты нужен, где нужно твое добро, твоя сила". И поступает так, как говорит.
- Поедем к нему.
Они остановились возле усадьбы Шеретлуковых. Из дома вышел Али-Султан. Он свысока посмотрел на гостей, однако, как того требует обычай гостеприимства, поприветствовал. Особенно доброжелателен был с Бечканом:
- Рад видеть тебя, Рампагов! Каким счастливым ветром занесло в наши края?
- Мы хотели повидать Хагура,- сдержанно сказал Беч-кан.
- Тфокотль, о котором ты спрашиваешь, на сенокосе. У нас горячая пора, и прохлаждаться людям некогда.
- Скажи Хагуру, когда он вернется, я приглашаю его поехать со мной в Абадзехию на праздник испытания мужества.
- Валлахи! Я не знаю у нас такого тфокотля, которого стоило бы брать на праздник уважаемому гостю,-- сощурившись, с презрением ответил Али-Султан.
- Шеретлуков, я приехал сюда не от безделья и не для того, чтобы вести пустые речи. Передай Хагуру мои слова и не заставляй меня лишний раз повторять то, что я уже сказал.- Бечкан вздыбил коня, развернул его, и всадники уехали.

II
По сравнению с Шапсугией и Бжедугией Абадзехия показалась Хагуру довольно загадочной страной. Горы и леса такие же, как и везде, но вот люди будто из другого
мира. Абадзехских всадников он встречал довольно часто, но так много их Хагур увидел впервые. Он знал, что абадзехои называют бородатыми, но думал, что это просто шутка, нельзя же судить обо всех по отдельным людям, которым в походе, возможно, просто некогда побриться, но теперь он убедился: подавляющее большинство абадзехов носили коротко остриженные усы и бороды. И еще одно удивляло: все, кроме самых малых детей, были на конях и носились на них вихрем. Все вооружены, как говорится, до зубов. Без оружия ни на шаг, словно с кем-то постоянно воевали.
Салим привел гостей в долину испытания мужества. С правой стороны она упиралась в дымившееся рваными облаками ущелье, которому не было конца, будто оно уходило в небо. С левой стороны долина примыкала к высокой горе с могучим лесом. Аул отсюда был недалеко, и казалось, будто дома кто-то нечаянно рассыпал по склонам.
Все ехали и ехали на праздник телеги с женщинами и детьми, ехали древние старики. Останавливались они на косогоре, откуда хорошо видны состязания конников.
Джигитуя на ходу, показывая свою ловковть, спускались в долину и конники. Народу было так много, что казалось, будто сюда съехались не только абадзехи, а все адыги.
Особым вниманием пользовались девушки. Разнаряжен-ные, в самых лучших одеждах, они выглядели так, словно все празднество затевалось во имя их красоты. И голубизна неба - для них, и белые снега вершин - для них, и, конечно, эти всадники - тоже только для них.
Горы, леса, солнце, легкие облака - все как будто напряглось в нетерпении, в ожидании редкого зрелища.
Хагур пристально наблюдал за всем, и ему очень нравилось, как вели себя абадзехи. Во всем этом предпраздничном хаосе он видел строгий порядок и последовательность, говор, шум и веселье не заслоняли серьезности и важности того, что должно было произойти. Что ж, оружие не игрушка, не предмет увеселений. Даже когда мужчина играет на скаку саблей или мечом, он помнит, что в его руках оружие, которое люди создали для кровопролития, для защиты своей земли, женщин и детей, своей свободы. Оружие - всегда оружие, даже если оно мирно висит на стене.
Оружие любит воинский порядок - порядок у абадзехов был великолепный. Это радовало Хагура.
Нельзя сказать, что шапсуги недисциплинированны, ведь они тоже адыги, вскормлены одной землей. "Но что ни говори,- подумал Хагур,- у нас нет такого порядка. Разве в Шапсугии встанут рядом, в одном строю родовитые и тфокотли? Нет! Родовитых бы это смертельно оскорбило. У абадзехов тоже есть неравенство, но, когда они берутся за оружие, тут уж прочь условности, потому что пуля, стрела или сабля разят, не разбирая титулов и званий. На поле боя правят смелость, ловкость, мужество".
Больше всего Хагура удивило, что на поле никто не подавал громких команд, не верховодил, все делалось само собой. Сколько десятилетий, а может быть, веков понадобилось абадзехам, чтобы достичь такого единства, самодисциплины?
- Посмотри, Бечкан, подросткам отвели на косогоре саМос почетное место. Они будущие воины, должны все видеть лучше других. Видеть, понимать и учиться у старших. Так я говорю?
- Верно. Воск надо мять, пока он теплый.
- Не пойму, почему это мужчины стоят рядом с девушками, а юноши-с пожилыми женщинами? Вроде бы так не должно быть. Объясни, пожалуйста.
- И это имеет свои причины,- улыбнулся Бечкан.- Если смешать две горячие крови, они начнут кипеть, а какой толк из этого?
- Мудро,- сказал Хагур и глянул на Патареза, который все это время молчал. Он смотрел то на долину, то на камень для испытаний, но больше всего следил за всадниками, спускавшимися к месту испытаний.
- Где же наш Шепако? Все глаза проглядел, а его все нет и нет.
- И Нарыча тоже нет. Ты не смотри в ту сторону, где гости, ведь Ахмед здесь свой человек. Но где Дзепш из Темиргойи? Не случилась ли с ним какая беда? - забеспокоился Бечкан.
- Да вот они! - воскликнул Патарез.- И Шепако и На-рыч. Смотрите туда, где старики.
- Точно,- подтвердил Хагур.- Но почему они стоят за спинами других, а не выезжают вперед?
- Пыны, пыны везут! - прокатился шум по всей долине. На телеге, спускавшейся с косогора, сидело трое мужчин
п пестрых шапках.
- Что за странные люди? - спросил Хагур.
- А разве ты не знаешь, что такое пын? - удивился Бечкан, а потом пояснил: -Это шапка из четырех разнолистных клиньев. Ею "награждают" того, кто струсил в трудном деле, позволил оскорбить себя, не вступился за слабого.
Без этой шапки он не имеет права показаться на люди. А его жена, отец и мать, дочь и сын не могут ходить на аульский хасе1, где обсуждают важные дела. Если хозяин позорной шапки совершит в бою подвиг, тогда ее снимают с него, он и его родственники восстанавливаются в правах.
- А если войны не будет?
- Тогда его приглашают вот на такое испытание,- сказал Бечкан и спросил у Салима: - А давно эти трое носят пын?
- С прошлого года. Ночью враги напали на нашу землю - стали поджигать аулы, угонять лошадей, женщин и детей. Эти трое бросили оружие и спрятались в горах.
- У них есть семьи?
- У того, который сидит справа, есть жена, дети. Старший сын, когда отец стал уходить с семьей в горы, отказался идти с ним и храбро дрался. Это вон тот парень на рыжем коне. Видите? За храбрость старики как бы отделили его от семьи, не лишили прав.
- Только эти трое из нижних абадзехов опозорились? - спросил Патарез.
- Был и четвертый, но он совершил мужественный поступок, и его простили. Когда на него стали надевать пын - это делается вон на том утесе,- он бросился с него.
- Какое же это мужество? - удивился Хагур.
- Адыги говорят, мужество состоит и в том, чтобы решиться на смерть,- возразил Салим.- Старики посчитали его поступок мужественным. Если человек не может перенести позора, если он свой позор искупает самым дорогим, что есть в подлунном мире,- это настоящий человек, он больше никогда не позволит себе опозориться. Мужество - клад, который не так-то просто отыскать в себе, а если уж отыскал, он останется с тобой на всю жизнь.
Шумела долина, глядя на пестрые шапки. Но вот виновники слезли с телеги. Им подвели коней, и теперь они стояли перед тремя всадниками во главе со стариком. Что говорил старший, было не слышно, но все знали, что он скажет.
- Кому тяжело носить пын, тот сегодня может доказать всем, что он не трус. Пусть каждый из вас на своем коне перепрыгнет через эту расщелину. Говорю вам перед аллахом: кони, которых вам дали, много раз одолевали это препятствие. Дело только за вами, за вашим мужеством. Или будете мужчинами, равными всем нам, или обретете смерть, предстанете на том свете перед господом нашим, и тогда
Хасе - сход, собрание.
судьею вам будет он... Знайте, кони эти чувствуют сильного человека и не любят слабого, так пусть же аллах вам дарует силу. Ваши судьбы в его руках, но еще вернее - в ваших сердцах... Кто первым сядет на коня?
Сел самый молодой. Он до крови искусал губы, стыдясь взглянуть на людей. Сел на коня, дал ему шенкеля и понесся по кругу, набирая скорость, а потом вырвался на каменную площадку и взлетел над расщелиной.
Пестрая позорная шайка, кружась, упала вниз.
Гулом восторга отозвалась притихшая долина. А парень, сойдя с коня, вытер слезы. И это были слезы, которых мужчина может не стыдиться.
Хагур обрадованно вздохнул, будто парень был ему родственником.
Теперь сел старший из трех. Он тоже разогнал коня, разгорячил его, но на каменной площадке вдруг бросил поводья и спрыгнул на землю, а конь сам перелетел через расщелину.
Долину огласили возгласы негодования, улюлюканья.
Старик подъехал к трусу:
- Если ты лишен мужества, садись вот на этого осла и езжай на все четыре стороны. Так решили старейшие. А когда найдешь, где приклонить голову, мы разрешим, может быть, увезти туда и семью.
Затихла долина. Все опустили головы, не хотели видеть позора.
Сел трус на осла, двое всадников проводили его из долины.
Оставался третий.
Трудно ему было после позорной неудачи предыдущего. Наверно, холод стыл в жилах, но он одолел страх и сел на коня.
Ему сопутствовала удача - пестрая шапка упала вниз, а он с конем птицей перелетел через расщелину.
И снова восторженный гул пронесся над долиной. Хагур заметил про себя: добрые люди абадзехи, они радуются удаче своего соплеменника, умеют прощать, умеют помогать оступившемуся.
От группы старейшин отделился всадник и передал руко-иодившему испытаниями:
- Старейшины сказали: пусть тот, кто хочет испытать свое мужество, выезжает на середину.
Перекликаясь и передавая эти слова друг другу, известили всех о воле старейшин.
Из старших выехало два всадника и шестеро из молодежи. Были среди них и гости.
Хагур тоже захотел посостязаться, но подумал и решил, что как-то неудобно выходить одному. Бечкан догадался о его намерении и спросил:
- Что ты задумал?
- Я не хочу отставать от гостей.
- Молодец, похвально, только знай, испытания проводятся не ради славы и удальства. Те, кто вышли на середину, много готовились к этим прыжкам. Они хорошо подготовили себя и своих коней. Для каждого из них это состязание не просто возможность показать свое удальство, а необходимость. Им надо, чтобы в них верили люди, чтобы знали их силу и мужество,- на этом держится народ абадзехский. А если хочешь испытать свое мужество, испытай его в другом деле, у себя в Шапсугии, когда Наго Шеретлуков унижает твоих земляков, обижает слабых. Быть справедливым и честным - это тоже мужество. Думаю, оно нам, тфокотлям, сейчас нужнее всего...
Бечкан вдруг прервал речь и устремил взгляд на середину, где собрались желавшие испытать свое мужество:
- Кого я вижу!.. - вскричал он.- Это Дзепш! Ах, непослушный, я же просил его... Надо задержать!..
Но было уже поздно. Конь Дзепша, распластав по ветру гриву, рванулся к каменной площадке...

III
Закончились испытания.
Отпраздновали абадзехи победы своих земляков и гостей, пора приниматься за дело.
Под могучим буком продолжал временно прерванные заседания совет старейшин Абадзехии - Верховный хасе. На круглом анэ перед ними лежал коран в сафьяновом переплете. Неподалеку с родственниками и друзьями сидели абадзехи, чьи дела будет разбирать хасе.
Из уважения к такому высокому собранию остался и Бечкан с товарищами. И не только поэтому. Хагуру было любопытно посмотреть, как старейшины решают споры своих соплеменников. И интересное дело: все, кто пришел сюда с жалобами и просьбами, вели себя достойно, без унижения и страха.
¦- Подойдите вы,- обратился старейшина к сидевшим у куста людям.
Подошли. Одни стали слева, другие справа от анэ.
- Кто из вас будет говорить?
- Пусть говорит этот парень, он лучше всех нас сумеет объяснить просьбу нашего рода.
- Говори, какое у вас дело к хасе,- сказал старейшина молодому парню.
Тот выступил вперед, уважительно поклонился:
- Нам кажется неправильным решение нашего аульского хасе, вот мы и пришли...
- Чем вы недовольны?
- Тем, старейший, что украденный топор не стоит двадцати волов. Как это можно: какой-то топорншко и двадцать волов? Но даже если он стоит этого, мы не сможем заплатить.
- Кто хозяин топора? Ты? Это правда, что они украли у тебя топор?
- Правда. Его украл Берсир Меретуков. Старейший молитвенно сложил на груди руки, строго посмотрел на хозяина топора:
- Положи руку на коран и поклянись, что ты справедливо обвиняешь Берсира Меретукова.
- Клянусь, что обвиняю истинно виноватого.
- А теперь ты, парень, скажи, верно это, что топор у Еды-говых украл Берсир?
- Верно,- краснея от смущения, опустив глаза долу, проговорил парень,- Берсир украл.
- Клади руку на коран и клянись.
-¦ Клянусь. Говорю истинную правду.
- Теперь скажите вы и вы: верите, что Верховный хасе без пристрастия и справедливо разрешит ваш спор?
- Верим!
- Верим!
- Тогда посидите в сторонке, подождите нашего решения. Все отошли к кусту, а старейшины хасе стали совещаться.
Одни, как подобает мудрецам, сидели, опершись на посохи, другие оглаживали густые седые бороды. Морщины избороздили их лбы.
Но вот решение принято.
Пригласили истцов и ответчиков. Речь старейшего была кратка:
- Решение аульского хасе мы признали правильным. Понимаем, что топор двадцати волов не стоит, и тем не менее решение хасе оставляем в силе, чтобы другим впредь неповадно было заниматься такими позорными делами. Но трех волов
Меретуковы отдают за топор Едыговым, а семнадцать старейшины аула отдадут вдовам Абадзехии. Идите и хорошенько запомните наше решение: если вы его нарушите, то наказание удвоим.
Почесывая затылки, они ушли.
- Кто там следующий? - спросил старейший.-¦ Подходите и говорите о своем деле.
К анэ вышли двое. Молодой абадзех и... Взглянул на него Хагур и обмер - узнал того человека, с которым жил в лесу. Ну, конечно, это он, Тамбир, но ведь ходили слухи, что его убили уорки. Сколько слез тогда пролил Хагур, плакал по Тамбиру, будто по родному отцу. И вот он живой! "Тамбир!" - хотел крикнуть Хагур, хотел кинуться к нему на шею, но это недостойно мужчины, да еще в присутствии таких почтенных мужей. Почему он здесь, а не у себя в Бжедугии? Что за парень с ним? Какой-то белолицый. Смешные широкие штаны, рубаха поверх штанов подпоясана каким-то странным пояском. Молодой парень, а лицо мужественное, даже суровое. И открытое - все на нем видно, хоть читай, как книгу читают грамотные.
Заволновались люди, поднялись с травы, подались поближе к старикам. Все ждали чего-то важного.
Хагур сказал Салиму:
- Я знаю этого адыга. Я знаю его очень хорошо. Старейший оглядел всех суровым взглядом, требуя тишины, и спросил стоявших перед ним:
- Какое у вас дело?
- У нас просьба,- сказал Тамбир.- Я и мой товарищ просим старейшин принять нас в вашу страну гражданами Абадзехии. Мы хотим здесь жить вечно. Жить вашими законами и обычаями, быть верными вашей земле.
- Вас кто-то обидел и вы ищете у нас защиты?
- Нет, старейший. Мы просто хотим быть гражданами Абадзехии. Никакой корысти у нас нету.
- Положи руку на коран и поклянись, что будешь говорить только правду.
- Клянусь кораном, клянусь аллахом, что буду говорить только правду.
- И ты, парень, положи руку на коран и тоже поклянись говорить только правду.
- У Мосго товарища, старейший, другой бог, не похожий па нашего, так что он не может клясться на коране.
Старейшины, услышав слова Тамбира, в удивлении и недоумении подняли головы.
Зашумела толпа. Заговорила.
- Гяура привел на Верховный хасе,- с возмущением выкрикнул кто-то из толпы,- позор!
- Замолчи, не твое дело! - сердито одернул его другой. Вспыхнула обида. Выхватили кинжалы. Толпа уже разделилась пополам.
Разгневался старейший и властно крикнул:
- Замолчите все, именем аллаха! Кинжалы в ножны! Позор вам! Вы не на базаре, а на Верховном хасе!
И стихли все. Звякнули кинжалы о ножны.
- Успокойтесь, абадзехи,- уже мягче сказал старейший и обратился к Тамбиру: - На кого похож его бог?
- У него бог... ну... гяурский бог.
- Гяурский, говоришь? - Брови старейшего высоко поднялись. Он пожал плечами, потом подошел к старикам, членам Верховного хасе, долго с ними советовался, а затем снова обратился к Тамбиру: - Если у него есть бог, хоть и свой, гяурский,- это хорошо. Пусть он поклянется именем своего бога, что будет говорить нам правду. Без клятвы мы не можем рассмотреть его дело.
Тамбир перевел товарищу слова старейшего. Парень расстегнул рубаху, снял с шеи крестик, положил его на ладонь и сказал по-русски:
- Клянусь господом нашим Иисусом Христом говорить вам, добрые люди, одну лишь сущую правду.- Сказал и перекрестился.
- Баткель клянется своим крестом, старейший, что будет говорить только правду.
- Пусть будет так... О мой аллах, всем дающий, ни у кого не просящий, прости мне, если я сегодня совершу грех! Впервые я попал в такое трудное положение. Благослови меня на это трудное дело, дай мне разум, чтобы я мог верно, по твоему велению совершить дело. Благослови, аллах! - Сложил старейший молитвенно руки. Помолившись, обратился к Тамбиру: - Откуда ты родом, зачем и почему приехал в Абадзехию?
- Родом я, старейший, из Бжедугии. Те, кто знают меня, зовут Тамбиром, по фамилии Вайкок. Из тридцати прожитых мною лет десять спасался от князей и уорков. Скрывался в Тхамезском лесу. Бывал в Темиргойе, в Кабарде, но князья и уорки и там не давали мне покоя. Тогда я уехал к баткелям, жил вот с этим моим младшим товарищем у его отца. И мой товарищ, и его отец делились со мной пищей и кровом. Но слуги баткельского царя убили отца этого парня, и вот мы приехали в Абадзехию. Надеемся, что вы примете нас. Ваше слово
будет нашим словом, ваше оружие - нашим оружием. Мы будем делить наравне с вами все тяготы и радости.
- Как зовут твоего спутника?
- Имя его, старейший. Мишка, фамилия - Некрасов.
- Мишка, говоришь? Что это еще за имя такое? Ну, ладно, у каждого свое имя, как мать и отец назвали его... Почему ты не возвращаешься в Бжедугию?
- Для меня, старейший, Бжедугии уже нет.
- Ты убивал человека?
- Да, старейший,- твердо ответил Тамбир.- Кое-кого из княжеских псов, из тех, кто нападал на меня.
-o А твой спутник тоже убивал?
- Да, старейший.
Старейший помолчал. Его высокий лоб избороздили морщины. Потом он посоветовался с членами Верховного хасе и снова спросил Тамбира:
- У кого в Абадзехии остановились?
- Пока ни у кого. Решили сначала дождаться, что скажет Верховный хасе, как определит нашу судьбу.
Старейший стал строгим и торжественным. Окинул взглядом горы, леса, словно собирался говорить не только людям, но всей абадзехской земле:
- Абадзехи берут под свое покровительство людей, враждующих с князьями и уорками, но с твоим спутником дело трудное. Нам надо еще обсудить, посоветоваться. Подождите.
Хагур, почему-то робея и сильно волнуясь, подошел к Там-биру.
- Ты узнаешь меня, Тамбир? - выдохнул он. Тамбир побледнел от волнения и заговорил не сразу:
- Зря, что ли, Мос, мы прожили с тобой год в лесу? Они обнялись, на минуту забылись, отделились от всего
мира, остались только вдвоем...
А у старейшин шел тем временем трудный разговор. Несмотря на возраст и солидность, они горячились и спорили. Одни защищали Некрасова, а другие были против.
- Дело бжедуга не подлежит обсуждению, согласен с вами, мы должны взять его под покровительство Абадзехии,- сказал Джимов Татау, мрачно нахмурив густые мохнатые брови,- но, что касается баткеля, я не только не могу открыть перед ним дверь своей страны, но не хочу даже, чтобы он стоял передо мною. Как вы не понимаете - ведь он гяур! Аллах не простит нам осквернения!
- Не говори так, Татау. Аллах создал все сущее на земле. Все люди на земле - его дети. Спасая душу - даже гяура,-
мы делаем богоугодное дело, и аллах зачтет нам стократно. Если послушаем тебя, Татау, нам не простят ни люди, ни земля наша, ни великий и всемогущий аллах. Раздались голоса членов хасе:
- Абадзехия большая - пусть остается.
- Наша земля славилась и славится в подлунном мире добротой к честным, обездоленным детям аллаха - зачем же терять уважение, которое приобрели наши деды и прадеды?
- Человека надо встречать по-человечески. Пусть остается.
Сдался, смягчился Гатау:
- Только надо предупредить гяура, чтобы он не ел свинину...
Позвали Тамбира и Мишку. Всех позвали. И снова старейший окинул взглядом абадзехскую землю, стал торжественым.
- Абадзехи, кто из вас приютит этих двух людей, которых Верховный хасе причисляет с сегодняшнего дня к гражданам нашей страны?
- Если посчитаешь достойным меня, старейший, пусть живут в Мосм доме, пока сами твердо не станут на ноги,- сказал Салим Джанчатов, выйдя вперед.
- Да будет так! - провозгласил старейший.- Да исполнится воля нашего аллаха!
Стояла глубокая ночь, какая бывает только в горах - с крупными, яркими и такими близкими звездами, с тишиной, что под стать могучим горам, вечный сон которых никому не нарушить.
Тамбир лежал в постели и думал о минувшем дне. Он был трудным. Да если бы только сегодняшний! Много, слишком много дней тревожных и горьких, как придорожная полынь.
Когда вспомнил о Цицаре, не смог лежать в постели. Поднялся, глянул на Михаила и понял, что тот тоже не спит. Но тревожить младшего друга не стал и тихонько вышел во двор. Поднял глаза к звездному небу. Показалось, что звезды пристально смотрели на него и о чем-то вопрошали.
Что он мог им ответить?
Но он сказал:
- Спасибо, небо, спасибо, звезды, вы сегодня были добры ко мне и Мосму другу.
Скрипнула дверь. Вышел Салим.
- Кажется, Тамбир, нам обоим не спится. Увидел, что ты не спишь, и решил покурить с тобой.
- Если и у тебя неспокойно на душе, значит, ты настоящий друг. Нам с Мишкой друг.- Тамбир затянулся, огонек цигарки высветил его черные пышные усы и толстые губы.
Курили молча. От этого молчания обоим стало хорошо. Под небом хорошо, под звездами, рядом друг с другом.
У соседей закричал петух. Оповестил аул, что приближается новый рассвет, новый день. Потом закричал другой, третий...
- Валлахи, Тамбир, я так доволен тем, что ты сделал для Мишки. Его дед Игнатка Некрас был славным. Я много слышал от людей о его мужестве и доброте. Думаю, Мишка такой же, каким был его дед.
- Я не раз ел хлеб-соль Василия, сына Игнатки. Хоть Василий был немного старше меня, мы с ним крепко дружили. Он любил адыгов. А знаешь ли ты, что Игнатка был большим другом и верным помощником знаменитого Кондратки Булавина? Этот казак со своими ребятами заставил дрожать самого баткельского царя. Когда Кондратку предали и убили подлые людишки, Некрас Игнатка с двумя тысячами верных товарищей пришел на нашу землю. С тех пор они живут на берегу Кубани возле Копыля и дружат с адыгами.
- Во-ви, Тамбир, удивительные вещи ты рассказал! Я и не знал, что наш гость такой человек. Выходит, люди Кондратки и Некраса так же не любят своих князей и уорков, как и мы. Нам бы тоже надо собраться с силами да и двинуть против своих богатеев. Почему ты не рассказал об этом на Верховном хасе? Старейшины совсем иначе отнеслись бы к Мишке, с большим уважением. Во-ви, зря, зря ты не рассказал эту историю старейшинам...
IV
- Если разрешишь, Салим, я поведу гостей к себе в дом,- сказал Нарыч.
- Если гость находится в доме трое суток, он как бы становится членом семьи. А этот парень у меня только со вчерашнего дня, так что тут все идет своим чередом,- ответил Салим, вопрошающе взглянув на Бечкана.
- Счастливый тхаматэ! - обратился сидевший рядом с Патарезом Дзепш.- Мой покойный отец говорил: один гость не должен наступать на пятки другому. Меня можно и не считать гостем, я сделаю так, как скажет счастливый тхаматэ Бечкан.
Бечкан улыбнулся:
- Если ты, Салим, считаешь, что дело гостя - прийти в дом, а когда ему уйти - дело хозяина, и если отпускаешь Дзеп-ша, пусть он поступит, как ему захочется. Скажем спасибо Салиму за гостеприимность. Да будет благополучие в его доме! Пусть будет счастлив он своими детьми. А мы поднимемся в Верхнюю Абадзехию, поклонимся ей и отведаем шуг-пастэ в доме Нарыча, посмотрим, как там поживают тфокотли.
- Послушай, Нарыч,- с хитроватой улыбкой произнес Салим.- Отдам я тебе гостей из Шапсугии и парня из Темир-гойи, но Мишку и Тамбира даже не надейся заполучить. Им надо хорошенько отдохнуть, осмотреться. Они останутся в Мосм доме.
- Тебе виднее, Салим, хотя мне было бы очень приятно пригласить к себе всех гостей. Пусть они поедут, поживут несколько дней, потом я верну их в твой дом.
- Нет! Я не могу этого сделать. Вчера князь Шерандук известил, что хочет испытать Мос мужество, хочет помериться со мной силой. Гости должны остаться в Мосм доме, иначе получится, будто они испугались и укрылись за твоей спиной. Ведь Мишка и Тамбир - теперь члены Мосй семьи, и по нашим обычаям должны быть на испытании.
Нарыч вспылил:
- И когда этот князек уймется? ! Если он заявится к тебе, извести нас. Давненько не сходились наши кони. Посмотрим, каков он в деле.
Солнце еще не поднялось над горами, а шестеро всадников уже выехали со двора Салима Джанчатова и направились в Верхнюю Абадзехию. Путники сразу же заняли места, как велит порядок старшинства. Нарыч, хоть и старше всех, на почетное место в середину первой тройки поставил Бечкана. Сам стал по левую руку, а Ахмед по правую. Остальные расположились сзади.
Они выехали сдержанным шагом, не горяча коней. В седлах сидели с достоинством. Проехали через весь аул. Тфокотли почтительно уступали всадникам дорогу. Никто не обгонял их, не пересекал пути.
Дзепш был приятно удивлен таким строгим соблюдением обычая. Он немного стеснялся, но старался держаться в седле достойно, чтобы аульчане увидели в нем и хорошего наездника, и скромного, но знающего себе цену мужчину. Тем, с кем он сейчас ехал,- люди уважаемые в Шапсугии и Абадзехии, поэтому надо было вести себя так, чтоб не подвести их... Отец
' Шуг-пастэ - хлеб-соль.
говаривал Дзепшу: "Каким тебя увидят люди, таким ты им покажешься, а каким покажешься, таким сочтут, такую цену назначат и потом по ней станут воздавать тебе. Цени не только мнение друга, но всех людей. Их отношение сделает тебя или несчастным, или счастливым. Помни это, думай об этом и старайся показать себя таким, каков на самом деле. Слабость твою, неумение люди могут простить, больше того - они дадут тебе часть своей силы и знаний, но обман ни за что не простят.
Когда Дзепш ехал сюда, надеялся, что обязательно встретит Мамруко. По дороге он присматривался - не покажется ли где ненавистный силуэт, вслушивался в разговоры - не услышит ли знакомый голос. А может, кто-нибудь заговорит о Мамруко. И здесь, на поле испытаний, искал его. Потом стал расспрашивать о нем.
"Если ты хочешь видеть Мамруко, ищи его не там, где много народу, а там, где гуще лес да ночь потемнее. А еще лучше поезжай на побережье: если увидишь там пленника, предназначенного на продажу, посиди около него - и дождешься Мамруко. Но не связывайся с ним. Кроме несчастья, он тебе ничего не принесет",- говорили ему люди на испытаниях.
"Всему свое время,- сказал себе Дзепш.- Все будет так, как я хочу. Добьюсь своего. Найду этого страшного человека и накажу его, сделаю богоугодное дело".
Когда долина Кужипса осталась позади, всадники оглянулись и увидели вдали аул, в котором гостили, извилистую дорогу, по которой только что проехали,- теперь она, казалось, бежала вслед за ними, торопилась, словно жалела, что гости уезжают.
Аул - дома и домишки, сараи и кошары, крытые осокой. Они тоже будто бежали по косогору за гостями, но, потеряв надежду догнать их, застыли в удивлении и грусти.
Дзепш захотел найти дом Салима и попрощаться с ним взглядом, поблагодарить за ласку, за приют. Но как его найдешь? Вспомнил, что во дворе Салима растет старый развесистый орех. Однако почти у каждого двора росли могучие ореховые деревья. Дзепш еще раз взглянул на аул и прощально улыбнулся.
Салим чем-то напоминает отца, сходство почти неуловимо, но Дзепш весь вечер не сводил с него глаз. Рядом с Салимом было тепло и уютно. Не только внешне - манерой говорить, поведением, но и суждениями о жизни он напоминал отца. Особенно когда ругал родовитых, князей, уорков, рассуждал о народных бедах, о злых и добрых людях.
"До свиданья, Салим, будьте счастливы и ты, и твоя семья".
- Хагур, а Хагур! - позвал Нарыч, когда всадники вышли на ровную дорогу.- Накинь-ка на дорогу лестницу да расскажи что-нибудь интересное. Чем длиннее и интереснее будет твоя история, тем короче путь.
- Валлахи, не знаю, счастливый тхаматэ, что и делать! Ведь со мною рядом едут люди постарше и помудрее,- уклончиво ответил Хагур, хотя было приятно, 'что старшие оказали такую честь именно ему.
Пока Хагур думал, о чем бы рассказать, Нарыч обратился к Бечкану:
- Мне кажется, вы, шапсуги, слишком строги к молодым парням. Держите их в шорах. Не вырастают ли они слишком робкими? Мужчине нужно давать свободу.
Бечкан улыбнулся:
- Это верно, однако есть такие парни, что улыбнешься им, а они уже смотрят, как у тебя изо рта кусок сыра выудить. У нас говорят: хворостину надо гнуть, пока гнется, пока податлива. Да честно говоря, мы ведь кое-чему и у вас учимся, живем-то рядом.
- Верно, перенимаете кое-что. Знаю, шапсуги - мудрые люди, много у вас хорошего, но вот что плохо: у Хагура такая широкая спина, за нею вся Шапсугия может укрыться, а робок не в меру. Молчит, словно язык проглотил. Нехорошо, ей-богу, нехорошо!
- Да ты, никак, обиделся, Нарыч?
- Конечно, Бечкан, недаром нас называют бородатыми и горячими как огонь... Эй, Хагур, кому сказали накинь лестницу на дорогу! А не то мы с Дзепшем тоже будем дремать, как Ахмед и Патарез.
- Этот абадзех не отстанет от тебя, Хагур,- буркнул Ахмед.- Расскажи-ка что-нибудь из историй об абадзехах.
- Не знаю, право, что и рассказать,- ответил Хагур. - Не знаешь, так придумай. Или соври - только красиво,
чтоб веселее на душе стало. Покажи свое умение, не посрами шапсугов. Ну же, ну! - теперь уж прямо-таки потребовал Ахмед.
Хагур откашлялся и начал:
- Рассказывают о двух аулах - шапсугском и абадзех-ском, которые и поныне стоят рядом. Так вот, жившие в верх-
Накинуть лестницу на дорогу - скрасить, сократить разговорами путь.
ней части шапсугского аула решили проверить, что за люди их соседи-абадзехи, из нижней части аула. Близко, совсем рядом жили они. По утрам здоровались друг с другом, не выходя со двора... Как-то один шапсуг пошел к соседу-абадэеху и взял у него на время котел - кашу сварить. Сварил шапсуг крутую пшенную кашу, накормил семью и отнес котел соседу. А в соседский большой котел поставил свой маленький.
Посмотрел сосед и спросил: "Ты брал у меня один котел, а почему принес два?"
"А зачем мне чужое добро? Я человек честный. Когда я взял у тебя котел, он был беременным и теперь вот разродился".
"Ах, я и не знал, что у нас такой удивительный котел! Спасибо, спасибо тебе, сосед",- обрадовался абадзех.
Прошло несколько дней, и шапсуг снова попросил у абад-зеха котел. Взял и не возвращал его день, два, три...
Абадзех пришел к нему и спрашивает: "Ты почему так долго не возвращаешь котел?"
Шапсуг сокрушенно покачал головой: "Тяжело мне говорить, но твой котел умер. Он был опять беременным и не смог разродиться - умер. Вот какая беда приключилась. Бедный котел!"
"Эй, сосед, что ты болтаешь! Как это чугунный котел мог умереть?" - рассердился абадзех.
"Если котел может родить, почему же он не может умереть?"
Крепко рассердился абадзех и ушел домой ни с чем...
Всадники весело рассмеялись. И так громко, что лошади стали испуганно прядать ушами.
Потом Нарыч сказал, обращаясь к Дзепшу:
- Видишь, как шапсуги надсмеялись над нами... Но меня удивляет одно: как это абадзехи не объявили войну шапсугам, ведь они никому не прощают обид.
- А откуда ты знаешь, что войны не было? Эта история произошла в незапамятные времена,- возразил Ахмед.
Нарыч смеялся, вскидывая узкое смуглое лицо.
- Да, не повезло тебе, Дзепш! У нас говорят: "Горе, если ты выбрал себе хозяином того, кого все ругают". Они еще не отведали Мосго шуг-пастэ, а уже поносят меня. Ах, как ты промахнулся, Дзепш! Ну, посмотрим, посмотрим, негодники.
Громче и заливистее всех смеялся Патареэ.
Радость Дзепша была смешана с грустью. Он сожалел, что рядом с ним сейчас нет отца. Ах, как бы он был доволен, увидев, какими добрыми, мужественными и веселыми друзья-
ми обзавелся сын. Отец гордился бы им, сказал бы: "Ты все хорошо усвоил из того, чему я тебя учил, ты истый темир-гоец, ты мой достойный сын".
В кунацких темиргойских тфокотлей Дзепш много слышал и о Нарыче, и о Шепако, и о Бечкане. Говорили о них всегда уважительно, и для юного Дзепша они были кем-то вроде богатырей из старинных сказаний, а вот теперь они - его друзья.
После обеда, ближе к вечеру, всадники приехали в аул Жегуф, где жил Нарыч.
Крепкие плетни тянулись вокруг огородов маленького аула, лежащего вдоль берега речки Кужипс, и говорили о том, что здесь много леса, что хозяева - люди рачительные и обстоятельные, всё любят делать крепко, основательно, не на скорую руку.
Вокруг помазанных глиной и побеленных домов -- сады. Яблони, алыча, орехи. Сады были ухожены, на ветвях зрели добрые плоды, обещая земледельцам хороший урожай.
Дзепш удивился тому, что под крышами высоких турлуч-ных зернохранилищ все еще висели связки прошлогодней кукурузы, хотя не так много времени оставалось до новой. И связки уже почерневшего перца висели, и высохшая калина.
Когда проезжали вдоль высокого - выше всадников - плетня, Дзепшу подумалось, что это и есть двор Нарыча,- вполне под стать хозяину. Но он ошибся. Оказалось, что это двор родовитого. И как это он сразу не догадался! Ведь усадьбы князей и родовитых по всей адыгской земле одинаковы, они будто крепости, которые прячут добытое неправдой богатство. Из-за таких плетней в щелочки богатеи видят всех, а их никто не видит.
Всадники поднялись на пригорок и направились к аккуратному небольшому дому за невысоким, но добротным плетнем. Во дворе - два стога сена, сложенные умелыми руками. Между сараем и зернохранилищем - высокая поленница дров, заготовленных на зиму.
Да, эта усадьба похожа на усадьбу хозяйственных тфокотлей. Это была усадьба Нарыча.
Гости вошли в кунацкую. На стене висели пистолеты, кремневое ружье, кинжалы и сабля. Гладкий земляной пол. Печка с просторной лежанкой.
В отличие от других кунацких, здесь стояли две деревянные кровати.
По тому, как быстро принесли еду и бузу,- гости едва успели умыться,- можно было понять: их в этом доме ждали.
Во время еды Шепако обратил внимание на левую руку Дзепша. Повыше кисти она была искривлена. После того как поели, Ахмед спросил:
- Что у тебя с рукой? Перелом?
- На речке с мальчишками баловались, и сломал. Давно это случилось.
- Дай-ка я посмотрю... Так-так... Неправильно срослась. Ай-яй, нехорошо...
- Наверное, ты прав. Плохо у меня с рукой...
И не успели сидевшие в кунацкой и глазом моргнуть, как Дзепш, подойдя к двери, раскрыл ее и...
- Сумасшедший, что ты делаешь! - воскликнул Бечкан. Дзепш, бледный, как полотно, стоял у двери со сломанной
рукой, висящей как плеть, и все-таки силился улыбнуться. Одни из мужчин отвернулись, чтобы не смотреть на Дзепша, другие не выдержали и вышли из кунацкой.
- Как можно сделать с собой такое?
- Боль-то какая!..
Шепако подошел к Дзепшу. Бережно взял его руку в свои ладони и мягко сказал:
- Разве можно так горячиться, мой мальчик? Ты же мог еще хуже сделать. Нехорошо, нехорошо. Пойдем к анэ... Опустись на колени... Так. Теперь тихонько положим руку. Так... Нарыч, мне нужна большая доска. Если можно - поскорее.
Нарыч мигом принес доску.
Шепако уложил на нее руку Дзепша и начал, осторожно прощупывая пальцами, ставить на место сломанные кости.
- Потерпи, парень, потерпи. Знаю, это очень больно, но ничего не поделаешь. Терпи.
Боль была очень острой. Ни в детстве, когда сломал руку, ни теперь, когда сунул ее в дверь, он не чувствовал такой сильной боли, как сейчас. Она пронзила все его тело, даже сердце зашлось. Лицо его стало детски беззащитным, как у ребенка; казалось, Дзепш сейчас расплачется.
- Больно? -¦ спросил Бечкан.- Терпи, сам виноват... Надо было сначала спросить, посоветоваться, подготовиться. Дело-то серьезное... И зачем ты, Шепако, сказал ему, что рука неправильно срослась? Ай-яй, нехорошо получилось!
- Разве я мог предположить, что он такой горячий? И такой мужественный парень...-¦ возразил Ахмед.
- Э-э, мой друг! Не мужественный, а отчаянный... Это
совсем разные вещи. Мужество требует зрелой мысли, а отчаяние... так, порыв. Бездумный порыв.- Бечкан запыхтел трубкой, словно ему захотелось спрятаться в клубах едкого табачного дыма.
- Бечкан, счастливый тхаматэ,- уже стыдясь своего поступка, заговорил Дзепш,- прости меня. В твоих словах - правда. Не надо бы мне горячиться, но все же, счастливый тхаматэ, о сделанном сегодня я давно думал. Как жить мужчине с одной рукой? Я слышал об Ахмеде, даже хотел сам его разыскать, чтобы он помог мне... А тут представился случай... Как было удержаться?.. И ты, Нарыч, не обижайся на меня за беспокойство, которое я причинил тебе в твоем доме.
- Ничего, ничего,- успокаивал Дзепша Бечкан.- Не ты один силен задним умом. Мы, взрослые, и то иногда поступаем так же...
- Чего мне обижаться,- заговорил Нарыч, лишь бы все обошлось хорошо... Вспомни-ка, Бечкан, сколько мы с тобой натворили всякого разного в своей молодости. Вспомни! Наверно, ты и сам не раз попадал в такое положение, что можно было потерять и голову, а не то что руку. Однако наша смелость всегда спасала нас... Однажды я как-то услышал, что в Темиргойе князь Байэрукопш заявил: "Между князьями и тфокотлями не может быть равенства. Поэтому князь должен ездить на коне, а тфокотль - на кобыле". Очень не понравились мне эти слова, я так и вскипел от обиды и решил, что должен поехать и сам услышать эти гнусные слова из уст князя. Говорили даже, будто князь сказал, что если он встретит тфокотля на коне, то сбросит его с седла, свяжет и потом променяет на отрез сукна. Это меня совсем взбесило, я тут же вскочил на коня и поскакал в Темиргойю. Надо ведь было такое придумать! А ведь придумал, кровь горячая толкала меня тогда на это, а не разум. Молодость так дерзко шалила. Ну вот. Прискакал я в Темиргойю - и прямо на усадьбу Байз-рукопша. А тот как раз прогуливался по веранде, богатую, отделанную серебром трубку курил... Проехал я мимо него раз, другой, а князь все не замечает меня или, может, в толк не возьмет, зачем я мимо него гарцую. Тогда подъехал я поближе, повернул коня задом к князю - может, это выведет его из себя? А конь в эту самую минуту возьми да и навали горячую кучу. Шлеп, шлеп, шлеп! Вот какой умница был у меня конь! Рассердился-таки князь! Закричал: "Эй, люди! Есть тут кто-нибудь?! Что это за нахал приехал ко мне и позволяет своему коню гадить перед Мосй кунацкой?" К Мосму счастью, во дворе никого не оказалось. А если бы было тут двое-трое
его дюжих работников? Как бы они со мной поступили? Но я молод был, горяч и готов сразиться с кем угодно, лишь бы добиться своего. "Кто ты такой?" - закричал на меня князь. "Я? Нарыч Абидов. Если спросишь в Абадзехии, тебе каждый скажет, кто я такой. Тфокотль!" Аллах не обидел меня ростом и силой. Увидел это князь. Да и глаза у меня, должно быть, стали нехорошие, свирепые. Ну, похоже, струхнул князь. На помощь-то к нему так никто и не вышел, двор был пуст. Струхнул он и мягко так говорит: "Почему ты сидишь на коне, Нарыч? Слезай, гостем будешь". "Нет,- говорю,- не в гости я к тебе приехал. Ты вот лучше посмотри внимательно и скажи: на коне я приехал в твой двор или на кобыле?" Опешил Байзрукопш, прямо-таки растерялся и все оглядывается, нет ли поблизости работников, чтобы позвать их на помощь. Никто, на Мос счастье, так и не появился. Тут я и вовсе осмелел: "Смотри же! Или не умеешь отличать коня от кобылы?" Сообразил наконец князь. "Валлахи,- говорит,- пропади они пропадом, глупые слова, что я сказал! К тебе они вовсе не относятся. Слезай с коня и проходи в кунацкую, гостем будешь". "Ты мне зубы не заговаривай, скажи прямо: жеребец подо мной или кобыла?" - теперь уже грозно спросил я. "Да чего ты шум поднимаешь из-за пустяка, холера его забери! Конь, конь под тобой! Заходи в гости".- "Ну, коли конь, спасибо тебе на этом, я свое дело сделал". И ускакал домой. Разве это была не глупость, не мальчишество, не бахвальство? Что ты скажешь, Бечкан?
- В том, что ты сделал, я не вижу никакого бахвальства,- ответил Бечкан, глядя на Дзепша, которому Ахмед уже затягивал в лубок сломанную руку.- И бессмысленным твой поступок не назовешь. Ведь толкнула тебя на эту дерзость справедливая обида. И не только за себя, но и за всех тфокот-лей. Скажу больше: то, что ты сделал, было важно не только для тебя; ты показал, что у нас, тфокотлей, есть чувство собственного достоинства, что мы можем постоять за себя и должны делать это всякий раз, когда нас унижают. Об этом случае теперь говорят повсюду, тфокотли гордятся тобой, твой пример подбадривает их. А ты говоришь: бахвальство, мальчишество!
- Да-да, я тоже об этом слышал,- поддержал Дзепш.- Нынешнему молодому княжичу даже грозят: "Смотри, говорят, чтобы и с тобой не сыграл Нарыч такую же шутку, как с твоим отцом".
- Дзепш, помолчи-ка,- одернул парня Ахмед.- Вот закончу работу, тогда хоть пляши... Бечкан, мне думается, вы с Нарычем оба правы. В народе говорят: сначала подумай, а
потом скажи, сначала оглянись, а затем уж и садись. Мне хочется повторить: мужественный и отчаянный - это два разных человека. Будь мужественным, Дзепш.
- Это зависит от того, как ты сделаешь мне руку.
- Я не из тех, темиргоец, кто дважды обнажает попусту кинжал. Если сейчас не сделаю свое дело как следует, то не сделаю его уже никогда... Бечкан, кинь-ка лестницу Дзепшу, ему сейчас трудный перевал предстоит. Расскажи нам что-нибудь, да повеселее. Я сейчас должен сделать парню больно. Пусть твой рассказ помешает вам услышать крик темиргойца. А если и услышите, не обращайте внимания,- не то пошутил, не то серьезно попросил Ахмед.
Дзепш, стоя на коленях, широко открытыми глазами смотрел то на свою руку, то на Шепако. Он решил, что ни за что не закричит, как бы больно ни было. На глазах у этих достойных мужчин Абадзехии, Шапсугии и Бжедугии не закричит Дзепш, выдержит испытание...
- Слушайте, люди добрые...- пыхнув несколько раз трубкой, степенно начал Бечкан.- Мы приехали сюда и собрались тут, в кунацкой, вовсе не для того, чтобы ублажать молодого темиргойца, который сам себе сломал руку, хотя его никто не вынуждал этого делать... А расскажу я вам историю о том, как одному мужчине определили возраст. Однажды мы вот так же сидели в кунацкой у одного остроумного и хлебосольного тфокотля и говорили о том, в каком возрасте парня можно считать мужчиной. Хозяин сказал: "Я отдам свою дочь за того, кто правильно ответит на этот непростой вопрос". В кунацкой сразу зашумели, заговорили о том, что хозяин может тут же лишиться дочери, потому что вопрос этот совсем нетрудный. Ну, и стали называть разный возраст, когда парня уже наверняка можно считать мужчиной. Один сказал - тридцать лет, другой - сорок, а кто-то даже - сорок пять. Хозяин сидел молча и только отрицательно качал головой. Видимо, он уже заранее наметил будущего зятя и сейчас тонко вел игру. "Что, неужели никто не угадал? Такого быть не может! Тут называли чуть ли не все возрасты!" - начали возмущаться гости. В этот момент вошел в кунацкую какой-то парень и остановился у двери рядом со сверстниками, которым, как известно, место не за столом со старшими, а у двери, чтобы всегда быть готовыми оказать им услугу и оберегать покой в кунацкой. Похоже, что этот молодой человек слышал происходивший разговор. Он попросил: "Разрешите и мне сказать несколько слов?" Ему разрешили, и он заговорил: "Однажды по пути в Темиргойю я встретил стаю в двадцать волков.
Я знал, что волки могут разорвать меня в клочья, но все-таки не свернул с дороги. Волки разбежались по сторонам и пропустили меня, даже не зарычав, не показав своих страшных клыков. Продолжая путь, я встретил тридцать невест и, хотя знал, что невесты не волки, на всякий случай обошел их. Потом встретились мне шестьдесят стреноженных коней. И тоже прошел мимо. Тут же мне попалось восемьдесят скакунов - я оставил позади и их. А дальше... не вечно же мне идти? Наконец пришел в Темиргойю". Так закончил парень рассказ и вышел из кунацкой. Тут-то хозяин и воскликнул: "Молодец! Он правильно ответил на мой вопрос!"
- Однако,- закончил Бечкан, вопросительно оглядев сидевших в кунацкой,- во сколько же лет парня можно считать мужчиной?
- Счастливый тхаматэ, разреши мне ответить,- обратился Дзепш к Бечкану и покосился на Ахмеда, который уже заканчивал свое дело.
- Теперь можешь не только говорить, а даже плясать,- разрешил Ахмед.- Молодец ты, молодец! Даже не ойкнул при такой адской боли, которую я тебе причинил.- Он ласково шлепнул Дзепша по щеке: - Живи, парень, гуляй! Пусть твоя рука хорошенько срастается! На страх врагам и на радость друзьям...
- После такого легкомысленного поступка тебе не следовало бы давать слова, но раз ты больной - разрешаю. Говори. Надеюсь, старшие не обидятся, что я дал тебе слово,- сказал Бечкан.
- Пусть говорит,- согласно закивали папахами старшие.
Поднявшись с колен, опустив перевязанную руку, Дзепш заговорил:
- Он прошел через стаю в двадцать волков. Не испугался, не дрогнул. Ему было двадцать лет. В эти годы парень не думает об опасности, он бесстрашен, больше заботится о своей чести. В тридцать лет человек обретает мужество, ум, силу - зачем ему соблазн? Шестьдесят коней - это его шестьдесят лет, тут ему не до лихих скакунов. А восемьдесят коней - это уже глубокая старость, каждый спешит в свою Темиргойю, на покой. Мужчина - всегда мужчина, только разный, как велят ему его годы.
- Молодец! - похвалил парня Бечкан.- Ты сам до этого додумался?
- Когда я был еще совсем мальчишкой, отец рассказал мне эту притчу. Он говорил, мужчина от самого рождения и до конца своего должен быть мужчиной. Я хорошо запомнил его слова.

V
Стоял душный день. Только из-под старого ореха тянуло прохладой, она пряталась там от солнца, от его жарких лучей.
Если смотреть со двора Салима, расположенного на пригорке, увидишь примыкающее к левому берегу горной речушки узкое ущелье, заросшее кустами шиповника и боярышника. По верхнему его краю растут высокие и раскидистые вязы, клены и осокори.
Из ущелья тоже веяло прохладой, над которой не властно солнце. Его лучи не могли пробиться сквозь многослойные ярусы густой листвы, не могли иссушить землю, с весны до осени хранившую влагу дождей и снегов.
Вдоль речушки, то приближаясь к ее берегам, то удаляясь от них, бежала в холмисто-степную Бжедугию дорога. И оттого, что уходила она из горных лесов в степи, она и сама пыглядела пустынной и тоскливой, словно ей не хотелось покидать здешние места.
Во дворе, под орехом, на скамейке, врытой в землю, работал Тамбир, делал седло для горячего скакуна. Он занимался шорничеством с тех пор, как бежал от князей и уорков в лес. И потом, когда из Тхамеза уехал в Кабарду, продолжал шорничать, учился там у лучших мастеров. На Дону Тамбир удивлял лихих казаков своими красивыми и крепкими седлами, отделанными серебром уздечками.
Рядом с ним лежали сабля и ружье - это лес научил его никогда не расставаться с оружием, быть всегда готовым к опасностям, ведь опасность могла подстерегать за каждым кустом.
Шерандука ждали еще позавчера, но вот минул один день и второй, а его все не было. Что бы это могло значить? Если мужчина не держит слова, он перестает быть мужчиной, да и просто уважаемым человеком.
Тамбир чувствовал, зачем приедет Шерандук. Узнал, где находится Тамбир, и, наверно, решил окончательно свести с ним счеты. "Нет, в этот раз тебе не удастся меня провести, как тогда в лесу. Больше я никогда не покину адыгскую землю: или ты погибнешь, или я. Здесь Мос небо и моя земля, на которой я родился и в которую лягу. Лягу только в эту землю".
Тамбир вспомнил Цицару. И где только он ее не искал, кажется, на адыгской земле не осталось даже малого уголка, где бы он ни побывал. Говорили, что Шерандук продал ее в Крым, но Тамбир не хотел этому верить. Ханаса-Мурада он заставил поклясться на коране, что тот, купив Цицару, не увез ее в Турцию. Но Хасан-Мурад и соврет, не дорого возьмет. "Если так, не сносить головы этому подлецу, я его на дне моря достану!"
После свадьбы, в первую брачную ночь, байколи Шеран-дука напали на жилье Тамбира и увезли Цицару.
Где она теперь? Что с нею? Знать бы, а там хоть голова с плеч в жестокой схватке с врагом.
За плетнем послышался стук копыт. Тамбир на всякий случай отложил в сторону ушивальник, потянулся к ружью.
У ворот показались Салим и Мишка, они вернулись с пасеки.
- Ну что тут, Тамбир, все спокойно? - спросил Салим, спешившись у ворот.
- Все спокойно... Все глаза проглядел, поджидая князя.
- Гость как ветер, не знаешь, когда и с какой стороны явится. Но ничего, нас врасплох не застанешь, встретим как надо,- подмигнул Салим.- Слава аллаху, Хасан-Мурад и Багдасар, соперничая друг с другом, в избытке снабжают нас порохом и свинцом. Мы недавно видели Хасан-Мурада - весь так и сияет, похоже, дела у него идут неплохо. Но мы должны помнить: Хасан-Мурад оскорбил нашего младшего брата. Он сказал Татау: "Ты пожал руку баткелю-гяуру, поэтому обязан хорошенько вымыть руки, прежде чем здороваться со мной".
- Это позор для всех нас! - воскликнул Тамбир.- Ведь я говорил Татау, если он оскорбит нашего младшего брата, будет иметь дело с нами, мы не простим ему этого оскорбления!
- Не торопись, Тамбир,- улыбнулся Салим, взглянув на гостя.- Болтун Татау кое-что уже получил от меня. Я сказал ему: может, тебе не мыть рук, может, лучше тебе отрезать их, а заодно и длинный нос, который дышал одним воздухом с гяуром?.. Все идет своим чередом, Гамбир, так что не унывай. Давайте-ка отведаем свежего меду.
И они принялись за дело - макали мягкий, еще теплый хлеб в душистый мед и ели так, будто вместе с хлебом и медом впитывали в себя все ароматы лугов. Им было хорошо, забыты, казалось, все беды...
Но Тамбир продолжал напряженно думать: у него при-
бавилось забот. Теперь он обязан не только искать Цицару, не только отомстить за нее и за себя, но и за Михаила Некрасова. И так будет! Тамбир не отступится от своего, он умеет держать слово, не то что князь Шерандук...
Прошло еще несколько дней.
Салим с друзьями сидел возле сарая. Они грелись на солнышке, говорили о том о сем, учили Мишку адыгским словам. И вдруг, как-то совсем неожиданно, у ворот показался князь Шерандук с байколями. Подъехали они почему-то не с бжедуг-ской стороны, а с шапсугской.
Салим знал, что у ворот стоят враги, но не посмел преступить закон предков, пошел к воротам, чтобы принять всадников по законам гостеприимства.
Один из байколей подъехал ближе к воротам и вызывающе крикнул:
- Салим! Если ты рожден матерью, садись, как мужчина, на коня и выезжай за ворота.
- Кто из нас мужчина, посмотрим потом. Но я думаю, прежде чем заговорить со мной, ты, по обычаю наших предков, должен поприветствовать хозяина дома, к которому подъехал. Эта усадьба Джанчатовых, она не мною создана и не со мной исчезнет. Я не знаю твоего имени, не знаю, какого ты рода, не суди меня за это.
- Да что мы слушаем эту болтовню!..
- Зиусхан, прикажи, и мы!..-¦ воинственно зашумели байколи, бряцая кинжалами.
Тамбир и Михаил, вооруженные, подошли ближе к Са-лиму.
- Байколи! Тише-е! - приказал Шерандук и выехал вперед.
Тамбир обратился к князю. Сказал спокойно, твердо:
- Шерандук! Если у тебя ко мне дело, я всегда готов с тобой поговорить, ты это знаешь. Но зачем же ты оскорбляешь дом Мосго хозяина? Разве ты уже не адыг, разве древние законы твоего народа для тебя уже ничего не значат? Пока я дышу, пока могу держать в руках оружие, я буду защищать все, чем жив человек.
Салиму тоже хотелось сказать свое слово, но в это время подошли двое тфокотлей, из-за плетня показалось трое всадников. Один из тфокотлей обратился к нему:
- Салим, почему ты не приглашаешь гостей в дом, почему они до сих пор на конях и смотрят на тебя сверху вниз? Нехорошо это. А вам, дорогие гости, я скажу так: не один Салим является хозяином тфокотля Тамбира и баткеля Мишки Не-
краса. Их взяла под покровительство вся Абадзехия. Сообщил я вам это потому, что вижу, вы готовы поднять оружие...
Князь пошел на попятную. Он понял, сколь серьезно оборачивается дело, умиротворяюще поднял руку и проговорил:
¦- Мы приехали в Абадзехию вовсе не для того, чтобы поднять против вас оружие. Бжедугское хасе считает, что за Там-биром Вайкоком есть долг. Пусть он вернет мне его. Я не буду возражать, если Джанчатовы, взявшие его под свое покровительство, захотят помочь ему в этом.
Старшин из тфокотлей ответил:
- Решение бжедугского хасе не является для нас законом. Здесь Абадзехия. Если ты обижаешься на тфокотля Тамбира, можешь высказать обиду перед абадзехскнм хасе. Однако нам кажется, обида Тамбира на тебя куда тяжелее.
- Ладно,- присмирел князь.- Я передам это дело вашему хасе.
Шерандук дал коню шпоры и поскакал, поднимая пыль. Байколи двинулись за ним.
ГЛАВА СЕДЬМАЯ I
Али-Султан и Алкес жили жаждой подвигов, смелых, рискованных дел, им хотелось испытать свою силу и мужество. И вдруг такое...
Алкес лежал на спине, подложив руки под голову, и смотрел в звездное небо. Дарихат говорила ему, что так нельзя долго лежать, не к добру это, звезды не любят, когда слишком пристально разглядывают их. Пусть не к добру, но он любил лежать на спине и смотреть, смотреть на звезды, думать о них, даже разговаривать с ними, выпытывать их тайны. А у них ой сколько тайн! Сколько звезд, столько и тайн. Как бы, у кого бы узнать, почему они зажигаются только ночью. Почему солнце побеждает их днем? И еще интересно: луна всегда в окружении звезд. У нее столько друзей, ей так хорошо с ними. Наверное, потому она и такая красивая, и смотреть можно на нее долго-долго. А солнце? Почему у него нет звезд? Оно так одиноко в небе. Должно быть, потому и не терпит, чтобы люди глядели на него, любовались им. Если будешь долго смотреть на него, обязательно заболят глаза. Почему ?.. И с людьми вот так же - если одинок человек, на него больно глядеть. Он тосклив и
яростен, как солнце. Почему?.. Разве может быть мужественным одинокий человек? Разве можно совершать мужественные поступки украдкой от людей?..
Когда узнал Алкес о предстоящих испытаниях мужества в Абадзехии, ему так хотелось поехать туда. Испытать себя на виду у всех, показать людям, чего он стоит. И пусть у его коня нет крыльев, но он быстр и легок, как птица. О таком коне говорят: ему не нужно повода, сам угадывает желание седока. Как жалко, что отец запретил ему тогда поехать на испытание.
И еще одно тревожило. Хороший у него сейчас конь, очень хороший, но Дарихат и Наго обиделись, что Алкес сменил белого рысака на нынешнего коня. Али-Султан тоже обиделся, но виду не подал. Пусть обижаются: если бы он вчера сидел на белом, то темиргойцы наверняка настигли бы его.
Размышлял, кручинился Алкес.
Где-то далеко послышался волчий вой. Потом ближе, ближе. Вой становился все более угрожающим и злобным.
Алкес достал из-под седла пистолет, насторожился. Встревожились, вскинули головы лошади. Заржали, забили копытами. Разорвалась тишина и будто истаяла. Проснулась степь. Конь Али-Султана заржал громче всех и рванулся в темноту.
Спустя немного времени басовито завыл на пригорке, в терновниках, матерый волк, наверное, вожак. Он будто подавал сигнал всей стае.
Вздрогнул во сне Али-Султан. Еще раз вздрогнул и вскочил:
- Что случилось?
- Ничего особенного... Прислушайся...
- Кто-то скачет?
- Я ничего не слышу,- недоуменно пожал плечами Али-Султан,- тебе что-то померещилось. Темиргойцы давно отстали и теперь спят по домам. Они испугались нас и сгоряча погнались, а потом поняли опасность и вернулись.
- Не надо так, Али-Султан. Если кто и испугался, так это мы с тобой. Но я сейчас не о том. Где-то поблизости бродит волчья стая. Совсем близко подходила.
- Так бы сразу и сказал, а я слушаю землю, когда надо слушать воздух. Я ведь и проснулся потому, что услышал вой, только сразу не понял... Ты разве не знал, что в этих местах много волков? Днем прячутся в терновниках, а ночью рыщут по степи, охотятся. Они страшны зимой, когда голодны. Даже на людей нападают... Волки - не беда, а вот что возвращаемся из похода с пустыми руками - это настоящая беда.
Алкес подумал, что Али-Султан прав: если бы они вернулись домой с табуном угнанных лошадей, это бы посчитали мужественным поступком, что бы ночью ни случилось.
- Нехорошо, очень нехорошо все вышло,- огорчался Алкес.
- А все виноваты эти поганцы, наши уорки. Думали сделать из них мужчин, а они вели себя... И теперь вон как дрыхнут - ни забот, ни тревог. Давай бросим их здесь и потихоньку уедем. Пусть дрыхнут, подлые.
- Что ты! Разве можно так! Раз уж мы взяли их с собой в такую опасную дорогу, не должны бросать. Да еще одних, в незнакомой степи. Что потом скажут о нас люди?..
- Поганцы они, поганцы! - все горячился Али-Султан. А потом достал пистолет и, подойдя к уоркам, выстрелил в воздух.
Встрепенулись уорки, вскочили. От растерянности не могли слова сказать. Но, услышав, как вдруг расхохотался Али-Султан, рассердились. Старший из них зло сказал:
- Шеретлуков, ты оскорбляешь нас! С самого начала, как только тронулись в путь, ты вел себя с нами оскорбительно - посмеивался, ехидничал. Имей в виду, мы - не твои мужики, и если ты не знаешь, куда силы девать, берись за оружие! - Уорк выхватил кинжал.- Я не помню, чтобы уорки великого князя Бжедугии в чем-нибудь уступали родовитым шапсугам!
Выхватил кинжал и Али-Султан:
- Сейчас я проучу тебя, трус! Засверкали кинжалы.
Алкес вскочил и кинулся к дерущимся:
- А ну - оружие в ножны!..- И обратился к старшему уорку: - Разве ты не знаешь, Хазрет, кем приходится мне тот, на кого ты поднял оружие?
- Знаю, зиусхан!
- А если знаешь, оружие в ножны!
- Зиусхан, разве продают душу, покупая честь? Твой младший брат оскорбил нас.
- Не в темиргойских степях, не ночью разбираться нам в этом.
- Если бы не ты, зиусхан, я проучил бы этого распоясавшегося Шерстлукова.
Али-Султан последним вложил оружие в ножны. Перезарядил пистолет, из которого выстрелил ради шутки. Его бешено колотившееся сердце стало успокаиваться.
- Собачье отродье, распустили вас! Разве вы не знаете,
что Шеретлуковы родовитостью не уступают бжедугским князьям, которым вы прислуживаете? - произнес он. Оба уорка взяли седла и направились к коням.
- Что вы задумали? - окликнул их Алкес.
- Нам здесь нечего больше делать, зиусхан,- ответил Хазрет.- Мы считаем себя оскорбленными и не можем быть спутниками родовитого, утратившего порядочность.
- Немедленно слезайте с коней! - возвышая голос, потребовал Алкес.- Мы вместе выехали из Туабго, вместе должны и вернуться.
- Будет так, как ты велишь, зиусхан.
В терновнике протяжно и угрожающе завыли волки.

II
Кансав Хаджемуков вышел из княжеской комнаты во двор и расхаживал вдоль сарая.
Дела его шли неплохо: стада не оскудевали, а множились. Не один табун породистых скакунов пасся на его угодьях. По всему Кавказу джигиты знают им цену и мечтают заполучить жеребца или кобылицу для племени, купить летучего скакуна под седло.
Тфокотли убрали пшеницу, теперь заняты кукурузой - хорошие, тучные поля у великого князя. И людям здесь хорошо. Иногда бывают неурядицы у тфокотлей, но это уж их дело, пусть живут, как им живется, лишь бы не противились княжеской воле.
С Алкесом тоже все в порядке. Ладит с родственниками, его уважают, а этой весной выступил на хасе - и очень умно. Старейшие остались довольны и сказали: "Он будет достойным великим князем Бжедугии". Вместо него, Кансава, будет великим князем Алкес. Печально это, да тут уж ничего не поделаешь - за летом неизбежно следует грустная осень, а там и зима, пора забвения.
Будет, будет Алкес великим князем, и в этом немалая заслуга отца. Сыновья, внуки и правнуки - это память в веках о делах предков, так пусть хоть это успокаивает душу, если жизнь человека так скоротечна.
Алкес после неудачного похода уехал в Крым. С той поры прошло уже несколько недель, а от него ни слуху ни духу, хотя по всем срокам он уже должен вернуться. Послать двух-трех уорков, но где сыщешь его, Крым-то большой! Или послать их к проливу, к переправе в Крым? Возможно, там что-нибудь слышали? Шеретлуковы недавно присылали гонца узнать, не вернулся ли Алкес. Выходит, и в Шапсугии его нет.
Надо было Кансаву самому поехать с сыном. Ничего, не рассыпался бы по дороге, зато душа была бы спокойна. И приняли бы Алкеса лучше, торжественнее, а это тоже немаловажно: как примут гостя правители, так потом будут принимать его и все деловые люди.
И все-таки, слава богу, пока особых причин для волнений нет; неважно, что они там задержались, только бы все было хорошо, только бы не увязались за ними какие-нибудь разбойники... вроде Мамруко. Немало их по земле шастает, особенно по крымской.
С прошлой весны не слышно его в здешних краях. "Или обиделся, что не очень-то ласково я встретил его? А может... и прикончил кто. Как знать, как знать. Слышно, его разыскивает какой-то темиргойский тфокотль..."
Отчаянно громыхая, поднимая несусветную пыль, мимо ворот Кансава прокатилась телега, запряженная волами.
"Посмотри на него!.. Рожденный от двух собак!.. Ехал тихонько, а как стал подъезжать к Мосму дому, погнал волов, чтобы наделать шуму и поднять пыль. И что там за рожа поганая сидит - не видать. Решил насолить своему князю. Или обиделся на меня и теперь мстит, трус негодный!"
Послать бы кого-нибудь из тфокотлей догнать, узнать, кто такой. Да некого послать: работники, как только Кансав появляется во дворе, тут же прячутся - так безопаснее и спокойнее.
"Надейся на этих бездельников,- гневался на тфокотлей князь,- а их днем с огнем не сыщешь, даже если беда какая случится. Она ведь всегда, всегда рядом... Вот нападут разбойники, некому будет отбиться... Надо поставить у дороги кого-нибудь из байколей, чтобы впредь никого не пропускали мимо нашего двора, чтобы не тревожили наш великокняжеский покой. Никого, даже птицу, не пропускать! Ишь вздумали громыхать телегой, собачье отродье. Однако кто же это прогромыхал? Наверно, Ламжий. Похоже, соскучились его ребра по плетке байколя. Ишь ты, напылил! А кто он, собственно, такой, этот Аамжий? Голь перекатная! Ничтожнее всякого ничтожества. Есть, есть среди них такие, которым хотелось бы излететь. Но как им взлететь, если их крылья еще в гнезде обрезаны!
С западной стороны подул ветер. Сначала зашумели верхушки деревьев, потом кроны. Зашелестела соломенная крыша, вот ветер прогулялся по огороду, скользнул по сафьяновым сапожкам Кансава, заглянул под черкеску. Потом рванул и зазвенел серебряными чеканками на дорогом кня-
жеском поясе, прошелся по белоголовым газырям, погладил мерлушковую шапку, обдул лицо.
Черные тучи выплыли из-за деревьев и стаей гончих псов пронеслись мимо.
Яростно завыл ветер, до слуха донося стук копыт.
Над кошарой на колу был насажен череп лошади. Он охранял скотину от дурных болезней.
Князь глянул на кошару и увидел всадников. Среди них был Алкес. Будто свежим ветром обдало князя, он взволновался, но тут же, как и полагается мужчине, взял себя в руки.
Следом за Алкесом ехали Мамруко и Макай.
"Где это он с ними повстречался? Что за компанию избрал? И едет с этими двумя прямо по дороге, на виду у всех. Нехорошо это, очень нехорошо. С Мамруко лучше встречаться ночью, в безлюдье".
- С добрым прибытием, Мамруко, рад тебя видеть в добром здравии... Валлахи, сын мой! Что же ты так долго не возвращался? Я уже начал волноваться.
Услышав, что приехали гости и вернулся Алкес, высыпала к воротам дворня, вышли и тфокотли, спрятавшиеся от князя. Шум, гам!..
Радостные приветствия... К седлу Алкеса приторочен какой-то груз.
- Зиусхан,- выслушав приветствия, заговорил Мамруко,- давненько не пересекались наши пути-дорожки. А ведь мы вместе провели молодость, но ты почему-то считаешь себя старым, и я должен пускаться в далекие путешествия с твоим сыном. Не говори, Кансав, я знаю, как ты сидишь в седле,- немало мы с тобой поездили, и не только по адыгской земле, много всего испытали. А теперь я был в дороге с твоим сыном и увидел, что он настоящий джигит. Умеет держать повод в руке, сделать послушным коня, умеет заставить людей уважать себя... Вот я и решил заехать к тебе, Мосму давнему другу... Говорят, что чрезмерная похвала равнозначна клевете. Но ты знаешь, я не велеречив и все-таки должен сказать: твой сын - превосходный парень, истый мужчина, с чем поздравляю тебя и всю Бжедугию.
- Ты прав, Мамруко, мы с тобой много раз седлали коней, отправляясь в дальнюю дорогу.- Кансаву было приятно, что похвалили его сына, но он старался этого не показать.- Однако что делать, время хоть и незаметно, а все же берет над нами верх. Только над тобой оно словно не властно, ты почти не изменился. Молод, лих!
- Кто крепок духом, тот молод и сердцем, Кансав,- рас-
хохотался Мамруко, вскинув свое широкое, грубоватое лицо.
- Этот груз отнесите матери,- приказал работникам Алкес.
Вечером, когда отец и сын остались вдвоем, князь сначала пожурил Алкеса за то, что он связался с Мамруко и Макаем, а потом сказал, что собирается использовать их в одном деле. Самый упрямый из бжедугских князей Камиш Казаноков пригласил его, Алкеса, на пир, который состоится завтра вечером. Будут там и князья Пшимаф и Кунчук.
- Отказаться от такого приглашения нельзя, тебя могут посчитать робким человеком... Не бойся, с тобой будут Мамруко и Макай, а эти люди самого шайтана способны утихомирить. Не подавай виду, что они приехали с тобой, держись от них в стороне, а они уж сами посмотрят, как и что - глаз у них наметанный и уши чуткие.
- Хитер ты, отец, мне этому надо еще поучиться.
- Учись, пока я жив. И помни: хитрость ¦-- второй ум, а бывает, хитрый умного одолевает.
После обеда, когда из кунацкой унесли анэ, Кансав заговорил с гостями о своем деле. Начал издалека:
- Не знаю, Мамруко, как ты ответишь,-- у меня есть к тебе небольшое дельце.
- Я счастлив, если у великого князя есть ко мне дело. Ты всдь знаешь: твоя воля - моя воля.
- Спасибо, храни тебя аллах... Если бы сегодня ночью вы напали на аул Камиша Казанокова, получили бы от меня столько, сколько захотели...
¦-- Князь, ты в ссоре с Камишем? Скажи, чем он тебя обидел?
- Он ведет себя так, что мудрено не обидеться. Напьется бузы, смешанной с медом, и несет всякую околесицу. Разве ты не знаешь, что он за человек? Он всегда, видите ли, умнее всех, а другие, по его словам, глупы, как утки. А уж бахвал какой! Послушать его, на всей земле адыгской нет храбрее его. И воины его - самые сильные, самые ловкие и бдительные. Ко мне в аул, говорит, чужой комар и тот не прилетит незамеченным. Вот и надо его хорошенько проучить. Пусть все шлют, какой он на самом деле растяпа...
Мамруко долго и сосредоточенно думал.
Кансав ждал, и в нем накапливалась обида на Мамруко за недоверие к нему, великому князю. "Вот свинья, я оказываю гму честь, а он еще раздумывает..."
Наконец Мамруко заговорил:
- Знаю, что Камиш отпетый хвастун, но, наверно, не
только из-за этого ты на него обижаешься. Я ведь тоже не дурак, кое-что понимаю. Но мне до этого дела нет. Называй цену.
- Дам белого коня, дам денег - это кроме того, что вы сами угоните из аула.
Макай презрительно оттопырил губы:
- Белый конь. Да разве это конь?
- Ты говоришь о шеретлуковском? - спросил Мамруко, не обратив никакого внимания на слова Макая.
- Разве в моих табунах нет других коней? -вопросом на вопрос ответил Кансав, все больше раздражаясь.- За воспитание Алкеса я дал Наго скотины более, чем достаточно, и не ему заглядывать в мои дела. Я говорю именно о шеретлуковском белом. Если Наго и обидится, это его дело. Такова моя, княжеская, воля.
- Хозяин - барин,- согласился Мамруко.- И белый конь хорош. Зря ты, Макай, морщишься. Но взять белого мы не можем Если бы ехали в Крым - другое дело. А ты, князь, за такое рисковое дело слишком малую цену назначаешь.
- Совсем малую,- поддакнул Макай.
Но Кансав и не думал скаредничать, он готов был дать и в десять раз больше, только бы проучить Камиша, а потому легко согласился на цену, названную Мамруко.
- Что ж,- обрадовался Макай,- мы нападем не только на аул Камиша, но даже ворвемся в его усадьбу. Такого шороху наделаем, будет небу жарко, а сам Камиш штаны не успеет надеть, как все будет кончено. Пусть ищет ветра в поле.
- Я прошу вас напасть на усадьбу сегодня вечером, когда Камиш будет там пировать с дружками.
К Камишу приехали гости с Верхней и Нижней Бжедугии. Буза и медовый напиток лились рекой.
Съели барашка, теленка, слуги едва успевали уносить со столов кости. Жег огнем душистый соус, приправленный травами и пряностями. Тосты, один красивее другого, звонкие, ублажающие душу, произносились без устали. Слыша их, можно было подумать, что жизнь на адыгской земле - сплошное благоденствие, а люди, собравшиеся в кунацкой Камиша,- добрейшие и славнейшие на всем Кавказе.
Алкес, несмотря на молодость, сидел на почетном месте, рядом с самим тамадой. Когда Кунчук, произнеся тост, поднял бокал, княжич насторожился:
- Подождите, потише!
- Да что с тобой, Алкес? Ты весь вечер сидишь будто па углях. Скажи, что случилось?
- Не знаю... Ничего не случилось, но у меня какое-то недоброе предчувствие. Должно что-то произойти, на сердце как-то тревожно.
- Напрасно ты тревожишься, Алкес,- важно ответил Камиш.- Что плохого может случиться, если ты у меня в доме, в Мосй неприступной крепости!
III
- Пойди узнай, один ли князь? - велела Тлятаней своей служанке.
Княгиня была занята одной мыслью: отчего так тосклив и печален Алкес? Она стала это примечать, как только он вернулся из Крыма. И хотя детство и ранняя юность сына прошли без нее, она чувствовала его душу, понимала каждый взгляд, слышала каждый вздох. Мать видела, как плохо, безо всякого аппетита, он ел, как тревожно спал. Сколько бессонных ночей провела она, пока Алкес находился на воспитании. Иногда ей казалось, что она не выдержит и убежит из дома, чтобы хоть через плетень, тайком увидеть свое дитя, но... суровы законы предков. Они-то и смиряли материнское сердце... Вот и младшего сына отдали на воспитание купцу Багдасару, и ей чудится постоянно, что мальчик плачет, зовет ее, протягивает к ней руки. "Аллах милостивый, быть матерью и ни разу не прижать свое дитя к груди! Зачем же ты тогда дал мне детей, если лишил материнской радости, за какие грехи? Каково матери, если не она, а кто-то другой видит первые шаги ее ребенка, слышит его первый лепет и смех..." - неот-иязно думала она. Говорят: кто у тебя на глазах - тот у тебя и и душе. Наверно, поэтому печаль и подавленность Алкеса немного приглушили ее тоску по маленькому Батчерию.
Вернулась служанка:
- У великого князя уорк Хазрет.
- Всегда у него дела. Никак не удается побыть одному. Когда уйдет Хазрет, скажешь.
"Не век же сидеть Хазрету у князя, уйдет когда-нибудь",- с досадой подумала княгиня и взялась за вышивание. Но работа шла плохо - мешали тревожные мысли... Не случилась ли с Алкесом какая беда, пока он был в Крыму? Не приведи аллах, если ему там повстречалась татарка и подпоила зельем, приворожила. Тогда уж горя не оберешься. Что же тогда будет с Джансурой? Бедная девушка совсем извелась, все думает об
Алкесе. Надо, наверно, позвать гадалку. Пусть она разбросит свои фасоли и скажет, что было с мальчиком... Рассказывают, несколько лет назад княжич из Верхней Бжедугии спознался с белым духом, днем и ночью пропадал в степи, а все это дьявольские потехи... Алкес тоже часто один-одинешенек, целыми днями пропадает где-то. Ни друзей у него, ни товарищей. Даже байколей не берет с собой для охраны. "Упаси нас, аллах, упаси, всемилостивый, даруй нашему дому, Мосму материнскому сердцу покой".
Вошла служанка и сказала, что Хазрет ушел.
- Хорошо. Вели приготовить мне пшенную кашу с буйволиным молоком. Да пусть получше разварят пшено, чтобы зернышко от зернышка отделялось, а то сварят размазню...
Кансав расхаживал по комнате, заложив руки за спину.
- Добро пожаловать, дочь Вочепшевых. Ты редкий гость в Мосй комнате. Проходи, проходи. Рассказывай, чем обеспокоена. А может, пришла чем-нибудь порадовать? Ну, чего же ты молчишь? Или, упаси аллах, нездоровится?
- Если бы я была больна, тебя пригласили бы ко мне. Здорова я, здорова милостью аллаха всемогущего,- княгиня приветливо и ласково взглянула на мужа. Она ждала, пока сядет муж, тогда уж и ей можно будет присесть, стоя - какой разговор.
- Что же за дело у тебя? Или просьба какая? - князю было приятно, что жена ласково ему улыбалась.
- Соскучилась по тебе, Кансав, вот и пришла. Боюсь, не случилось ли чего, не обидела ли я тебя невзначай, ты как-то стал избегать меня.
Князь продолжал стоять, не зная, куда сесть: на свое княжеское место или на диван, чтобы посадить рядом с собой жену.
Конечно, забудешь и о жене, если на тебя навалилось столько разных дел. Один затеял драку, другой занялся воровством, у третьего свадьба, у четвертого похороны. Если в Нижней Бжедугии спокойно, так в Верхней неурядицы... Однако княгиня пришла неспроста. Раньше она вот так не заходила к нему, ждала, когда муж пригласит. Значит, что-то серьезное... Лучше ему сесть на свое место...
Он сел. Жена опустилась на край дивана.
- Дочь Вочепшевых, валлахи, я не знал, что ты так скучаешь по мне,- сказал Кансав не без усмешки.-- Ведь это так давно было, когда мы дня не могли прожить друг без друга, а теперь время сделало свое дело. Мы с тобой не один десяток лет вместе, ты - да видит бог - никогда ничем не обидела меня. Думаю, и не сможешь обидеть. Ты добрая
женщина. Если между нами не будет согласия, разве смогут нас уважать уорки и тфокотли, да и в глазах наших шумливых князей мы потеряем многое... Сейчас у меня был уорк Хазрет. Жалко его: жена у него прямо какая-то сумасшедшая. Чуть ли не заставляет его пса водить на водопой. Так он мне рассказывал. Если это правда, то худо. Очень худо.
- Не годится в уорки тот, кто жалуется другим на жену. Разве достойный мужчина позволит себе такое! Даже тфокотль и тот бережет добрую славу семьи, а этот...- не понравилось княгине поведение Хазрета, и она этого не скрывала, хотя не женское дело вмешиваться в мужские неурядицы.- Лучше бы этот уорк надел на голову платок, а жене отдал шапку.
Такого нельзя ни уважать, ни надеяться на него.
- Я великий князь! Мои уорки обязаны мне говорить обо всем, даже о своих отношениях с женами и о разных дрязгах. Только тогда я смогу быть настоящим, крепким правителем, держать подчиненных в руках. Не на валунах держится власть, а па мелких камушках. Валуны-то видны всем, а вот что под валунами... Э, дочь Вочепшевых, если бы ты знала хоть половину того, что знаю я о своих уорках, ты, наверное, перестала бы их считать за людей. Думаешь, почему Хазрет мне свою грязь показал? Из-за любви ко мне? Он с удовольствием разрядил бы в мой лоб пистолет. Ему нужен не я, а хасе, Мос веское слово там.
- Тогда незачем ему носить звание уорка, надо прогнать его прочь! - вспылила княгиня.- При чем тут хасе? Разве оно его женило? Почему же оно теперь должно с ним разбираться? Разве он давал хасе обещание жить, как ему велят? Да и к кому он собирается обращаться? Разве те, кто в хасе, лучше его? Слышали мы и про них кое-что. Поговори с кем-нибудь о Шерандуке или Камише, и тебе такое скажут! Не проходит и недели, чтобы они не избивали своих жен, как последних рабынь. На коне, перед людьми, они прямо как сыновья Луны, а сойдут с коня, и сразу сыновья грязи... Не надо, Кансав, не хочу я говорить об этом... Не для того пришла я к тебе незваной...
Князь задумался. Он не помнил, чтобы жена его когда-нибудь вмешивалась в мужские дела, чтобы так резко судила о мужчинах. Что-то произошло с ней. Время, время - оно делает свое дело: одних оглупляет, других награждает мудростью, одних утихомиривает, в других зажигает огонь... В последнее время он не обращал на Тлятаней особого внимания, а сегодня увидел, что она опять начала хорошеть. Немного похудела и стала стройней, посвежела. А какой красавицей
была в молодости! Сколько пришлось ходить вокруг тебя, как ублажать твою гордыню, чтобы добиться твоей руки. Было все это, было и быльем поросло. А помнишь, дочь Во-чепшевых,- говорил про себя Кансав, глядя на жену,- когда мы везли тебя в мой дом, на нас напали всадники из Темир-гойи? Они хотели отбить тебя и увезти в Темиргойю для княжича. Ты сказала тогда: "Если кто осмелится подойти ко мне - заколю. И рука моя не дрогнет". Как ты была красива в те минуты, как я любил тебя!.. Да пропади он пропадом, этот Хазрет!"
Княгиня Тлятансй думала о другом. Украдкой глянула она на мужа, не догадался ли он о ее мыслях. Застыдилась княгиня, опустила глаза и стала себя укорять: зачем ей понадобился весь этот разговор об уорках, князьях? Ведь она пришла поговорить об Алкесе...
- Засиделись мы с тобой,- сказал Кансав.- Ты же знаешь, если кто-нибудь из уорков или князей узнает, что мы с тобой вдвоем сидим в княжеской, растрезвонит по всей округе.
- Не беспокойся, сюда никто не войдет. Я приказала...
- И все-таки зачем ты пришла, о чем хотела поговорить? Слушаю тебя.
Княгиня улыбнулась и осторожно спросила:
- Ты давно видел Алкеса?
- Сегодня утром заходил. А что?
- Ничего особенного не заметил?.. Князь насторожился:
- Нет. С ним что-нибудь случилось?
- Не тревожься преждевременно. Мне показалось... каким-то грустным он стал. Когда вернулся из Крыма, я это сразу заметила. Плохо ест. Анэ от него уносят с почти не тронутой едой. Даже когда друзья приходят, не перестает кручиниться. А в последнее время - все один и один. Куда-то надолго уезжает. Не дай бог, если свяжется с Мамруко или еще с каким-нибудь негодяем. Я приказала Мерзабечу не оставлять его одного - княжич стал убегать от него...
- Тебя только это беспокоит? - облегченно вздохнул князь.- Ничего тут нет особенного. Возраст у него такой, парень становится мужчиной - это всегда непросто.
- Да, но он убегает и прячется от байколей. Все время пропадает в приречных лесах.
- Это тебе и ему кажется, будто он скрывается от байколей, а они знают каждый его шаг. Как раз сегодня мне сказали, что он любит ловить рыбу у старых верб.
- А где эти старые вербы?
- Недалеко от аула.- И князь покровительственно улыбнулся княгине.
- Чему ты улыбаешься? Наверно, что-то скрываешь?..
- Ничего не скрываю, а улыбнулся потому, что ты - женщина, мать, а не понимаешь, почему грустен твой сын. Сколько лет ему? Пришло время задумываться. Женщине не дано проникнуть в душу молодого человека, так же как и мне, наверное, не понять девушку, которая тоскует, сама не зная отчего. Это тайна природы: расставаясь с беззаботной юностью, человек всегда тревожится. И не только за себя... Ведь скоро кто-то войдет к нему в дом, войдет, чтобы жить в нем и дать продолжение роду. Об этом не говорят вот так, прямо, как я,- это просто томит душу... А теперь слушай дальше. От тех старых верб, возле которых Алкес ловит форель, совсем недалеко до аула, в котором живет девушка на выданье -¦ Джансура.
Кансав поднялся с княжеского кресла и сел на диван рядом с Тлятаней.
- Я слышал, что и тебе нравится Джансура. Так чего же тревожиться, все идет своим чередом.
Княгиня мигом успокоилась, облегченно вздохнула:
- Если все это правда, то благодарение всемогущему.- Она встревоженно глянула на дверь и отодвинулась от мужа.- Не идет ли кто?.. Вернись на свое место. Я испугалась за Алкеса, подумала, может, здесь замешаны какие-то злые духи. Ну, вернись же в кресло, не ровен час - проворонят наши ротозеи и войдет кто-нибудь посторонний, потом на старости лет не оберемся позора... Джансура мне очень нравится. И мать у нее княжеского рода, и отец князь, достойный человек. Правда, завистливы и .жадны немного, но если это не беспокоит Алкеса, значит, так тому и быть. А ты как думаешь?
- Так же, как и ты, но если бы моя воля, я женил бы его на темиргойской княжне. Когда мы бываем в Абадзехии, нас там некому поддержать и нужны родственники в Темиргойе. Ты обманула мои надежды, родив Батчерия: если бы родилась девочка, я обязательно отдал бы ее в Темиргойю.
- Я хотела того же, но аллах распорядился иначе. Когда вырастет Батчерий, возьмем невестку из Темиргойи.
- Хорошо бы,- согласился князь.- Надо об этом позаботиться.
Кансав сел наконец в княжеское кресло, дав тем самым понять, что разговор окончен и ему надо остаться одному.

IV
Ламжий возвращался из леса.
Нелегкими были его думы, как нелегок труд волов, натужно тянувших телегу. Воз оказался слишком тяжелым, колеса скрипели, вихляя из стороны в сторону... Пшеница в этом году не оправдала надежд: только выбросила колос, жара иссушила его. Надеялся на кукурузу, но и тут плохой урожай. К тому же ее потоптал и переломал медведь. Правда, медведя потом убили. Но что толку, если на медвежьей шкуре стоит пустой анэ... Схватка с рассвирепевшим медведем была нелегкой. Слава аллаху, вовремя подоспел сосед и заколол зверя, который уже подмял Ламжия под себя.
Туго, очень туго пришлось бы Ламжию с семьей, но немного помог Ахмед - дал зерна и сказал: "Отдашь, когда соберешь хороший урожай". Говорят: кто не работает, у того всегда трубка без табака. Ламжий круглый год работал со всей семьей не покладая рук, а трубка его осталась пустой. И странное дело, Хаджемуковых никогда не увидишь в поле, от безделья у них руки белее пшеничной муки, а трубка их величиной с добрую корзину, и закрома всегда полны, уродило поле или не уродило. "Они рождаются на свет -¦ и мы тоже, они играют свадьбы - и мы без них не обходимся, их хоронят в сырую землю, где они превращаются в прах, нас тоже не выбрасывают собакам. Но почему же они сидят на резвых рысаках, а мы ездим на волах? Почему они пьют и веселятся, а мы гнем спину и едим кое-как?"
Ламжий смотрел на выгнутые от натуги спины волов, на их понуро опущенные головы. "Эх, не надо бы так много грузить на телегу, надо бы пожалеть бессловесную скотину... Интересно, обижаются волы на человеческую несправедливость? Ведь им еще тяжелее, чем тфокотлям... Да, им бывает очень плохо, и, когда становится невмочь, они ложатся, чтобы на них не надели ярма. А когда они смотрят тогда на человека, какие у них глаза! В них больно глянуть". И Ламжию стало стыдно за себя. Он спрыгнул с телеги - пусть им будет хоть немного легче. И еще он подумал: "Мы, тфокотли, потому плохо живем, что, как волы, бессловесны. Волы-то хоть могут лечь и отказаться от работы, а мы тянем, сколько бы на нас ни навалили. Тянем и молчим. Даже тогда покорно и молча тянем, когда нас хлещут плетью по бокам. А мы почему-то просим и молим. Просим у ночи, у беззащитного поля, молим аллаха. А князья и уорки? Как они быстры и проворны, как рыщут в поисках добычи, как дерутся из-за нее. Перегрызают друг другу глот-
кн. Нам лучше с ними и не связываться. Так что же у них? Сила? Нет, наглость, которая им заменяет все. Так было при дедах и будет при внуках, до тех пор, пока мы не научимся говорить громко, пока не научимся хотя бы самую малость уважать себя, не вспомним хорошенько и не скажем твердо, что аллах и нас создал людьми. Так ведь говорит эффенди".
Небо сегодня, как и вчера, было облачным. Белые облака с синими краями то затейливо громоздились, словно горы, то бежали торопливо, будто играли в догонялки.
Солнце, свернув с утренней тропы, перешло на полдневную. Оно то ныряло, как на качелях, в облака, как в белый омут, то выныривало на голубой простор. Нырнет в омут - и леса, и горы, и поля потускнеют, загрустят, а вынырнет - и все улыбнется ему навстречу.
На березе у дороги застрекотала сорока. Она не любит лесной чащи, разве что по надобности какой слетает туда, в чащобу и мрак. Слетает и тут же к дороге, на опушку леса. Чуткая птица, разговорчивая, озорная.
Застрекотала сорока на осине, а потом вдруг скользнула вниз, чуть не до самой земли, сделала круг над телегой и снова уселась на сухую ветку, глянула веселым глазом, словно спрашивая: "Ну, как живешь, Ламжий? А как вы, волы? Живем? Вот и хорошо".
Телега спустилась по тропе вниз, туда, где из-под корней вербы выбивался на белый свет родничок. Выбился когда-то и заструился по белым камням.
Чтобы не замочить ноги, Ламжий вспрыгнул на задок телеги и переехал через ручеек, ощутив всем телом его прохладу и ласку. И волам было приятно охладить свои копыта, дохнуть раз-другой этой влажной прохладой.
Невдалеке показалась речка, к которой и стремился ручеек, будто малое дитя к матери, к братишкам да сестренкам, чтобы поиграть с ними на просторе, то становясь крутой волной, то разливаясь тихо, спокойно.
Из-за тучи выглянула вершина далекой абадзехской горы. Увидел Ламжнй вершину и вспомнил Салима, Тамбира, Мишку Некрасова. "Интересно, как живет, божьей милостью, Салим? Он всю жизнь занимается пчеловодством, садами, а зимой - шорничеством. Салим славится как шорник, и в садовом деле его называют кудесником. Чего только не увидишь в его саду! На дикой яблоне с одной стороны зреют ян-тарно-желтые яблоки, с другой - краснобокие. И такие крупные - по кулаку. А на верхушке висят кислички. Чудеса, да
и только. А груши! На одном дереве тоже растет несколько разных сортов. Надо будет поздней осенью съездить к нему. Порасспросить да и развести у себя такой сад. Салим добрый, не таит секретов, радуется, если просят помочь... А зимой-то, зимой! На дворе стужа да снег по колено, а у него на столе - яблоки и груши. Ну прямо как в сказке... Хорошо бы узнать, как идут дела на абадзехской земле у Мишки и Там-бира. Отстали от них Шерендук с Татау или все еще чинят им зло? Салим не даст их в обиду. Мужественный человек и честный, вот у кого надо учиться уважать себя".
- Дровишки, что ли, припас для зимы?
Это спросил Алкес, выехавший из кустов на тропу. Услышал Ламжий голос Алкеса и тут же спустился на землю. Но откуда взялся в этих местах княжич? С неба, что ли, свалился? И один, без байколей. Странно. Может, едет к кому-нибудь в гости, но здесь никого поблизости нет. И разве князья ездят в гости в одиночку?
- Дрова. Чтобы детишкам зимой тепло было...
- Это хорошо, да маловато что-то нагрузил.
- Волы и так едва тащат.
Алкес с любопытством стал рассматривать Ламжия.
Громадный рост. Плечи такие, что на двоих хватило бы, а ручищи большие, жилистые. В эти бы руки да меч потяжелее - целая дружина не устояла бы. Алкес подумал о своих руках, стесняясь при тфокотле глянуть на них, и они показались ему такими маленькими и слабыми, что даже обидно стало. Как ребенок, обиделся на отца и мать, позавидовал Ламжию, подумал: "Надо взять этого детину с собой в поход. Подучить его малость, и не будет надежнее телохранителя и воина в княжеской дружине. Вот только одет нищенски: заплатанная черкеска, шапка, отороченная облезлой, мерлушкой. Вместо газырей какие-то деревяшки. Поясишко, невзрачный кинжал в старых потертых ножнах. Ничего, можно дать ему и хорошую кольчугу, и доброго коня, и кинжал хороший".
Ему захотелось еще поговорить с Ламжием, и Алкес сказал:
- Не хватит тебе этих дров на зиму. Что делать станешь, когда снег дороги завалит?
- По снегу-то за дровами ездить веселее.
- А ты что, Ламжий, не знаешь, что перед тобой стоит князь, или забыл Мос имя? А может, у меня, по-твоему, нет имени?
- Имя у каждого есть,- ухмыльнулся Ламжий,- даже
у моих волов. Этого зовут Маленький Уорк, а этого - Большой Уорк.
- А Тфокотля среди них нет? - начиная сердиться на дерзость Ламжия, спросил княжич.
- Тфокотли и так как скотина, которую можно загнать в кошару.
- А не чешется ли у тебя спина, несчастный? - возвысил голос Алкес и поиграл плеткой, выписывая ею круги у себя над головой.
- А с чего ей чесаться, княжич? У меня болят ребра, которые мне переломали абадзехи по наущению твоего отца и его байколей. Абадзехи скопом напали на меня одного. Связали и били, забыв даже извечный закон: позор тому, кто бьет лежачего. Это их позор, им за него и отвечать, но не думай, княжич, что они сами учинили этот срам, это Хаджему-ковы их настропалили... Мои дети и внуки не забудут тот день, будут помнить тех, кто учинил расправу над их отцом и дедом. Нет, я не угрожаю тебе... Пусть ваша совесть жарится на углях позора, потому что это и ваш позор. Да простит мне аллах эти слова!
Проговорив эту длинную речь, Ламжий сам себе удивился - такого с ним еще никогда не бывало. Удивился и вздохнул, словно сделал большое дело, освободил душу от тяжелого груза.
Удивленно слушал Алкес тфокотля. Гнев его угас.
- Я впервые слышу об этом. Ничего такого я не знал.
- Как не знал? Разве ты не был у Мосй постели? Разве не принимал участия в чапще?
- Был,- смутился молодой княжич и вспомнил, как отец посоветовал ему пойти к Аамжию.- Был, но клянусь своим оружием, не знал, как и почему ты попал в беду.
- Не клянись, Алкес, не надо. Может, ты и в самом деле не знал, но теперь знаешь и будешь помнить; ты еще так молод, тебе еще долго жить на белом свете, править всей Бжеду-гией. Ничего, кто может проглотить обиду, тот обязательно дождется часа расплаты. Слышал такую поговорку? Не я это придумал - такова мудрость предков. Хоть и не грожу я тебе, но лучше не попадайся мне на лесных дорогах. Да и ты, разве ты простил бы своему обидчику? - Газыри ходуном заходили на его груди, распрямились, наливаясь силой, плечи. Даже топор, торчавший за поясом, дрогнул и закачался. Ноги тяжело переступали, приминая землю.
"Могуч, могуч этот тфокотль, и как только абадзехи могли его одолеть? Бесстыжие-скопом напали... Валлахи, вон что
придумал отец для устрашения тфокотлей! Хитер, как старый змий. Чужими руками жар загребает... Но ведь говорится: быка обласкай, а коня укрощай. Зачем же он с этим быком так поступил? И недостойно это, недостойно княжеского звания. Великий князь!.. А все Мерзабеч придумывает и отца подбивает... О, как жесток этот байколь, отца родного в землю живым закопает и не дрогнет. Но почему мой отец, великий князь, ходит у него на поводу? И с Камишем проделали недостойную шутку... Не только напали на аул, но.и потревожили гостей, увели княжеского коня. А сам Камиш оказался трусом: бегал по двору как безумный, стрелял из пистолета. А Шерандук бросился под стол,- наверно, подумал, что Нарыч на него напал. Конечно, Камиша проучили, но если обо всем этом узнают люди? Позор! Князья всей Верхней Бжедугии объединятся и сживут нас со света..." Алкес испугался, будто только сейчас понял, чем все это может кончиться. Но тут же стал успокаивать себя: "Отец дал Мамруко и Макаю достаточно денег - они будут молчать как рыбы. Скорее языков лишатся, чем выдадут себя и отца... А теперь вот еще и Ламжий обвиняет нас в позорном деле. Надо унять гнев тфокотля. С ними нельзя воевать, их надо стричь, как баранов, но при этом ласково поглаживать".
- Если правда то, о чем ты говорил, Ламжий, у тебя есть все права наказать своих обидчиков. Я бы даже собственный глаз вырвал, если бы он обидел меня. Мужчина не должен прощать обид, иначе превратится в тряпку, о которую вытирают ноги. Если это не тайна, я хотел бы знать, кто твои обидчики, чтобы помочь тебе.
- Я же сказал: это подстроили уорки твоего отца.
- Понятно. Но не они же били? Они только подстроили, а бил тебя кто?
- Если хочешь знать правду, скажу. Меня били друзья твоего отца - Мамруко и Макай, а обставили все так, что били абадэехи.
- Откуда тебе это известно? - удивился Алкес.
- Сорока на хвосте принесла,- ухмыльнулся Ламжий.- Ведь эти двое гостили у вас в начале осени. Помнишь?
- Помню.
- Каждый раз, когда они появляются в наших краях, обязательно происходит что-нибудь нехорошее. И в этот раз произошло. Ты знаешь историю с Камишем. Не ходи, княжич, тропинками следом за Мамруко, ищи свою дорогу. Ты молодой и умный, у тебя в глазах есть доброта.

V
Небольшое армянское селение, где издавна жили Барино-ковы, расположено в самой середине Бжедугии, чуть выше того места, где Псекупс впадает в Пшиз', на расстоянии двух конных переходов.
Огромный лес окружал селение со всех сторон. С востока он примыкал к реке Пшиз, словно переходил ее вброд и уходил дальше, к полям. Повернув на запад, пересекал непроходимые болота, речку Псекупс и неторопливо и важно направлялся к подножиям шапсугских гор, широко простирался к югу и стоял там величественно на плоскогорье.
Лес всегда был влажным - две реки давали ему благодатную влагу, поили лесные луговины. Травы там росли в рост человека. Они кормили скот, дарили отдохновение путникам и радость птицам.
Вот в этом-то благословенном месте, недалеко от аула Едеп-сукай, и располагалось небольшое армянское селение.
Бариноковых по-армянски называли Баринянами. Говорили они по-адыгски, придерживались адыгских обычаев, но не забывали и своего языка, своих порядков, молились своему богу. Почти все шестьдесят семей занимались торговлей. Их лавки были разбросаны по всей Бжедугии, всюду у них были должники, изо всего они умели извлечь выгоду. Каждый день приходили и уходили обозы. Адыги шутили: "То не копыта звенят на дорогах в селение, а золото". Оно стекалось сюда, как вода горных речек,- золото России, Турции, Крыма. Адыги слышали его звон на дорогах, а видеть не видели, потому что золото не любит солнечного света, не любит, чтобы на него смотрело много людских глаз. Оно так же таится, как таится в темноте Мамруко, как прячется от солнечного света зло. И сила у него тайная, нечистая. Эта сила проникает в человеческие сердца, разъединяет их, делает жестокими и беспощадными. Золото не любит слабовольных, сердобольных, стыдливых и робких. Сила уважает и признает только силу.
Великому князю Бжедугии хотелось приобрести в Темир-гойе близких друзей. Он мог это сделать, отдав Батчерия на воспитание в какую-нибудь влиятельную семью, но этого не случилось, хотя многие были бы не прочь взять в воспитанники сына могущественного великого князя, чтобы завязать с ним прочные связи, извлечь для себя пользу. Рассчитывали
' Пшиз - так адыги называют реку Кубань.
на это многие, но у Кансава был свой расчет: он считал себя хозяином положения, однако аллах рассудил иначе...
Вечером того же дня, когда родился Батчерий, к Хадже-муковым приехал Багдасар Бариноков с богатыми дарами: привез персидскую парчу, заморский шелк, бочонок пороху и несколько слитков свинца. Вот какой этот Багдасар! Как и от кого узнал о рождении сына?
В тот же вечер Кансав предварительно согласился на предложение Багдасара отдать ему Батчерия на воспитание. Лучше приблизить этого уважаемого богатея, чем лицемерного темиргойского князя...
Карина, жена Багдасара, тоже недавно родившая ребенка, уже кормила своей грудью Батчерия...
После того как мальчика увезли к воспитателю, отец должен был через год повидаться с ним. Вот сегодня Багдасар и привез Батчерия.
- ...Мы собирались с женой и мальчиком приехать к вам раньше,- после взаимных приветствий произнес Багдасар. Говорил он на чистейшем бжедугском диалекте,- но я был в отъезде по очень важному делу.
- В каких краях ты побывал, Багдасар? - спросил великий князь.
- Навестил степных ногайцев. У-у, хитры эти ногайцы. Если приехал к ним с кем-нибудь из их племени, то еще ничего, отнесутся к тебе по-доброму, а если один!.. Так и норовят тебя обмануть. Или подороже цену содрать, или всунуть какой-нибудь бросовый товар. А если и продадут что-нибудь путное, то норовят тут же отнять. Перехватят обоз в степи - и попробуй отбейся. На что уж они меня хорошо знают, знают мою доброту и сговорчивость, и то в этот раз увязалась за моим обозом шайка. Польстились на крымские пиастры, которых у меня было довольно.
- И как же ты спасся? - поинтересовался князь Шеран-дук, которого Кансав всегда приглашал в кунацкую, если случались видные гости.
Багдасар раскатисто рассмеялся:
- Кого захотели перехитрить!.. Я уговорил ногайского купца, у которого купил товар, ехать со мной. Заплатил ему, конечно, за это хорошенько. Он знал, где нас может подкарауливать засада, и повел по другой дороге, через Кабарду. А заодно я и погостил у князя Атажукина. Там тоже провернул выгодное дельце... Теперь хватит с меня, никогда больше не поеду к ногайцам, не хочу с ними иметь никаких дел. Странные люди, ездят и ездят, телеги служат им домами -
пи домов обычных, ни сараев. Вместе со своим скотом ездят, ездят, будто у их коней под хвостами горит. Ночами сидят у огня, разожженного из кизяка, едят несоленое мясо. А скота, скота! Столько же, сколько песка вокруг...
- А скажи, дорогой гость, не заезжал ли ты в Карам-зай? - из чистого любопытства спросил Шерандук.
- В этот раз не заезжал. Он остался в стороне, потому что мне пришлось петлять по степи, дабы избежать встречи с шайкой грабителей.
- Э-э, зря ты не заехал в Карамзай! Отличный аул. Там много превосходных людей. Умных, красивых. В этом ауле живет ногаец Сунай. Если бы он узнал, что ты из Бжедугии, поднял бы на ноги всех ногайцев, устроил тебе поистине княжескую встречу. Ты был бы там самым почетным гостем, и потом уже ни одна собака не посмела бы тебя тронуть. И человек он деловой, ты смог бы с ним столковаться. Сунай всякий раз, как едет в Крым или возвращается оттуда, останавливается у меня... Интересный случай был у меня с ним.- Шерандук вспомнил Цицару.- Я велел своим байколям отнять в первую брачную ночь у Тамбира жену и отдать Сунаю. Где-то она теперь? Любопытно было бы узнать об этом...
Багдасар намного моложе Кансава и Шерандука. Ает на пятнадцать. Смуглый до черноты, длиннолицый. Губы маленькие и тонкие. И большой нос с горбинкой. Казалось, голова с трудом удерживается на длинной хилой шее.
Шерандук смотрел на купца и думал: "Этот ермэль чем-то похож на заостренный, гладко вытесанный кол..."
Багдасар рассказывал о степных ногайцах, но мысли его были заняты Батчерием. Он напрягал слух, чтобы услышать голос малыша, но кунацкая располагалась довольно далеко от дома женщин, поэтому мудрено было что-нибудь услышать. "Чего они так долго не ведут его? Уж очень долго возятся. Женщины - такой народ, если возьмутся за что-нибудь, будут возиться до изнеможения и всех домашних измучают. Но саМос главное - много делают впустую... И князь Кансав ничего не говорит о Батчерии. Наверно, хитрит, набивает цену. Аюбят, любят князья показать себя, предстать во всем величии".
Во дворе заблеяли овцы. Это тфокотли пригнали Кансаву в честь его сегодняшнего свидания с сыном овец и ягнят в подарок. "Вон как достается князю богатство - только пальцем шевельнул, слово сказал байколям, и оно течет ему во двор, будто горный ручей. А тут мотаешься, мотаешься, не знаешь
1 Ермэль - армянин.
покоя ни днем ни ночью, чтобы заработать несчастную копейку. Скачешь по пыльным дорогам, спишь на земле, торгуешься бог знает с кем, а потом, если и выторговал кое-что, надо суметь ноги унести... И неизвестно, удастся тебе это или закопают твое грешное тело в горячих сыпучих песках... Без денег плохо человеку, каждый может плюнуть на него, как в грязный горшок. Но если карманы тяжелы от крымских золотых пиастров - перед тобой гнут головы. И не только простолюдины, тот же великий князь Кансав в почтении склоняется, принимает тебя в кунацкой как дорогого гостя и даже сына своего отдает на воспитание... Да-да, хоть и клялся я больше не ездить к ногайцам, придется еще разок туда смотаться - больно выгодно с ними торговать. Привезешь дешевенькие, яркие, как крыло попугая, ткани, и степняки хватают их, будто парчу золотую. А женщины, женщины! Хоть и живут в дикой степи, хоть не видят мужей месяцами, потому что те чабанят с ранней весны до поздней осени, все равно холят лица, часами сидят перед зеркалом, румяня щеки, подкрашивая и без того черные брови. Жены ждут мужей, а девушки - женихов. Пусть ждут, пусть красятся и мажутся, пусть отдают мне свои пиастры, пусть подороже платят за эти дурацкие притирания и безделушки..."
- Как поживает милостью божьей князь Атажукин? ¦- поинтересовался князь Кансав.- Что-то давненько его не видно в наших краях. Теперь уж, наверно, и совсем забыл нас.
- Как же! Помнит, помнит, зиусхан. Расспрашивал о тебе и прислал с почтением большой салям! - наигранно весело произнес Багдасар.
- О, алейкум салям! - приподнимаясь в кресле, ответил Кансав.
- А когда узнал,- продолжал Багдасар,- что твой сын у меня на воспитании, очень обрадовался, сказал, что ты нашел Батчерию хорошего и надежного воспитателя.
Кансав согласно закивал тяжелой головой.
- Атажукин - один из достойнейших князей Кабарды. И слава, и отличные скакуны, и тучные стада - все при нем. Говорят, Атажукин счета не знает своим богатствам. Прислал мне своего жеребца и кобылицу на племя, вот откуда у меня пошли великолепные лошади. Не знаешь, Багдасар, получил Атажукин своих кобылиц, захваченных во время междоусобицы, которая произошла меж кабардинскими князьями? Четыреста кобылиц!
- Говорили и об этом! Атажукин уже несколько лет судит-
ся, но, кажется, ничего у него не получается. Безнадежное дело.
- Валлахи, как жестоко с ним поступили! Разве в Кабар-де уже и законов нет? - вспылил Кансав.- Что ж, Шерандук, если я приду со своими байколями и угоню половину твоего скота, выходит, ты на меня и управы не найдешь? Что бы ты стал делать, князь Шерандук?
Улыбнулся из-под усов Шерандук:
- Я обнажил бы свой кинжал, великий князь, на мою сторону встали бы мои байколи, уорки, помогли бы и другие князья. А ты со своими воинами тоже поднял бы оружие. Война! Да еще какая! И с твоей и с Мосй стороны поднялись бы тфокотли, а когда звенит оружие, колеблется наша власть. Неизвестно, что сталось бы и с нами, и с нашими княжескими титулами.
- Верно, а вот почему этого не понимают князья? Ждут, когда в их княжеские дела вмешаются тфокотли? Плохо это, плохо.
Помолчали. Потом Шерандук сказал:
- Мой дед вспоминал, что в старину Хаджемуковы тоже любили заглядывать в стада своих соседей.
- Не вороши прошлое, Шерандук,- нахмурившись, произнес великий князь Кансав.
Довольный тем, что поддел Кансава, Шерандук заговорил примирительно и шутливо:
- А о чем же нам еще беседовать? О молоденьких и красивых девушках? Поздно! Ведь мы уже собираемся женить сыновей, выдавать замуж дочерей. О дальних походах? Устарели мы с тобой для них. Надо нам сидеть тихонько в княжеских креслах, но, боюсь, не дадут нам покоя.
- Это кто же?! - грозно спросил Кансав.
- Ты еще спрашиваешь? Наши княжичи и не дадут. Подрастут, станут показывать свой норов. Ты забыл разве, как мой сын однажды стал упрекать меня: зачем я взял лишних сорок волов у абадзехов? Видишь ли, он справедлив, а отец - нехороший. А сам-то все поглядывал, сколько и чего я дам ему, когда женился, хотел у отца побольше оттяпать.
Ухмыльнулся Кансав, огладил лицо:
- Это ты говорил об истории с тфокотлем Тамбиром? Думаю, зиусхан, твой сын Меджир был тогда прав. Думаю, не о справедливости он тогда пекся... Зачем тебе было связываться с абадзехами? Пусть бы кто-нибудь другой порадел там за твои интересы. Князь не должен опускаться до таких мелочей, не должен сам влезать в эту грязь. Его все должны считать
честным и справедливым. Иначе тфокотли забудут о своем месте на земле, забудут об аллахе и поднимут руку на святая святых...
Левая щека Шерандука нервно задергалась, он обиделся: выходит, сын мудрее отца. Но сказал:
- Я согласен с тобой, великий князь.
А Кансаву вспомнились его сыновья. Он подумал о них с гордостью. "Зачем, для кого я умножал свои богатства? Для детей моих, для рода Хаджемуковых. Чем богаче они будут, тем достойнее в глазах людей я сам. Странный человек этот Шерандук - в сыне видит врага. Каков сын, таков отец. Если сын мудрее отца, отец должен радоваться этому, только недалекий отец завидует детям, боится их власти над собой. Ведь сила наша - сила отца, возвышение рода..."
Послышались женские голоса. Сидевшие в кунацкой повернулись на шум. Распахнулась дверь в соседнюю комнату. Там на полу лежали седло, кинжал, кнут, ружье, пистолет и золотые пиастры.
- Что он выберет? - забеспокоился князь Кансав.
- Тут и гадать нечего,- ответил ему Шерандук,- седло и пиастры.
- Откуда ты знаешь? - не удержался Багдасар.
- Скажу откуда. Хаджемуковым только покажи оседланную лошадь, и не надо ни воды, ни хлеба. Это у них в крови. А в доме воспитателя превыше всего ценится золото, и мальчик, конечно, потянется к пиастрам. Он научится не только поднимать их с пола, но и из-под земли доставать.
Все дружно рассмеялись...
Вошел Батчерий. Все замерли.
Мальчишка сначала осмотрел комнату, увешанную коврами и оружием, а потом на полу, устланном великолепным персидским ковром, увидел разложенные вещи. Немного растерялся, постоял в нерешительности и направился к седлу, однако по пути к нему остановился, присел на корточки и взял в правую руку кинжал. Положил в карман пиастры, захватил кнут, сунул под мышку пистолет и, перешагнув через коран и ружье, уселся в седло.
Кансав довольно расхохотался:
- Аи да сын! Аи, молодец какой! Но дайте ему ради бога коран. Обязательно коран!..
Шерандук сидел со своими людьми на лесной поляне. В глубине леса послышался топот копыт - скакало не-
сколько всадников. В мгновение ока Шерандук и его спутники вскочили на коней. Из-за огромного валуна показались двое - это были свои, ранее посланные по делу.
- Какие вести? - спросил князь.
- Не привез я тебе хороших вестей, зиусхан,- ответил старший.- Тфокотль Тамбир с гяуром поехали в Натухай, но другой дорогой. Это мне сказали верные люди.
- Одни поехали?
- С ними Нарыч и Салим, а потом к ним присоединился Бечкан. Едут в сторону Тозепса.
- Что задумали эти негодяи? - спросил себя Шерандук.- Нечего теперь здесь стоять - упустили мы их. Может, они узнали о нашем плане? Но кто мог сказать им? Вот досада - понапрасну потеряли время!
- Думаю, надо ехать в Натухай, зиусхан. Они наверняка будут гостить у Ахмеда Шепако. Там мы на них и нагрянем,- предложил один из уорков.
Шерандук глянул на уорка налившимися кровью глазами и молча направил коня по дороге в Бжедугию. Абадзехская земля, где жили теперь Тамбир с Мишкой, осталась за спиной, справа лежала Шапсугия.
Лошади поднимали пыль.
Недобрые думы томили князя.
Давно кончился срок, в который он обещал принести голову Тамбира. Что он скажет теперь тем, кому давал слово? Особенно неловко перед княгиней. Двадцать всадников из князей и уорков, двадцать настоящих джигитов, не могут совладать с какими-то двумя тфокотлями! Встретиться с Тамбиром один на один? Э, нет! Ушла сила и молодецкая лихость из усталого тела князя. Не справиться ему в единоборстве с молодым Тамбиром.
"Но ничего, ничего, я знаю, что делать..."
- Зиусхан, со стороны Темиргойи навстречу приближаются всадники,- доложил старший из уорков, придерживая поводьями коня.
- Кто бы это мог быть? - Шерандук приподнялся на стременах.- Мне кажется, это не адыги. Посмотри-ка, Мед-жир, у тебя глаза острее. По-Мосму, это ногайцы. По посадке вижу. Неужели Сунай?
Меджир не успел ответить отцу, Шерандук уже узнал Су-ная, дал коню шпоры и поскакал.
Пока князь и родовитый ногаец приветствовали друг друга, все остальные хранили почтительное молчание.
- Как это случилось, Сунай, что мы с тобой здесь повстречались?
- Наверно, так было угодно аллаху,- ответил Сунай. -- Валлахи, вот неожиданность! Добро пожаловать, Сунай! Это сколько же лет мы с тобой не виделись?
- Около восьми...
- Если не больше... Ну-ка, Меджир, скачите вперед, предупредите там, что у нас дорогой гость. Пошлите всадников к великому князю Кансаву. Пригласите всех наших князей, позовите Багдасара. Из Шапсугии позвать Наго, из Абадзе-хии Татау.
С Шерандуком осталось трое, а остальные всадники, джигитуя на скаку, показывая гостю свою удаль, помчались выполнять распоряжения хозяина.
- Валлахи, Шерандук, мы ведь едем в Крым,- многозначительно прищелкнув языком, сказал Сунай.- А из-за этого придется задержаться.
- Ничего не случится с вашими делами, все будет по воле аллаха в самом лучшем виде. Неужели бы ты не заглянул к нам отведать шуг-пастэ княгини? Нехорошо это, не обижай нас и помни: обижая друзей, обижаешь самого себя.
- У нас очень спешные дела, но обижать друзей нельзя. Тем более княгиню. Да храни ее аллах!..
На заходе солнца Шерандук с гостями подъехали к аулу. Встречать почетных гостей вышли стар и млад. Кунацкая гостеприимно распахнула двери, ковры и подушки обещали отдых после дороги.
Варилось мясо. Кипел соус, источая ароматы заморских приправ и душистого перца. Утром следующего дня стали съезжаться именитые люди, чтобы приветствовать дорогих гостей. Это продолжалось и на третий день. А на четвертый. - Сунай в сопровождении самого князя Шерандука и шестнадцати всадников отправился в Крым.
О многом переговорили Шерандук и Сунай, пока неспешно одолевали полдневный переход. Он ждал, когда князь заговорит о Цицаре. Все эти дни он высматривал ее среди прислуги, но так и не увидел. Где же она могла быть?
А князь был занят другими мыслями. Вспоминая, как три дня потчевали гостей, свои удачные тосты и тосты в честь него, Шерандука, он был доволен. Не без злорадства подумал о Кансаве. Слушая, как возвеличивали в его присутствии Шерандука, он конечно же злился, но тщательно прятал недовольство. "Привык, чтобы в кунацких только о нем и говорили. Возомнил, будто без него Бжедугия пропадет..."
Сунай не выдержал и спросил:
- Помнишь, князь, ты дарил мне девушку?
- Как не помнить! Надеюсь, она хорошо ведет себя? Ты доволен ею?
- Ее уже давно нет у меня.
- А где же она?!
- Странно. Я думал, может, она у тебя... Цицара прожила у меня всего год, а потом, выбрав момент, вскочила на коня старшего сына и ускакала. Я думал, к вам...
- Вот это да! - развел руками Шерандук.- Муж ее переехал в Абадзехию, но живет там один. Куда же подалась Цицара? Не убили ли ее в дороге?

ГЛАВА ВОСЬМАЯ I
В полуденный зной перед Шепако и Хагуром предстала окраина Темиргойской равнины. Просторна Темиргойя - небо высокое, дали бескрайние, земли плодородные.
Шепако и раньше бывал в Темиргойе с Нарычем и Усто-ком. Не один раз пересекал Темиргойю, направляясь в Бесле-нею и Кабарду. Здесь у него было много знакомых тфокот-лей. Но в Тезечхабль, где живет Дзепш, ехал впервые.
Когда Ахмед ослабил повод, конь ускорил шаг, а потом перешел на рысь. Поднявшись на холм, всадники свернули на обочину. Хагур не понял, почему Ахмед так сделал, но спрашивать не стал - раз старший сделал, значит, так и должно быть, младшему не пристало спрашивать - зачем, почему. Меньше слов, ненужных сомнений, а это в дороге очень важно. Особенно в тревожное время, требующее от путника внимания и дисциплины.
На холме росла высокая сочная трава. Она доходила до стремян, мягкий кавказский сапог скользил по ней, по ярким цветам. Вид с холма открывался прекрасный. Далеко-далеко, до самого горизонта, тянулись поля пшеницы, темнели леса и перелески. На лугах паслись отары овец, табуны лошадей, стада коров.
- Все, что ты сейчас видишь, Хагур, и называется благословенной темиргойской страной. Темиргойцы живут вдоль берегов Лабы, поэтому их и называют лэбэдэсами. Аулы располагаются вдоль Лабы, а потом идут по Фарзу, Шехурад-
же, до самой Шхагуаше. На северо-западе темиргойцы граничат с хатукайцами и бжедугами. На юго-востоке, где леса взбегают на горы, живут егерухайцы и махоши, а вон там, у абадзехских гор,- мамхеги. Если ехать к востоку трое суток, попадешь к ногайцам и калмыкам, а если еще дальше, за Астрахань, то бог знает что за люди там живут. Дальше Астрахани я не бывал. Встречал людей, которые утверждали, будто в той дальней стороне ничего нет, кроме песков да ветров. Но не верю я этому: разве возможно, чтобы не было людей там, где восходит солнце? Иначе зачем оно там светит?
- А в какой стороне Кабарда, если смотреть отсюда? - спросил Хагур.
- Надо ехать отсюда так, чтобы абадзехские горы все время оставались с правой стороны. Проедешь Бесленею, оставишь справа карачаевцев, а там уж и Кабарда. С северной стороны от темиргойцев живут баткели.
- Расскажи, Ахмед, о баткелях. Кроме Мишки Некраса, я других не видел. Да и где их увидишь, если дальше своего аула почти не бывал... Говорят, будто они все русоволосые, головы не бреют. И еще говорят, хоть они и гяуры, а добрые.
- Не скажу, что бывал у баткелей много раз, но все-таки бывал, приходилось переправляться через реку Пшиз... Правильно тебе сказали - они русоволосы, приветливы и добры. Будем живы, как-нибудь съездим с тобой к ним. Люди они мужественные и совестливые.
- Валлахи, хорошо бы съездить к ним. Наго не дает нам особой воли, все-таки иногда я могу отлучиться. Хотелось бы побывать у баткелей. Если бы не ты, Наго не отпустил бы и в Темиргойю.
- Не знаю, почему ты так говоришь. Мне показалось, что Наго хорошо к тебе относится и с удовольствием уважил мою просьбу.
- Конечно, они не откажут такому высокому гостю, как ты. Я видел, как им приятно принимать тебя. О, они об этом растрезвонили всему аулу! И еду на стол поставили прямо княжескую. Верно тебе говорю. Никого из тфокотлей Наго еще с таким почетом не принимал. Почему это?
- Похоже, нужен я им,- усмехнулся Ахмед.- Я ведь для них не только тфокотль, но и лекарь, а родовитые тоже, случается, болеют, ломают себе кости... Давай-ка, Хагур, свернем к лесу - там протекает речушка. Напоим коней, стряхнем с себя дорожную пыль, уМосмся и отдохнем немного, да и необязательно нам ехать в такой зной. Схлынет жара, и по прохладе
приедем к Дзепшу... Правда, боюсь, как бы парень, не дождавшись нас, не снял повязку с руки.
- Как он может снять, ведь ты предупреждал, что это может кончиться для него бедой!
- Шепаковы давно занимаются лечением людей, и скажу тебе, что я никогда не видел и от отца не слышал, чтобы человек сам себе сломал руку. И все-таки, если бы Дзепш не был таким мужественным человеком, навек остался бы сухоруким.
- А теперь, думаешь, рука у него будет крепкой?
- Не думаю, а знаю.
Хагур помолчал, а потом задумчиво сказал:
- Помнишь, Бечкан тогда рассердился на Дзепша за его горячность? Мне кажется, он был прав, что отчаянность и мужество -¦ это не одно и то же. Бечкан хочет помочь парню стать настоящим мужчиной, сильным и мудрым. Надо попридерживать его. Ты сказал, он ничего не боится. Это тоже не совсем хорошо, на свете много такого, чего надо остерегаться.
- Ты прав. Бечкан верно сказал: Мамруко силен и коварен. Дзепшу надо опасаться его, быть очень осторожным. Да ведь и не один Мамруко такой на адыгской земле - их целая шайка, с которой одному не справиться, будь ты хоть семи пядей во лбу. Шайку эту поддерживают многие из князей и уорков, она связана с торговцами из Турции. У этих людей нет ни чести, ни совести, ни родины, они похожи на колючую, занозистую траву перекати-поле.
Кони почувствовали близость воды и зашагали веселее; они раздували ноздри, вдыхая прохладу, которой уже явственно тянуло из леса.
Когда зашла речь о Мамруко, Хагур вспомнил слова Тха-хоха о том, что Мамрук и Наго что-то говорили о нем, Ха-гуре. Может быть, затевали и против него что-нибудь? Надо остерегаться, у этих разбойников столько подлости и коварства, что ее хватит на сотни людей.
"Но как Тхахох мог услышать их разговор? Они хитры, как старые лисы, и осторожны, как шакалы. Да и не замечал я,- размышлял Хагур,- ничего подозрительного, а вот не задумала ли какую-нибудь каверзу Дарихат. Эта баба подлостью не уступит самому Мамруко. Зла у нее - как у ста шайтанов. Грызет девчонку день и ночь, ненавидит ее лютой ненавистью. Как бы она не сделала с Акозой чего-нибудь. Но пусть только попробует, я превращу в прах их дом, все их
осиное гнездо. Запалю такой огонь, что ярость его не уступит шеретлуковской".
Хагуру вспомнились дни, когда он сопровождал Дарихат к ее брату. Они тогда часто виделись с Акозой, о многом разговаривали, и он был так счастлив, словно они уже вместе, словно живут одной жизнью, простой, светлой...
Из-за высокой травы неожиданно выглянула речушка. Она неторопливо бежала по лугу, будто отдыхая от томительного бега в ущелье, от прыжков с камня на камень.
Речушка была небольшая, но у леса разливалась плесом. Вода там была почти неподвижной и темной, как бывает темным и бездонным вечернее небо. Деревья гляделись в зеркало плеса, на самом краешке берега кудрявились кусты чернотала. Желтые кувшинки и белые лилии выглядывали из темной воды, будто только что поднялись из глубины и удивились белому свету.
Всадники миновали плес, нашли брод и переправились на ту сторону к старому дубу, возвышавшемуся над всем лесом.
- Вот и побудем в гостях у этого дедушки,- с улыбкой сказал Шепако.- Хватит здесь и прохлады, и мягкой травы, чтобы полежать. А лошади попасутся на полянке. Посмотри, Хагур, какая она красивая, ну прямо как юная девушка. А?
Хагуру показалось, что цветущая полянка и в самом деле напоминает девушку. Акозу, конечно...
Ахмед стал раздеваться, собираясь искупаться. Хагур отошел в сторону, за куст чернотала.и разделся там: не надо смущать наготой старшего человека, да и на обнаженное тело другого тоже грешно смотреть.
Оба плавали легко и красиво, широко взмахивая руками. Их бритые влажные головы словно светились над водой.
Вдоволь накупались, наплавались.
Сначала из воды вылез Ахмед, оделся, и уж потом - Хагур.
- Валлахи, Ахмед, какая хорошая речка! У нас, в Шапсу-гии, нет таких. Вода никуда не спешит, не крутит тебя. И такая теплая, будто на дне печка подогревает.
- Мне тоже темиргойские и бжедугские речки нравятся. В шапсугских и абадзехских не поплаваешь в свое удовольствие. Вода в них такая холодная, что кажется колючей.- Говоря это, Шепако вынул из ножен кинжал и, зажав большим и средним пальцами ноги ремень, стал наводить лезвие. Закончив эту тонкую работу, Шепако попросил Хагура хорошенько побрить его.
Хагур орудовал кинжалом, как заправский брадобрей брит-
"ой, быстро и ловко снимая белую мыльную пену вместе с черной щетиной.
Потом Ахмед умылся и сказал Хагуру:
- Садись и держи повыше голову... Ты у нас холостой, а в Тсмиргойе много красивых девушек, и как знать - может, оттуда возвращаться будем уже втроем...
Хагур смущенно улыбался.
После бритья они сели за еду. Достали из сылыка вяленое мясо, сыр, лепешки и бурдюк с айраном. И только все это разложили на полотенце, разостланном на траве, услышали ржание своих лошадей.
На поляну выехали два всадника - Мамруко и Макай. Они приблизились к старому дубу.
- Откуда вы здесь взялись? - спросил Мамруко, не слезая с коня, не приветствуя, как того требовал обычай, встреченных.
- Ждем, когда Мамруко и Макай поздороваются,- глядя исподлобья, ответил Ахмед.
- Неужели это Ахмед Шепако? Приветствую тебя, приветствую! - воскликнул Мамруко.- Валлахи, не узнал одного из достойнейших мужей Натухая! Разве я могу не приветствовать тебя?
Мамруко спешился, за ним - Макай.
- Валлахи, Мамруко! Вот уж не ожидал такой встречи на этой земле! - ответил, поднимаясь, Шепако.- А ты все молодеешь. Старость обходит тебя стороной. Наверно, боится, не хочет с тобой связываться.
- Ой-ей, Шепако, не говори так!.. В жизни часто бывает: думаем, что наслаждаемся, а на самом деле губим себя. Я не гоняюсь за этими самыми наслаждениями, веду суровую мужскую жизнь... А спутника твоего я тоже, кажется, где-то встречал. В Абадзехии или в Шапсугии? Забыл, совсем забыл. Слабеет память, а ты, Ахмед, говоришь, будто я молодею.
- Ты меня видел, Мамруко, и не один раз, и странно, что не узнаешь,- ответил Хагур.- Должно быть, у тебя и в самом деле слабеет память. Макай намного моложе тебя, но тоже почему-то не узнает меня. Ну куда это годится - в такие молодые годы память терять...
- Мамруко, почему ты разрешаешь так много болтать ше-ретлуковскому тфокотлю? - вспылил Макай.
- Эй, что с тобой, Макай! - прикрикнул Мамруко.- Как ты можешь шуметь в присутствии достойнейшего Ахмеда Ше-
1 С ы л ы к - походная сумка.
пако! Верно, верно, Хагур, слабеет моя память,- согласился он.- Я и в самом деле встречался с тобой несколько раз. Это, Макай, один из лучших тфокотлей Бастука...- объяснил он спутнику.- Как, с божьего позволения, поживают Шерет-луковы?
- Живут,- нехотя ответил Хагур.- Что им сделается.
- Добро пожаловать к нам! - пригласил Шепако.- Будьте нашими гостями.
- Спасибо,- заторопился Мамруко,- но мы в пути.
- Мы тоже. Ну, тогда разъедемся с миром, пожелаем друг другу удачи.
Они расстались.
Шепако и Хагур приехали в Тезечхабль перед заходом солнца. Паренек, встретившийся им на окраине аула, указал дом Дзепша.
Во дворе было пустынно и тихо. "Неужели парень все-таки снял повязку и уехал?" ¦- забеспокоился Ахмед.
Всадники спешились у ворот, привязали коней и направились, как полагается гостям, в сторону кунацкой.
И там - никого. Прохладно и чисто, во всем порядок, видна заботливая хозяйская рука.
Вскоре вошла женщина, мать Дзепша:
- С добрым прибытием, гости!
Мужчины встали ей навстречу. На приветствие матери ответил старший, Ахмед:
- Садись, сестра.
Она поклонилась, но садиться не стала.
- А где же Дзепш?
- Выехал со двора еще до обеда, сказал: "Скоро вернусь". И все нет... Должен вот-вот вернуться.
- А скажи, сестра,- обратился к женщине Шепако,- Дзепш снял с руки повязку или нет?
- Я не позволила ему снимать... Хотя рука и не болит.
Ахмед назвал себя и своего спутника. Мать очень обрадовалась гостям и ушла, чтобы принести им тазик с водой, приготовить еду.
- Видишь, Хагур, все-таки Дзепш хороший парень. Горячность у него пройдет, и он станет рассудительным мужчиной. Я в это твердо верю.
II
Солнце едва выглянуло из-за дальнего леса, еще и осмотреться хорошенько не успело, а день уже обещал быть жарким. Похоже, это вчерашний зной вытеснил ночь и теперь надвигал-
ся на утро. Деревья, немного отдышавшиеся за ночь, снова поникли листвой, предчувствуя жару. Куры забились под коны1, притихли. И только подсолнухи повернулись к солнцу и глядели на него смело, вбирая тепло и свет.
Ахмеда увезли в соседний аул к больной девушке, которая не поднималась с постели уже несколько лет, и в кунацкой сидели только Дзепш и Хагур.
Дзепш оглаживал руку, с которой вчера Ахмед снял повязку, тихонько разминал занемевшие мышцы, пробовал шевелить пальцами. Они еще плохо слушались, но рукой он уже владел.
- Ахмед большой мастер. Посмотри, Хагур, если не знать, ни за что не скажешь, будто рука была дважды сломана. Век буду ему благодарен. Ну, не попадайся мне, Мамруко, поостерегись, Макай! Вот этими руками задушу обоих. Не успокоюсь до тех пор, пока эти два мерзавца не подохнут.
Слушал Хагур горячие слова молодого парня, и на душе у него становилось нехорошо. Вон как Дзепш держит слово. Действительно удивительный парень. А вот он, Хагур... Когда Абатовы убили его отца, он не знал, надо ли давать княтву, надо ли рассчитаться за его смерть кровью убийц. Просто поджег тогда их сено и убежал. Но разве это месть, разве убийцы только этим должны поплатиться? И теперь, слушая Дзепша, Хагур подумал: "Ничего, придет время, и я по-настоящему рассчитаюсь с ними..."
- Что верно, то верно: Ахмед если уж что сделал, то сделал,- произнес он, чтобы хоть немного отвлечься от тяжких дум.- Он ведь не только мастер своего дела, не только мужественный, но и очень мягкий, сердечный человек. Пока мы ехали, сколько раз он заговаривал о тебе, все беспокоился, не навредил ли ты, сняв повязку. Как будто это не ты, а он сам сломал руку...
- Значит, сомневался?..
- Нет, он не сомневался в том, что сделал, а просто беспокоился за тебя. Ведь парень ты горячий, мог снять повязку раньше времени и навредить себе. Ты молодец, что не ослушался его.
- Знаешь, Хагур, я бы ни за что не решился на это. Я верю Ахмеду, как самому себе, готов подчиняться ему, как отцу родному. Но в последние три дня было такое...
- Я так и подумал,- перебил Дзепша Хагур,- когда
Коны - зернохранилище, плетенное из прутьев, обмазанное глиной, под соломенной или камышовой крышей.
тебя не оказалось дома. Наверно, думаю, у парня какое-то важное дело. И потом, когда вернулся, ты был какой-то озабоченный. Должно быть, искал Мамруко и Макая?
- Как ты догадался?
- Догадаться совсем нетрудно: ведь только о них ты сейчас и думаешь. Они не дают тебе покоя.
- Правильно... Если бы не больная рука, я давно бы уж подстерег этих проклятых людьми и богом уорков. Я даже узнал, где они. Три дня и три ночи караулил их, пока они гостили в одном доме... Несколько раз хотел заскочить туда и застрелить Мамруко. В упор, при всех. Но аул не простил бы мне такого нарушения обычая гостеприимства. Только одно это меня и сдерживало. А вчера они уехали, и я не решился ехать один за ними с перевязанной рукой.
- Ты правильно поступил, не поехав за ними один. Это хитрые и свирепые волки, а ты еще так молод и неопытен.
- Обидно, что я потерял их след. Мамруко, несмотря на мою угрозу, все-таки гостил в соседнем ауле, он будто играет со мной. Но подожди!.. Спросил я уорка, у которого они гостили, куда отправились его гости, а он насмеялся надо мной.- "Они,- говорит,- поехали к тебе, чтобы сломать и вторую руку".
- Вот ты говоришь, что Мамруко играет с тобой. А почему бы ему и не поиграть? Ведь ты один, а за него стоят все князья и уорки со своими байколями. Помни это хорошенько. И не торопись со своей клятвой. Сначала надо все хорошенько обдумать, посоветоваться со старшими друзьями, они у тебя есть,- строго сказал Хагур.
- Получается, они считают, что я и мизинца их не стою, что я мальчишка. Им вроде и дела нет до Мосй клятвы.
- Нельзя сказать, чтобы они тебя вовсе не боялись. Вчера они торопились, ехали сторожко. Значит, понимают, что опасность караулит за каждым кустом, что пуля может настигнуть. Ищи потом ветра в поле.
- Так вы их видели вчера? Где?
- Не горячись, парень. Мы сидели под старым дубом у плеса. Они подъехали, свысока посмотрели на нас, сделали вид, что не знают.
- И чего они хотели, о чем спрашивали?
- Да так, ни о чем... Ахмед назвал себя, и тогда Мамруко пустился ему льстить, а потом они сразу заторопились.
- В какую сторону направились? - допытывался Дзепш.
- В ту, откуда мы приехали. Перешли речку вброд и полем, полем. Да все быстрой рысью, словно боялись куда-то
опоздать. Мне показалось, встреча с нами им очень не понравилась, что-то недоброе они почувствовали. Может, у них были планы, которым мы могли помешать? Одним словом, они направились в сторону Бжедугии, насколько мы могли видеть, а дальше, кто знает, куда поехали,- сколько ветров, столько и дорог, и все капризные.
- Куда же они поехали, куда? - Дзепш прошелся по комнате, потом снова сел и, усмехнувшись, сказал: - Есть в нашем ауле один плешивый тфокотль. Суетливый и пустоватый человек. Вечно куда-то спешит, будто делает что-то важное. А что? Никто не видел его дел. Перед всеми заискивает, готов перед тобой стать на колени, если ты ему нужен, а если не нужен, то переступит через тебя и не заметит. И враль несусветный. Спроси у него: куда, мол, едешь. Он скажет, однако тут же повернет в другую сторону. Что такое стыд, не знает. Всем говорит, у него есть мечта стать уорком. Но как он может это сделать, никто не понимает. Хвастает: "Я все могу". Если можешь все, сказали ему, сложи нам песню про князей и уорков. Слуха у него никакого, но все-таки стал складывать. Смотрит, ничего не получается, нанял сказителя из дальнего аула. Запер его в своей кунацкой, кормил и поил, как самого дорогого гостя. Зарезал теленка, принялся за индюков, кур... Жил у него сказитель чуть не месяц, пока не съел все мясо и вдоволь не напился бузы. Песню все-таки сложил. Она понравилась хозяину, и он стал ее горланить по всему аулу. Люди сначала посмеивались, а потом тоже стали ее петь. Песня-то оказалась с подковыркой. Раскусили это и уорки с князьями, обиделись и этому плешивому дураку расквасили морду. Правда, кто бил, неизвестно. А к чему я рассказал эту историю? Да! Мамруко, как и этот дуралей, мог сказать, что едет в Бжедугию, и тут же свернуть в Кабарду. Попробуй теперь разыскать его...
- Разыщем, если понадобится: земля-то наша нам мать родная, а им мачеха! - И Хагур вдруг рассмеялся.
Дзепш удивленно пожал плечами: чего тут смеяться?
- А смеюсь я потому, что вспомнил: есть и у нас, в Басту-ке, один, похожий на вашего тфокотля. Правда, наш не плюгавый, статный, у него такие густые волосы, что за папаху примешь. Он есть и пить не будет, лишь бы только у родовитого в гостях побывать,- нахмурился Хагур.- К нашему несчастью, много среди йас таких. Они как прожорливые, но пугливые рыбы. Живут, стараясь нажраться досыта, угождают богатеям, ссорят тфокотлей, предают их. А князьям и родовитым тоже сочиняют хвалебные песни. Думаю, с Мамруко и Макаем
легче справиться, чем вот с такими, потому что они среди нас, они вроде бы как мы. Враг, если он за твоим порогом, не страшен, страшись того, который сидит с тобой за одним столом.
- Верно, Хагур. В твоих словах горькая правда... У нас говорят: уорки - это высокий плетень вокруг усадьбы князя, а зажиточные тфокотли, которые благодаря своей подлости стали свободными,- это второй княжеский плетень, и он выше, крепче первого. Вот он-то нам и страшен. Так любил повторять мой покойный отец.
День близился к обеду, солнце кусало все злее. Духота становилась тяжелее. Хагур снял белую войлочную шапку и вытер свежевыбритую голову широкой ладонью:
- Душно-то у вас как, просто дышать нечем.
- Да, у нас жарче, чем в Шапсугии. Летом земля Темир-гойи похожа на раскаленную сковородку, хоть лепешки на ней пеки. И все-таки, как говорил отец, земля - наша радость. Вот ведь человек был удивительный: сколько горя видел он на родной земле, сколько обид перенес от своих же адыгов, а умел радоваться. Веселым человеком был.
- Счастливым был. Если люди могут радоваться жизни, даже когда бедны,- это счастливые люди. А мрачному, угрюмому и золото не поможет. Наоборот, богатство быстрее старит человека, оно разъедает его душу тревогой да злобой. Да, каждый любит свой край, радуется ему, даже в густой туман видит красоту своей земли. Хоть и жара у вас летом, а зимой бураны да снежные вьюги, ваша земля перед вами как на ладошке, и все вам видно на ней - и козни врагов, и любовь друзей... Мне очень понравилась ваша теплая речка. Как она называется?
- Псынэф. А мы ее и за речку не считаем. Вот Лаба - это река. Пойдем, Хагур, посмотрим на Фарз, а заодно и выкупаемся.
- А этот Фарз глубокий? Коня бы хорошенько выкупать, пусть бы поплавал.
Рассмеялся Дзепш:
- В Фарзе есть такие места, что и дна не достанешь. Пойдем. Все равно Ахмед раньше вечера домой не вернется.
Стояла такая пора, когда реки сильно мелеют, а иные и вовсе пересыхают, но Фарз, как всегда, был многоводен. Казалось, ему тесно в берегах, еще чуть-чуть - и воды его разольются по степи.
Они миновали место, где купались мальчишки, и распо-
ложились под вербами - это было место цля взрослых мужчин.
Сначала Дзепш и Хагур выкупались сами, вдоволь наплавались, а потом дали поплавать и лошадям. Те, высоко поднимая головы над водой, весело фыркали, ржали от удовольствия и плавали легко, будто вода - их родная стихия.
Друзья уже собирались идти домой, но вдруг к реке подъехал всадник. Он тоже собрался искупаться, но, увидев людей, отъехал подальше и стал раздеваться там. Снял шапку - голова его блеснула, будто хорошо начищенный медный котел.
Дзепш рассмеялся.
- Наверно, это тот самый тфокотль? - шепнул Хагур, садясь на коня.
- Угадал. Плюгавый Калар.
Они направились к аулу. Оттуда донесся душераздирающий мужской крик.
- А это еще что такое? - удивился Хагур.
- Уорк Ардан наказывает своего тфокотля. Он нашкодил, а теперь получает по заслугам. Мы только что его связали...- встрял в разговор плюгавый Калар. Он говорил, не скрывая презрения к несчастному.
Хагур побагровел от гнева, но ничего не ответил плюгавому, молча повернул коня на крик.
Оказавшись у ворот уорка, Дзепш и Хагур увидели: на самом солнцепеке привязан мужчина, оголенный до пояса. Его облили кислым молоком, смешанным с медом,- мухи, пчелы, осы облепили все тело.
- Боже милостивый, что за зверь этот уорк,- скрежетнул зубами Хагур и, развернув коня, кинулся к несчастному. Выхватил кинжал и перерезал веревки, которыми тот был связан. Тфокотль сразу же бросился бежать к речке.
Уорк Ардан вышел на террасу:
- Эй! Что там происходит? Кто вмешивается в мои дела? ! Убирайся вон со двора!.. А-а, молокосос! - злобно пригрозил он Дзепшу.- Ты становишься еще хуже своего отца, но погоди у меня!.. А ты кто такой?! Как смеешь?..- уставился он на Хагура налитыми кровью глазами.
Хагур, подъехав к веранде, гневно и твердо сказал:
- Тебе незачем знать Мос имя. Но если я услышу, что ты опять над кем-нибудь из тфокотлей будешь вот так издеваться, помни, что я не только из Шапсугии, но и с края света явлюсь сюда. И кара моя будет жестокой! Ты уже и сейчас заслужил ее, но на этот раз я не стану тебя наказывать, может, одумаешься и не станешь больше чинить произвола.
Уорк словно онемел. Он не мог произнести ни единого слова, смотрел вслед уходившим всадникам.
Дзепш и Хагур покинули двор, сопровождаемые одобрительными взглядами людей, собравшихся на крик тфокотля.

III
Как только над Тезечхаблем опустился вечер, духота начала постепенно отступать, прятаться в свои потаенные, никому не ведомые места. Внезапно, прогоняя зной, задул ветер, обычно утихавший в это время. Ленивая, смуглолицая жара, казалось навеки поселившаяся в ауле, уходила, потягиваясь, дремотно позевывая.
Звезды так ярко светились в потемневшем небе, будто глядели и не могли наглядеться на Темиргойю, страну князей, уорков и тфокотлей, будто завидовали людям, которые здесь живут, дышат, могут любоваться солнцем, зеленью лесов и цветением лугов и которые оттуда, с небес, кажутся одинаково счастливыми...
Хагур и Дзепш, ожидая Ахмеда, сидели во дворе на скамейке и беседовали. К ним присоединились двое тфокотлей.
- Валлахи, гость! Наш край мало чем отличается от вашего,- ответил тфокотль по имени Амзан на вопрос Хагура.- У вас нет князей, но зато есть родовитые. Они так же, как и наши князья, помыкают вами, а вы послушны им, как и мы. Мы, адыги, все одинаковы, хоть одни живут в горах, другие на равнине, а третьи в лесных долинах.
- Не скажу, что в этом нет правды,- удрученно покачал головой Хагур.- Я знаю только одно средство борьбы с родовитыми и уорками: мы должны сомкнуть наши руки, проявить свое мужество, иначе они растопчут нас копытами своих коней. Нас больше, на нашей стороне сила, а справедливость нам даровал сам аллах... Есть такой тфокотль Тамбир. Сколько над ним измывался князь Шерандук с уорками, сколько гонял его по лесам и горам! Кроме того, Шерандук пообещал принести жене в подарок голову Тамбира. И хотя тот сейчас живет в Абадзехии, он не оставляет его и там... Вы думаете, надломился, сдался Тамбир? Нет, я даже думаю, что князь скорее лишится головы, чем этот тфокотль. Тамбир был один, а теперь у него есть друзья. Много друзей, которые не пожалеют себя, чтобы помочь другу и постоять за справедливость. Пусть будет так и у вас. Тогда Ардан не посмеет так расправляться с вами, как сегодня.
В долгой и горестной задумчивости молчали тфокотли, не зная, что сказать гостю.
Заговорил Амзан:
- Гость, а гость! Правда, что у вас на холме Сэбэр раз п году собираются ведьмы?
- И я слышал,- подхватил другой тфокотль, довольный тем, что неприятный и тяжкий разговор закончен,- будто они там семь суток ведут разные беседы, а потом затевают дикие пляски и распевают страшные песни.
- Рассказывают,- продолжал Амзан,- днем ведьмы принимают обличье людей и живут вместе с простыми смертными в аулах, а по ночам вылетают из домов через дымоходы и творят свои колдовские дела. Не знаю, верить или нет, но люди поговаривают, будто наш плюгавый Калар связан с ведьмами, будто они даже приглашают его на шабаш. Такой праздник у нечистой силы бывает раз в году.
- А я и не сомневаюсь в этом. Плюгавому только там и место.
- Послушай, гость, а простому человеку, правоверному, нельзя побывать на этом самом шабаше? Побывать да именем аллаха всемогущего и пугнуть их. Как ты считаешь? ¦- спросил Амзан, и глаза его загорелись не то суеверным страхом, не то любопытством.
- Мне кажется,- заговорил Хагур,- ты каждый день бываешь на таком же шабаше, когда имеешь дело с князьями или уорками или вот с такими плешивыми. Ну и попробуй - пугни их именем всемогущего аллаха. Думаешь, поможет? Нет, им надо что-нибудь покрепче.
"Ишь ты, опять свернул на свое",- удивился Амзан и продолжил:
- А как у вас насчет русалок в Шапсугии?
- Нет у нас русалок, потому что вода в наших реках для них слишком холодна, а водовороты такие, что кости переломают кому угодно.
- А у нас в Фарзе есть русалка. Красивая. Я видел ее.
- Не может быть! - возразил Хагур.
- Говорю, своими глазами видел. Она сидела на коряге и, когда услышала топот копыт Мосго коня, убежала. Только почему-то не в воду, а в лес. У меня ноги затряслись, хотя я и сидел на коне. И конь захрапел, на дыбы поднялся. Ну я, конечно, кинулся назад. Кому охота ослепнуть от ее колдовской красоты. А через месяц ее видел в верховьях реки один тфокотль. По его рассказу, у нее длинные черные волосы, стройное девичье тело и неописуемой красоты лицо. Я точно такую видел. Не могут же двое, не сговариваясь, рассказывать одно и то же.
Дзепш как-то насторожился и спросил у Хагура:
- Как ты думаешь, почему русалка убежала не в воду, как ей полагается, а в лес?
- Трудно сказать, почему она так поступила.
- По-Мосму, она прячется в лесу и потом следит за тем, кто ее видел,- сказал Амзан.
В это время раздался голос муэдзина, и все разошлись, чтобы совершить дома омовение, а затем идти в мечеть на вечернюю молитву.
- Надо бы и нам сходить в мечеть,- обратился Дзепш к Хагуру,- а то наши тфокотли обидятся: что это у Дзепша за гость,- не молится аллаху? Мы, конечно, могли бы помолиться и дома, но лучше, если нас увидят в мечети.
- Пойдем обязательно,- успокоил Хагур.- Я знаю, если мы не совершим, намаз, то потом хозяину достанется от ауль-чан. Тут уж адыги не жалеют ни себя, ни гостя. Шапсуги не сразу приняли мусульманство, но сейчас, я вижу, и они довольно усердно молятся аллаху. Особенно родовитые - строят мечети, сами туда ходят. Еще бы - они считают аллаха своим первым защитником. И муэдзины, и эффенди тоже на их стороне. Однако и тфокотли пьют воду не носом. Вместе с аллахом они чтут и своих древних богов. Я не очень-то ярый мусульманин, но с той поры, как Наго прогнал тфокот-лей из мечети, стал ходить туда чаще. Понял, чем чаще тфокотли собираются вместе, тем лучше. Там можно рассказать о своих горестях, посоветоваться друг с другом. А то ведь мы жили каждый в своей норе. Родовитые щелкали нас поодиночке, а тут видишь, что произошло: Наго обидел нас всех сразу, и мы на него все сразу обиделись. Может быть, это и есть наш первый шаг к тому, чтобы мы были ближе друг к другу, а молитва... Можно помолиться аллаху, а потом своему старому богу, да, да, своему старому богу.
- Как ваш эффенди, хорошо знает свое дело? - спросил Дзепш.
- Мне на это трудно ответить. Что он там бормочет, верно или неверно правит службу - не знаю. Он бормочет, а мы, как попугаи, повторяем вслед за ним непонятные слова. Из Анзаура такой же эффенди, как из меня великий князь. Он месяц поучился в Крыму в медресе - так это, кажется, называется - и теперь зарабатывает себе на хлеб. Но если говорить всерьез, то Шалих находится меж двух огней: хочет и тфокотлям услужить, и родовитым, а вот как насчет аллаха... Не знаю. Возможно, потихоньку, на всякий случай он и сам молится старому богу.
- Это ты верно сказал,- согласился Дзепш.- Наш эф-фенди красиво ведет службу, но, по-Мосму, сам не верит в то, что говорит,- просто зарабатывает на хлеб... Может быть, ты слышал историю о том, как один тфокотль из Еджерукая посрамил эффенди? Об этом сейчас рассказывают во всех наших кунацких, когда хотят повеселиться, перемыть косточки служителям аллаха. У этого тфокотля была ученая сорока. Умница такая. Однажды хозяин увидел ее на спине какого-то приблудного буйвола, забредшего к нему во двор. Обрадовался тфокотль, подумал: валлахи, моя сорока хочет отблагодарить меня за добро, которое я делаю для нее каждый день, вот и пригнала мне буйвола. Минуло два дня, к тфокотлю пришел хозяин: "Мой буйвол забрел к тебе случайно, вот я и пришел за ним".- "Нет в Мосм дворе твоего буйвола, это какой-то наговор. Моя сорока, правда, пригнала во двор буйвола, но ведь он не твой, а ее". И хозяин ушел ни с чем. Вскоре к владельцу сороки пришел эффенди, которому пожаловался хозяин буйвола. Тфокотль обрадовался: "Сейчас я проверю, насколько справедлив и мудр наш эффенди, посмотрю, сходится ли у него слово с делом". "Послушай, правоверный, на тебя есть жалоба, приходи завтра к мечети,- сказал эффенди,- я разберусь во всем". И разобрался. Хозяину буйвола он заявил: "Тфокотль не украл у тебя животное, не отнял; буйвола пригнала божья птица, это значит, он дарован тфокотлю аллахом. Так что не гневайся, и да вечно пребудет с тобой доброта и справедливость всемогущего аллаха, пусть твое сердце умилостивится его великой милостью". На другой день тфокотль, владелец сороки, наполнил тарелку буйволиным пометом, обмазал сверху коровьим маслом и понес эффенди.
Тот встретился ему на улице. "Эффенди,- сказал тфокотль,- в знак признательности за справедливость я принес тебе первую тарелку буйволиного масла. Ешь на здоровье". "Хорошо,- ответил эффенди,- отнеси ко мне домой". "Нет, многоуважаемый, ты сначала отведай, а потом отнесу". Эффен-ди всей пятерней загреб из тарелки и отправил в рот... и тут же начал плеваться: "Поганец, что ты со мною сделал? Заста-вил есть помет!" Тфокотль ответил: "Э-э, уважаемый эффен-ди, ты отведал его раньше, когда несправедливо отдал мне чужого буйвола. Так что теперь приятного тебе аппетита". Сказал так и отвел буйвола хозяину.
- После твоего рассказа можно ли нам идти в мечеть? - спросил Хагур, вдоволь насмеявшись.- Хорошо проучил тфокотль бессовестного эффенди. Об этом надо рассказать всем.
И я обязательно расскажу своему другу Анзауру, новоявленному эффенди... А в мечеть все-таки надо сходить.
Мечеть здесь была, как и всюду, простенькая, но, как положено, с ковром и циновками.
Дзепш, собираясь на молитву, оделся во все чистое.
И эффенди в мечети выглядел празднично, в белой чалме, с подстриженной окладистой бородой. Подняв глаза к потолку, он торжественно помолчал, словно обращаясь мыслями к всевышнему, и неторопливо начал молитву. Правоверные, стоя на коленях, истово молились, и хотя молитва была одна, каждый обращался к аллаху по-своему, о своем просил его.
Рядом с Хагуром стоял с набожным видом уорк Ардан. Как он очутился рядом? Случайно или специально так встал? Нет, наверное, случайно, потому что, опускаясь на колени, он вздрогнул - то ли от неожиданности, то ли еще отчего.
Вздрогнул, исподлобья взглянул на своего соседа и поморщился, словно от зубной боли.
Хагур усмехнулся.
Ардан насупился... А после намаза тут же исчез, будто его и не было.
Около мечети Хагур увидел плюгавого Калара. Он стоял с тфокотлями и походил на пса, который ко всему принюхивается. Даже нос у него, показалось Хагуру, на глазах удлинялся и как-то смешно шевелился, поворачиваясь в разные стороны.
На гостя не обращали особого внимания, хотя кое-кто бросал на него украдкой взгляды. Хагур понял: им интересуются, о нем уже кое-что знают. Должно быть, слышали о его столкновении с уорком Арданом...
Когда друзья вышли из мечети, стояла звездная ночь. Дзепш произнес со смехом:
- Знаешь, Хагур, что мне только что сказали? Тфокотли спросили, не этот ли твой гость привязал уорка к дереву?
- А мне сказали,- поддержал разговор парень, шедший рядом с Дзепшем,- будто Хагур гнал Ардана до самой речки и чуть не истоптал его конем, уорк только тем и спасся, что бросился в воду.
- Вот повезло Тезечхаблю! - воскликнул Дзепш.- Теперь недели на две хватит разговоров об этой истории. Если появишься, Хагур, здесь недельки через две, услышишь такие небылицы, что покажешься себе сказочным богатырем - косая сажень в плечах, волшебный меч в руках, у коня огонь из ноздрей пышет. Сказители наши о тебе настоящую легенду сложат. А Ардану теперь хоть сквозь землю провались от
стыда... Но удивительнее всего, что вы очутились в мечети рядышком. Как это произошло?
- Сам не знаю,- ответил Хагур.- Когда появился эффенди, все уорки кинулись вперед, поближе к нему, ну и меня подтолкнули. И вышло, будто обещание, которое я дал Ардану, превратилось в клятву у корана... Пусть теперь подрожит, если верит аллаху, верит в его всемогущую силу.
Смеялся и Дзепш.
- Ты посмотрел бы, как удирал от тебя Ардан! И все плевался, бормотал что-то, наверно, обращался к аллаху за помощью.
- На его месте,- сказал тфокотль,- я бы не стал больше ходить в мечеть, где он так осрамился, молясь рядом со своим обидчиком.
- Не беспокойся,- возразил Дзепш,-- у уорков буйволиная кожа, ее палкой не прошибешь. Да к тому же какой-нибудь Калар с его подлым языком позор Ардана превратит в доблесть. Но ничего, мы ведь тоже не немые, будем рассказывать правду.
Ахмед еще не вернулся, и Дзепш забеспокоился: не случилась ли с ним беда? А может, Шепако решил остаться на какое-то время в том ауле?
- Нет,- сказал Хагур,- Ахмед человек твердый и верный. Раз уж он приехал к тебе в гости, то и будет твоим гостем, не беспокойся. А далеко этот аул, куда его повезли?
- Нет, недалеко... Видно, что-то задержало Ахмеда, понадобился там кому-нибудь.
За стеной послышались шаги. Открылась дверь - и в кунацкую вошел Калар:
- Да будет добрым ваш вечер! Я забежал на минутку. Хочу поприветствовать твоего гостя, Дзепш.- И, сложив руки на груди, угодливо склонился.
- Садись, раз пришел,- пригласил Дзепш, пододвигая Калару стул.- Спасибо, что уважил Мосго гостя.
Калар присел на краешек стула, как-то сгорбился, потирая руки, странно ухмыляясь.
- Валлахи, я побеспокоил вас, уж вы не сердитесь на меня... А пришел я... Хотелось сказать несколько слов Хагуру: сегодня ты, дорогой гость, защитил несчастного тфокотля, с которым так жестоко поступил Ардан. От имени всех тфокот-лей Тезечхабля хочу поблагодарить тебя, мужественный и с праведливый Хагур. Вох-вох, как ты облегчил мне душу! Уорк Ардан дрожит от страха, думаю, теперь он не посмеет обижать нас. Если бы у нас не было таких защитников, как ты, горе
бы нам, горе горькое, уорки стали бы запрягать нас в телеги вместо волов. Сказать спасибо тебе, Хагур,- только за этим я и пришел.
- Послушай, Калар, я не совсем понимаю тебя...- глядя на тщедушного тфокотля, сказал Хагур.
- А чего тут не понимать, счастливый гость? - и глазки у Калара беспокойно забегали.- Мы считаем тебя своим защитником и благодарны тебе...
- Ведь на речке ты говорил совсем другое, хвастался, что связал несчастного тфокотля,- укоризненно покачивая головой, заметил Хагур.
- Забудь, забудь мои глупые и постыдные слова, дорогой гость, прошу тебя. Я не связывал, э только держал несчастного - уорк приказал. Он замахивался на меня плеткой, даже раз ударил. И молоком этого беднягу я не обливал, только принес молоко и мед, только принес, но не обливал... Я должен сказать тебе, что покойный отец Дзепша был моим добрым другом. Мы с ним очень дружили. Пусть ему на том свете будет сладко, пусть будет милостив к нему аллах. Я ничего не сделал дурного, счастливый тхаматэ, а те глупые слова на речке - считай, что их не было. Беру аллаха в свидетели, счастливый тхаматэ...
Дзепш с трудом сдерживал себя. Ему хотелось выбросить этого слизняка из кунацкой, но если в твоей кунацкой гость, ты не должен его оскорблять, если не хочешь опозориться на весь аул. И неизвестно, чем бы все это кончилось, но в кунацкую вошел Ахмед Шепако с двумя тфокотлями из соседнего аула.
- Да будет добрым ваш вечер! - приветствовал всех Ахмед. А потом, глядя с улыбкой на Хагура, сказал: - А ну-ка, признавайся, мой друг, ты гостить приехал в Темиргойю или воевать? О твоем поступке уже говорят не только здесь, но и в соседнем ауле.
IV
Увидев чабана, бежавшего с ярлыгой на плече, Шепако попридержал коня:
- У этого человека какое-то дело к нам.
- Это чабан уорка Ардана. Мне кажется, его-то ты и освободил от пытки,- сказал Дзепш.- Верно, он самый.
Тем временем чабан подбежал к всадникам:
- Счастливой вам дороги, счастливые тхаматэ!
- Спасибо, мой младший брат,- ответил Шепако. Чабан был высок ростом, строен и крепок. Лицо загорелое,
обветренное, будто иссеченное дождями. В нем чувствовалась сила, а в глазах - ум. Штаны старенькие, заплата на заплате, рубаха ветхая, исхлестанная ветрами, выжженная солнцем. Пестрым куском какой-то ткани была заплатана и войлочная шапка. Она с трудом держалась на его крупной голове. Кожаные чувяки покоробились, словно были сделаны из коры старого дерева. А вот добротно выструганная ярлыга выглядела как оружие.
- Я с позавчерашнего дня пасу здесь у дороги овец,- сказал чабан,- поджидаю вас... Кто-то из вас, счастливые тха-матэ, выручил меня из беды. Он мой защитник. Я хотел бы знать имя этого человека, чтобы благодарить аллаха за него, молиться, просить ему счастья.
- Хагур его имя,- ответил Ахмед.- Он из Шапсугии, один из тфокотлей Бастука.
- Спасибо, старший брат, никогда не забуду того, что ты сделал для меня. Помнить буду твою доброту и мужество и рассказывать о них всем. Это единственное, что могу сделать для тебя.
- А тебя как зовут, младший брат?
- Валлахи, счастливый тхаматэ! Не знаю даже, как и ответить,- чабан озадаченно почесал затылок, потоптался: - Не помню, чтобы у меня было имя. Уорк Ардан зовет "Эй!.." И другие так же. Если можете считать это именем, значит, так и зовите.
От слов чабана сердце Ахмеда больно сжалось, хоть ничего нового он не услышал. Куда ни поедешь, в каждом уголке земли адыгской встретишь вот таких безымянных тфокотлей. Живут они без роду и племени, проданные в работники за кусок сукна или мешок пшеницы. Живут, радуясь солнцу, боясь темной ночи, ожидая лета и страшась зимы.
"Мы едем сейчас на скачки в Канхабль, будем там веселиться, вместо того чтобы думать, как помочь нашим погибающим братьям",- с горечью подумал Ахмед и сказал:
- Младший брат, тфокотль не называет тфокотля "Эй!".- Тут он спешился, застыдился, что разговаривал, сидя на коне, глядя сверху вниз: - Мы не можем эту кличку считать именем. Скажи, как звала тебя мать?
Вслед за Ахмедом спешились и его спутники.
- Родом я не из этого аула. Не помню ни отца, ни матери. Я слышал, меня вроде бы из Махоша продали сюда Ардану. Но что это за Махош? Только и помню: таких ровных да просторных, как здесь, лугов там не было. Думаю, родился я в горах. Иногда целыми днями смотрю в ту сторону, и, если
горы бывают видны, тучи их не закрывают, так легко становится на душе... А на равнине тоскую. Во сне плачу, потому что снится: иду и никак не могу дойти до тех далеких красивых снежных гор.
- Если судить по твоим словам, тебя привезли с махош-ской стороны. Знаю я эту землю,- сказал Ахмед.
"По сравнению с этим парнем,- подумал Хагур,- я счастливый человек. Я знаю, на каком кладбище лежит мой отец, знаю, в каком ауле родился. Знаю и того, кому должен отомстить за свое несчастье. Никто еще не выкручивал мне рук, не обливал всякой дрянью. Какое несчастное и забитое существо этот чабан! Князья и уорки сделали его таким, а мы все виноваты, что позволяем так унижать своих братьев".
- Смотрю я на тебя, Махош,- сказал Хагур, не заметив, что назвал его Махошем,- вон ты какой богатырь! Но почему же ты терпишь такие унижения, почему позволяешь уорку издеваться над собой?
- Если бы Ардан был один, я растер бы его в порошок и развеял по ветру, но у него столько двуногих сторожевых собак, на всех у меня не хватит силы. Но рано или поздно я отомщу ему. Отомщу им всем! Еще раз благодарю тебя, старший брат. Не обижайся, что задержал вас в дороге. Счастливого вам пути!
- Не падай духом, Махош! - ободряюще улыбнулся Ахмед.- Ты силен, как барс, и крепок, как кремень. Кто тебя хватает за руку, того хватай за горло. Так поступаем мы, шап-сугские тфокотли. Ты знаешь темиргойца Дзепша?
- Как не знать! Это тфокотль из нашего аула. Хороший парень! И отца его знавал!..
- А коли знаешь, Махош, держись к нему поближе. Он из тех, кто не оставляет товарища в беде.
Крепостной парень, получивший теперь имя Махош, долго стоял у обочины, опершись на ярлыгу, и все глядел всадникам вслед. Он прожил двадцать один год, но не помнил, чтобы хоть раз люди с ним разговаривали как с равным, уважительно. Ведь они даже спешились, чтобы поговорить с ним! Ему показалось, будто их сила, их уверенность стали передаваться ему. Он почувствовал, что в душе его словно загорелся огонек. Он был еще робким, слабым, но он уже вспыхнул. И небо стало для него яснее, трава мягче и гуще, а далекие горы призывнее, ближе.
"Теперь я Махош! - с гордостью подумал он.- У меня есть имя. Спасибо добрым людям!.. А какое красивое имя - Ма-хош! Теперь я уоркам не позволю обращаться ко мне, как
раньше, не буду откликаться, оглядываться... Ну попадешься теперь мне где-нибудь в лесу, паршивый Калар!.." И он вдруг запел о махошских горах, о солнце.
Подул ветерок, разгоняя духоту. Пробежал, будто на цыпочках, по зеленой траве, поиграл шерстью на спинах овец и кинулся, шумя, к реке.
Перестал петь Махош. Он сказал, что знает Дзепша и отца его, но сказал неправду. Он только слышал о нем. Говорили, что злые люди убили его отца, а самого связали и увезли куда-то. "Теперь он на свободе, значит, ушел из неволи. Выходит, сильный и мужественный человек. А иначе с ним не водились бы такие уважаемые люди, как эти всадники. Я не буду его сторониться, лишь бы он меня не сторонился".
А путники тем временем ехали своей дорогой. Дзепш думал о Махоше: "Крепкий парень. И честный. Если бы не был честным, стал бы прихлебателем у Ар дана, сам крутил бы руки другим да сек плетью. При его-то силе! Но вот не стал сторожевой собакой уорка, не позарился на жирный кусок, который хозяин бросает за верную службу. Видно, правду отец говорил: "Пока сам не хлебнешь горя, не видишь горя других; пока самого не унизят, не поймешь боли и стыда униженного". Надо бы с ним подружиться..."
- Если хочешь иметь верного друга, Дзепш, не теряй из виду Махоша,- словно угадав мысли Дзепша, сказал Ха-гур.- Не выбирай себе друзей из довольных, сытых и удачливых. У них черствое сердце.
- Почему же,- возразил Ахмед,- если человек доволен жизнью, радуется солнцу на небе, если счастлив своими друзьями и если удачей обязан своему мужеству, почему он не может стать хорошим и верным другом? А ведь сейчас допустили ошибку... Знаете какую? Кто из вас догадается? - Дзепш и Хагур, похоже, не догадывались.- Э-э, друзья мои,- продолжал Ахмед,- если мы дали парню имя, то что обязаны сделать по нашим обычаям?..
- Валлахи! - воскликнул Хагур.- Мы должны были подарить ему рубаху. Но с рубахой он еще может подождать, а штаны совсем никуда не годятся. Где бы достать?
- Не знаешь? Вот чудак! Взвали на коня Ардана да отвези его на побережье, там за него дадут отрез хорошего заморского сукна.
- Если кроме отреза еще и золотом доплатят, все равно не стану пачкать свою совесть,- ответил Хагур.
- Ну раз ты не хочешь продать Ардана,- пошутил, а потом погрустнел Ахмед,- тогда мы действительно не смо-
жем подарить Махошу штаны. Лишних у нас с тобой нет, карманы пусты, купить не на что. А подарить надо, иначе мы нарушим добрый обычай, как же быть?
- И я об этом думаю,- ответил Хагур,- но ничего пока придумать не могу. Вот незадача!
- Если во всей Темиргойе для хорошего парня не найдется штанов,- сказал серьезно Дзепш,- то чего тогда стоит наша земля, чего стоим все мы!.. Я продам своего коня и куплю Махошу рубаху и штаны. Пусть все знают, что этот парень не одинок.
- Молодец, Дзепш! Я знал, что ты хороший человек, верный товарищ. Но и нас не считай плохими,- ведь обычай этот не только темиргойский, он у всех адыгов есть, а мы разве не адыги? Мы сообща дали ему имя и сообща должны добыть Махошу и рубаху и штаны...
У околицы аула Канхабль было много народу. Уже соревновались в джигитовке всадники. Играли в старинную игру шозех: всадники собирались группой и потом гнались за тем, у кого был кусок кожи. Тот, кто отнимет кожу, тот и победитель.
Шум! Гам! Свалка!
И хохот: кто-то оказался неловким и свалился с коня, кто-то хватал вместо кожи воздух, а кто-то, не зная, у кого сейчас кожа, метался как угорелый.
Дзепшу тоже захотелось попытать счастья. Он вопросительно взглянул на Ахмеда, тот кивком согласился: мол, попробуй, но не посрами нас. Дзепш кинулся в гущу. Ему повезло: как-то вдруг, с лету он выхватил кожу и помчался прочь. Его кинулись догонять - с гиком, со свистом! Дзепш уже далеко оторвался от погони, но допустил оплошность - выронил кожу. Ее, конечно, тут же подхватил другой всадник и помчался к лесу. Догнать его было невозможно. Пока Дзепш сообразил и развернул коня, счастливец был уже далеко...
Понурив голову, Дзепш подъехал к друзьям. В это время к гостям приблизился местный тфокотль.
- Молодец, парень,- сказ'ал он хмурому Дзепшу,- ловко ухватил кожу, увел прямо из-под носа самых лучших наших наездников, но потом... Тут уж дело случая, а ловкость ты свою показал. Ну что ж, приглашаю вас посмотреть борьбу.
Тфокотль провел гостей через толпу в круг, где стояли два дюжих человека. Началась борьба. Борцы долго ходили один вокруг другого, выбирая удобный момент. На вид оба были сильны одинаково. Но один, со свежевыбритой головой, показался поухватистее. Он-то, по мнению Хагура, и должен был
победить. Так оно и случилось: борцы сцепились, подобрались друг к другу поближе, и в какой-то неуловимый момент парень, понравившийся Хагуру, бросил соперника на траву.
Та же участь постигла следующего, который вышел навстречу победителю, поигрывая мускулами, показывая свою силу. Пока он красовался, ухватистый незаметно, хитро подобрался к нему и тоже ловко бросил его на траву.
Хохот раздался такой, что побежденному ничего не оставалось, как поскорее скрыться в толпе, которая перед ним расступилась.
- Люди, среди нас гости! - раздался возглас.- Пусть кто-нибудь из них померится силой и ловкостью с нашим богатырем!
- Они что, пригласили нас сюда в гости или бороться? - весело спросил Хагура Ахмед.
- Если хозяева просят, можем и побороться. За нами дело не станет,- ответил Хагур и вышел на середину круга, встреченный одобрительными возгласами толпы.
Борцы схватились и, остерегаясь друг друга, долго топтались по траве. Хагур, внимательно наблюдавший за приемами бритоголового, заметил, что он уложил своих соперников с помощью подножки. "Я-то не попадусь на этот крючок, а тебя на него поймаю". А бритоголовый, исподлобья глядя на Хагура черными горячими глазами, делал разные обманные движения, ловчился дать подножку. Хагур сделал вид, будто не замечает хитрости противника, но, как только бритоголовый выставил левую ногу, чтобы прибегнуть к приему, Хагур схватил его за правую и рывком бросил на землю...
Не обиделся бритоголовый, а дружески обнял гостя: дескать, молодец, гость, ты оказался достойным противником.
А в толпе разгорались страсти: уже кто-то кого-то подталкивал в круг, подбадривая, подзадоривал:
- Вот это парень, как он нашего!..
- Неужели у нас не найдется посильнее его? !
- Выходи, Исмаил, покажи-ка ему!.. Неторопливый, медвежеватый Исмаил поплевал на руки
и грозно направился к Хагуру, но в это время со стороны уор-ков раздался голос:
- Дайте-ка мне помериться силой с шапсугом!
- Верно, пусть два гостя поборются!
- Уорк хочет бороться с шапсугским тфокотлем! На середину вышел Ардан.
Дважды видел Хагур этого человека - тогда во дворе и в мечети, но только теперь по-настоящему разглядел его и понял,
что справиться с ним будет очень непросто. И не только потому, что громаден ростом и могуч Ардан, но и потому, что решил свести счеты с Хагуром и кипел от ненависти к нему. "Что ж, выходи, посмотрим, кто кого. Только не бахвалься, не пугай меня своим свирепым видом, я и пострашнее зверей видал".
- О люди! - воскликнул Шепако, выходя на середину.- Хагур - мой друг, и поэтому я ставлю такое условие: если он одолеет Ардана, тот оденет с ног до головы своего крепостного чабана. Ты согласен с моим условием, Ардан?
- Охотно принимаю твое условие, приехавший из Шап-сугии... Люди, я буду бороться с гостем из Шапсугии, но, если я его поборю, он три дня будет пасти моих овец!
- Да будет так! - твердо сказал Хагур и шагнул навстречу Ардану, и они сцепились, казалось, намертво...

V
С той самой минуты, когда они распрощались с Дзспшем, Хагуру хотелось поскорее попасть в Шапсугию - он соскучился по своему аулу, а главное, у него было там дело, из-за которого он так стремился вернуться. Но когда находишься в походе, нельзя показывать нетерпения, надо подчиняться порядку. И Хагур крепился, старался, чтобы Шепако не заметил его нетерпения.
И все-таки ему было нелегко. Особенно долгим и нудным показался путь по Бжедугии, по ее болотистым землям, по густым лесам с колючими тернами и шиповником, с зарослями ядовитого борщевника. После дождей в горах Пшиш вышла из берегов, и переправиться через нее было довольно трудно.
Но вот наконец, миновав стрежень реки, кони ступили на твердую землю и вышли на берег. Смыв с себя пыль темиргой-ских степей и сбросив усталость, они весело заржали, зафыркали. И всадники, освежившись в прохладной воде, приободрились. Ахмед стал даже что-то напевать.
Солнце сопровождало их, поглядывая с вышины. Вот оно стало клониться к вечеру, собираясь на покой.
На косогоре двое всадников пасли стадо коров. Увидели пастухи незнакомых людей и торопливо погнали скот в лес.
- Вот чудаки, наверно, приняли нас за грабителей! А чего бояться? Их двое и нас двое, тут еще неясно, кто кого,- с насмешкой сказал Хагур.
- Не стоит их осуждать,- ответил своему другу Ахмед,- это чеченайцы. Они живут между трех огней. Справа - абад-зехи, слева - темиргойцы, а за тем холмом - Химишеевцы,
вот они и привыкли опасаться любого, кто появится перед ними. Каждый по разу обидит, и то вон сколько обид будет, а если по два?.. Ты заметил, не только пастухи, но и скотина привыкла к осторожности. Вон как коровы удирали в лес... Я сказал о темиргойцах, абадзехах, химишеевцах, но, конечно, не тфокотли разбойничают, а такие, как Мамруко, Макай, Ардан. Эти мерзавцы обижают чеченайцев, а дурная слава идет о всех темиргойцах, о всех абадзехах... Я побывал в разных странах и видел, как там живет народ: одни законы для всех, одна власть, а у нас - сколько племен, столько и законов, столько и властей. А властителям выгодно, когда племена ссорятся между собой, дерутся, хвастаются друг перед другом - в этой мутной воде богачам легко ловить рыбу. Неужели мы с тобой, Хагур, не дождемся того времени, когда вся адыгская земля станет единым государством? Возьми хотя бы Крым. Не бог весть какая большая земля, но одно ханство один правитель, законы, порядки одни для всех. Хану подчиняются нуреддин, калга, орбей и три сираскира. Правитель посылает своих послов в другие государства. А мы... Враг посильнее запросто обидеть может при такой раздробленности. Живем будто птичка на вершине дерева - когда хотим, взлетаем и летим, куда ветер пошлет. Хотим - поем, хотим - плачем, но никогда и никому до нас дела нет. Был бы у нас один правитель - может, Ардан и не чинил бы такого произвола, побаивался верховной власти, верховных законов... Даже у стада один хозяин - пастух. Он заботится, чтобы стадо было накормлено, напоено, чтобы не разбредалось. Может, я что-то не так говорю, но нет у нас должного порядка...
Хагур внимательно слушал Ахмеда, размышлял над его словами, а потом спросил:
- А скажи, какие порядки в Кабарде?
- Гм, в Кабарде... Разве там не адыги живут? Их князья тоже постоянно грызутся, каждому хочется быть самым сильным... Князья дерутся, а больше всего от их стычек достается тфокотлям. Говорят: "Ударь своего быка по рогам - ив лесу у оленя рога задрожат от боли". Но вот что я заметил: в Кабарде не очень-то считаются с Крымом, да и на Турцию не обращают особого внимания. С тех пор как русский царь стал их зятем, они больше надеются на Урыссию. Стали торговать с ней, советоваться по разным делам...
- Ты говоришь, царь Урыссии - зять кабардинцев? Вот уж не знал! - удивился Хагур.
- Был зятем...
- А теперь что, царь разошелся с кабардинкой, прогнал ее?
- Не сегодня это случилось. Говорят, двести лет назад великий князь Иуан был женат на Мерем, дочери кабардинского князя Темруко... Да ты что, и в самом деле не знаешь этой истории? -теперь уже удивился Ахмед.
- Откуда мне знать такое, если я на мир смотрю через дырки плетня Шеретлуковых. Да и то не каждый день. Случается, так закружишься, что некогда оглядеться вокруг. Крутишься, крутишься по двору, а дальше носа ничего не видишь. Спасибо тебе, Ахмед, что взял меня в Темиргойю! Сколько я повидал разного и с добрыми людьми познакомился. Как будто расправил плечи. Честное слово!
- И Ардана заставил поклониться! Ах, как ты красиво его положил!.. Валлахи, Хагур! Очень переволновался я в тот день. А ну если бы ты его не поборол? У-у, какой позор, хоть провались в черную пропасть.
- Когда мы схватились с Арданом,- рассмеялся Хагур,- я тоже об этом подумал. И силен же он! Два раза казалось: конец мне, еще чуть-чуть - и конец. Потом сообразил: он берет силой, а бороться не умеет. Тогда я и воспрянул духом. Применил самый простой прием и - раз его на землю! Заставил его поваляться в ногах. Будет он, собачий сын, помнить это. А разозлился, как он разозлился! Позеленел, как трава!
- А я почему-то не заметил, чтобы ты его боялся. Мне даже смешно было, когда огромный Ардан нависал над тобой, а ты был ему чем-то вроде подпорки, которая поддерживает виноградный куст. Все тфокотли стояли за тебя, уж как им хотелось, чтобы ты поборол ненавистного им уорка. А как они смеялись, кричали, поздравляли тебя! Да ради одного этого стоило ехать в Темиргойю. А сколько будет разговоров о твоем мужестве! И не беспокойся: не только в Темиргойе, а по всей адыгской земле заговорят. И знаешь, многие теперь подумают: "Стоит ли связываться с Дзепшем, если у него есть такой друг?" Ты ведь не один раз, а дважды поставил Ардана на колени. Первый раз у него же во дворе. Но главное - мы оседлали необъезженную лошадь, сделали доброе дело для нашего Махоша.
Слушая Шепако, Хагур подумал: "Заслуживаю ли я этой похвалы? Спасибо Тхахоху - это он научил меня хитрым приемам: делать быстрые подножки, заламывать назад руки противника и ловко бросать его на землю, даже если он намного тяжелее тебя. Глаз - дурак, может обмануть; тот,
кто выпячивает грудь и похваляется силой, не боец, а хвастун. А сам-то Тхахох - худой, небольшого роста, вроде бы тщедушный, но если в кого вцепится -o конец. Ловкий, гибкий - не ухватишься за него, выскальзывает из рук, будто форель. Как ему хотелось поехать вместе с нами, как он тоскует, когда один остается. И все думает об Акозе... Как живется-может-ся ей, несчастной?.."
Кони шли неторопливо и спокойно. Стало немного прохладней.
- Послушай, Ахмед, а ведь Ардан умеет держать свое слово - Махоша одел, как князька.
- Не обманывайся на его счет. Просто ему было выгодно на виду у всех казаться честным. Он и из этого извлечет прибыль и внакладе не останется.
- Как жаль, что мы коня не добыли для Махоша! Надо было такое условие поставить Ардану,- сокрушался Хагур,- ездил бы теперь парень на собственном скакуне.
- Ты, я вижу, не прочь и всю Темиргойю заполучить. Не будь жадным, а то и последнее потеряешь. Если бы речь шла о коне, то охотников побороться нашлось бы великое множество, попался бы парень половчее и посильнее и хлопнул бы тебя о землю. А зачем тебе пасти три дня овец Ардана? Мой совет: не бросайся в омут, не будь завистливым и загребущим, а то останешься без друзей.
Смутился Хагур:
- Просто мне хотелось, чтобы у Махоша был конь. Уж очень он славный парень, или, может, я ошибаюсь?
- Нет! Не ошибаешься, мне он тоже понравился. Я вот о чем думаю: не отберет ли Ардан у Махоша одежду? От него всего можно ждать: даст парню немного поносить, а потом отнимет.
- Валлахи, пусть только попробует, я с него шкуру сдеру!
- Ни одному из уорков нельзя верить...
От всего можно устать, даже от дружеских разговоров, и всадники замолчали. Они спустились к быстрой и звонкой речке Пчаш. Напились ее холодной чистой воды. Переправляясь через нее, прямо на ходу, рукой зачерпнули воды, ополоснули лица, поднялись на крутой берег, долго ехали молча. Наконец Ахмед сказал:
- Что же ты замолчал, Хагур? Уж не устал ли?
- Да вот думаю о царе Урыссии, который был нашим зятем... Великий царь великой земли... а все же оказался непутевым: сам-то один правил, значит, понимал, что к чему. Так почему же для адыгов не подобрал сильного царя, не сделал
нашу землю сильным, как это ты сказал, государством? А так мы кто в лес, кто по дрова...
- Царь Иуан, может, и хотел, да наши князья и родовитые воспротивились.
- А он бы их силой!
- Чудак! Для большого дела одной силы недостаточно. Смотришь, стоит большое крепкое дерево, а толкнешь его - оно и рассыпалось в прах: черви его изнутри съели. Не дурак был царь Иуан... И еще скажи: в одном улье могут жить две матки?
- Нет.
- То-то и оно. Зачем же царю в своем царстве еще иметь царя? Чего доброго, наш царь, если б он у нас появился, потом воспротивился бы и самому Иуану. А так он расправлялся с князьями поодиночке. Ему тоже выгодно, если князья ссорятся между собой. Каждый ищет у него защиты, каждый заискивает перед ним. Вот какие дела. Если мы сами не объединимся, никто из наших единокровных племен не сделает сильного государства... Э-э, хватит об этом. Накинь-ка лучше лестницу на дорогу.
- Валлахи, не знаю, что тебе и рассказать. Давай загадывать загадки?
- Это Бечкан любит загадки. У него их как песку на берегу моря... Ладно, давай загадки.
- Тебе начинать, счастливый тхаматэ.
- Я как старший разрешаю тебе начать. Давай.
- Хорошо... Волк, которого никто не съест...
- Скажу: огонь.
- Еще одну слушай: три чуда, которые невозможно сделать...
- В небо не закинешь лестницу и не поднимешься по ней. Раз. В решете воду не носят. Два. Масло не жарят на вилке - три.
- Теперь твоя очередь загадывать, счастливый тхаматэ.
- Слушай,- сказал Ахмед.- Ходит вместе с тобой, садится, когда ты садишься, встает вместе с тобой, а позовешь - не слышит и не откликается.
- Тень.
- Правильно. А это что такое: хороший нюх, но не собака, хорошие крылья, но не орел...
Задумался Хагур, наморщил лоб:
- Валлахи, не могу додуматься.
- Тогда отдай мне весь Крым - это мой выигрыш. Ну,
так и не догадался? Ведь совсем просто - пчела! И еще одну загадаю. На дне клад, а сверху золотые узоры...
- Е-во-вой! Какая хорошая загадка! Но где сейчас найдешь лилепс с куском мяса на дне?
- Теперь я вижу, ты проголодался! Хорошо бы к вечеру оказаться в какой-нибудь бжедугской кунацкой и поесть там как следует, но думаю, еще лучше - переночевать под звездным небом. И нам спокойнее, и кони побродят на лугу. Поедим вяленого мяса. Обойдемся сегодня без лилепса.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
I
- Эй, Хагур, подожди-ка,- окликнул тфокотль Арсей Хагура, шагавшего вдоль берега речки Иль.- Валлахи! Как хорошо, что я тебя встретил, а то пришлось бы бежать к тебе домой.
- Что стряслось? - забеспокоился Хагур, видя, как спешит к нему Арсей.
- Ничего особенного не случилось. Просто старшие послали меня сказать, чтобы ты в обеденную пору ехал к старому дубу. Там сегодня будут давать клятву верности.
- Видно, понравилась людям наша клятва, если они и в этом году хотят поклясться.
- Дело не в том, что клятва понравилась... В прошлом году мы поклялись, и, знаешь, честное слово, легче жилось, будто с тобой все время кто-то рядом, и, значит, ты не одинок. Душе легче - не впотьмах идешь, не соринка, которую ветер несет по дороге. Ты вместе со всеми.
Приятно было слушать Хагуру эти слова. Оказывается, зернышко, посеянное в прошлом году, проросло.
- Передай старшим: обязательно приду. А Тхахоху говорили?..
- Я говорил ему, но, если ты его встретишь, тоже скажи. Он обрадуется твоему приглашению. Я бы и сам еще раз сходил к нему, да противно видеть рожи Шеретлуковых, видеть, как они кривятся, когда во двор входит тфокотль. Али-Султан стал еще хуже отца - бросается на всех, как цепная собака. Недавно отстегал кнутом одного тфокотля.
- Я слышал. Нет у Али-Султана ни стыда ни совести. И как ему не скучно жить с такой злобой! Я не помню, чтобы он когда-нибудь улыбался. Хмурится, хмурится все время и на людях зло срывает. Не знаю, чем это кончится. Думаю, ему же
самому будет хуже. Злоба как камень: ударь им об стенку, он отскочит - и в тебя. Ну, иди, мне тоже надо торопиться. Погоню лошадей. Шеретлуковы едут сегодня к Хаджемуко-вым.
Хорошо, что Дарихат и Али-Султан уезжают в Бжеду-гию,- в доме без них спокойнее, но они берут с собой Акозу, а это Хагуру не нравилось, скучать он будет по ней. Когда Акоза дома, даже если он ее и не видит, все равно хорошо на душе, а если она уезжает куда-нибудь, он тревожится, все ему чудится беда: мало ли что может случиться с девушкой в дороге или в чужом краю.
Когда вершина Пепау порозовела от восходящего солнца, все уже было готово к отъезду - ждали только хозяев. Дарихат шумела, покрикивала на Акозу, потом в доме стихло, будто вымерли все.
Осеннее утро было погожим и ласковым. Двое джигитов уже сидели в седлах, сдерживая скакунов, которым не терпелось тронуться в путь.
Хагур томился ожиданием. Когда в доме наступила тишина, он подумал: может, у Дарихат хоть сегодня, в такое утро, будет получше настроение и она перестанет кричать на Акозу.
Дарихат шумно вышла из комнаты, но не злая, а веселая, даже добрая, спокойно сказала Акозе:
- Отнеси мои платья в телегу. Пора нам трогаться, пока еще прохладно... Послушай, Наго, а не сесть ли нам с тобой вместе, в одну телегу, а?
Наго застыл в недоумении, оглянулся, испытывая неловкость, на Али-Султана. И Акоза удивленно отвернулась, чтобы Дарихат не увидела ее усмешки.
"И что это придумала старая ведьма? - заволновался Хагур.- Не решила ли она и меня с собой взять? Вот было бы здорово!"
- Валлахи, дочь Наурзовых, не знаю, что это ты затеяла. Конечно, можно сесть и вдвоем...
- А что? Это будет приятно. А коня твоего пусть ведут в поводу. Дорога длинная, хоть поговорим с тобой немного.- И она села в телегу, удобно устроилась и стала ждать мужа.
- Валлахи, не знаю, дочь Наурзовых, что скажут люди, если я не верхом поеду, а в телеге с тобой. Нехорошо это.
Дарихат вспылила:
- Чтоб вам провалиться! И это мужчины! Всего боятся! Вечно им кажется, что не своя, так чужая собака обязательно должна их укусить... Ладно, езжай верхом, а когда выедем из аула, пересядешь ко мне.
Наго успокоился, распрямился, словно с него мешок тяжелый свалился. Лихо вскочил в седло и дал знак трогатся. Двинулись повозки, за ними верховые тфокотли, и, когда они скрылись из виду, отец и сын пустились им вдогонку.
Хозяева уехали, во дворе воцарилась облегчающая душу тишина. Кухарки позвали Хагура на кухню и накормили его добрым господским завтраком, благо теперь своя рука владыка, некого бояться.
Он ел и ждал Акозу, а она все не приходила: то ли Да-рихат запретила ей выходить из своей комнаты, то ли еще что-нибудь? Ждал-ждал, но так и не дождался. Пришлось доесть уже совсем остывший завтрак и уйти.
- Обедать придешь или привезти в поле? - спросила его кухарка.
- Могу и прийти, но лучше, если привезете, чтобы не отрываться от работы...
- Хорошо,- согласилась кухарка,- пришлем к вам Акозу. Пусть девочка хоть немного развеется, а то сидит целыми днями взаперти.
Нелегко было Хагуру дождаться обеда. Он шел за волами и все посматривал на солнце: скоро ли оно взберется наверх, скоро ли достигнет обеденной поры. "Не солнце, а ленивый вол, еле-еле тащится!" - сетовал он. А потом увлекся работой. Жирная земля ложилась ровными черными бороздами.
Хорошо пахать землю, хорошо смотреть в синее небо и на белые вершины гор. И пусть половину урожая потом заберут Шеретлуковы (чтоб им подавиться!), пусть ночью ноет спина и болят руки, немеют натруженные ноги - пусть! СаМос главное - это радость, которая наполняет тебя во время работы, когда чувствуешь себя сыном земли, а ее - доброй матерью, когда ты будто со всем белым светом воедино. И уже не чувствуешь себя одиноким. Наоборот. Ты - это и есть белый свет, он - это ты, твое сердце, твои глаза, твои руки, твои песни и даже слезы. Земля ложится ровными, красивыми пластами, и ты живешь, и птицы поют, и травы благоухают.
Хагур смотрел на пахарей, и ему казалось: они испытывают то же саМос, что и он. Тхахох, небольшой ростом, худощавый, за плугом выглядел сильным, красивым. "Эх, Тхахох, если бы ты знал, кто сегодня придет к нам в поле, кто будет кормить нас с тобой обедом!"
Пахал и пахал Хагур, забылся в работе и не заметил, как привезли обед, как расположились тфокотли на траве под старым дубом, и лишь когда позвали его, опомнился, распрямил усталые плечи и весело засмеялся: "Хорошо-то как,
люди!" Но подошел он к дубу и не нашел Акозы, вместо нее привезла еду пожилая кухарка. Горячий был лилепс или холодный, соленый или несоленый - он не понял. И лепешки были какие-то безвкусные.
Пахари пообедали и прилегли в тени отдохнуть. Кто закурил трубку, кто самокрутку, а некурящие сидели в сторонке.
Заговорил старший из тфокотлей:
- Мы решили сегодня дать совместную клятву верности. Раз мы веруем в бога, то должны быть верны и друг другу, только тогда и сможем спокойно и достойно жить. А вас, Ха-гур и Тхахох, мы пригласили потому, что вы и в прошлом году давали такую клятву. Нам кажется, что клятва помогала вам. Научите нас этой клятве, расскажите, как она помогала вам.
- Спасибо тебе, тхаматэ, спасибо вам всем! - сказал Ха-гур.- Спасибо, что оказали нам такую честь. Пусть обо всем расскажет Тхахох.
- Что ж, скажу; весь аул знает, как мы помогали друг другу, соблюдая клятву. Стараемся поддержать друг друга в беде. И словом и делом. Вдовам и многосемейным помогаем чем можем: сеном, зерном, заготовить дрова. Мы старались жить как одна семья. И если бы все тфокотли поступали так же, родовитым неповадно было бы обижать нас... И еще я должен сказать: дать клятву нетрудно, а вот соблюсти ее - нелегко! И если кто-нибудь не надеется на себя, лучше не клясться, потому что нет страшнее греха, чем преступить клятву.
- Верно, Тхахох, говоришь!
- Мы собрались сюда не затем, чтобы говорить красивые, но пустые слова!
- Позор тому, кто отступится от своей клятвы! Поднялся старший и сказал:
- Если кто-нибудь робеет, пусть отойдет в сторону. В этом не будет позора. Будем считать такого не слабым, а честным.
Никто не отошел в сторону.
- Тогда встаньте все и повернитесь лицом к солнцу,- продолжал старший и, когда все встали, повернулись лицом к солнцу и благоговейно затихли, торжественно заговорил: - Все мы собрались сюда с чистыми и честными помыслами. Я прошу тебя, о Мос Солнце! Помоги нам исполнить желания, дай нам силу свою и доброту, и да будем мы, как ты, помогать всем и каждому. Аминь!
- Аминь! - повторили все, молитвенно сложив руки.
- Мы хотим жить одной дружной семьей. Помоги нам, о Мос Небо!
- Аминь!
- О Мос Солнце, о Мос Небо, о мой аллах! Пусть ваше тепло и благословение охраняют всех нас, будьте нашими защитниками и нашей опорой!..
Эти слова повторили за старшим все, и от звуков слитных голосов задрожали листья на старом дубе.
- Кто нарушит клятву, пусть провалится в ад, пусть его позор станет вечным проклятьем всему его роду!
Снова слитно прозвучали слова клятвы, ни у кого не дрогнул голос, а твердость была у каждого в глазах.

II
Прошло несколько месяцев, как Анзаур Ахеджак вернулся из Бахчисарая, где он учился править службу в мечети. Много людей побывало у него в доме с поздравлениями. Поздравляли с тем, что он изучил ислам, что живым и здоровым вернулся домой.
В мечети всего не скажешь, не расскажешь, как жил там, как познавал премудрость аллаха, поэтому каждый вечер любопытствующие провожали его домой, расспрашивая. И не только о медресе, о божьих делах, но и о том, как живут в Крыму люди, какие у них порядки. И он без устали рассказывал, иногда повторял одно и то же по нескольку раз. Его все равно слушали.
Дома Анзаур не мог налюбоваться коричневой феской, купленной в Бахчисарае у турецкого купца. Он снова и снова чистил ее, примерял и любовался перед зеркалом. Делал это украдкой, боясь, как бы не заметили: мужчина перед зеркалом, мужчина любуется своей странной шапочкой! Тфокотли никогда раньше не видели фески и тоже засматривались на нее, когда Анзаур появлялся на улице или в мечети.
Стояла осенняя страдная пора, все торопились закончить уборку кукурузы. Работали от темна до темна. И все-таки,считал Анзаур, нельзя правоверным оставаться без молитвы. Каждый день он предупреждал об этом, и все-таки на обеденный намаз сегодня пришло только с десяток стариков. Они сидели с постными лицами, дожидаясь пастыря. Анзаур поздоровался с ними, взобрался на минарет и, подражая крымским муэдзинам, приложив палец к уху, громко, напрягая свой небольшой голос, стал звать правоверных на молитву.
Прокричал призыв, выученный в Бахчисарае, сначала на восток, потом на юг, запад и север. Слушал, как эхо возвращало ему голос, и радовался - почему же он до сих пор не знал, что у него такой сильный и красивый голос. Пусть слушают аульчане, пусть видят, как возвысился он, из простых тфокот-лей стал служителем аллаха... Четыре месяца он провел в Бах-чисаре - это было его лучшее время. Жить в таком великолепном городе, учиться у таких мудрых и славных мужей! Ему, как прилежному ученику, даже разрешили несколько раз сзывать на молитву правоверных с самой главной мечети города. А Бастук? Разве можно его сравнивать с Бахчисараем! Маленькие, бедные домишки, сараи, да конюшни, да пыльные кривые улицы. Вон там базар, где торгуют одеждой и всякой другой рухлядью, а вон и еще два небольших базарчика - там можно купить пшеницу, масло, мясо... Ге! Что это за базары! Так, маленькие муравейники. А в Бахчисарае! Боже милостивый! Что там за базары! И каких только товаров не увидишь! Привозят их из Турции, Урыссии и других дальних заморских стран. Такие товары, что не знаешь, как они и называются... А что за зрелище, когда хан выезжает из своего дворца! Боже милостивый, на него смотреть больно - так горит на нем золото, так ослепительно ярки одежды, так нарядны стражники, которые с копьями и саблями сопровождают его. А кони - огонь!
Народ в почтительном страхе расступается перед ханом, иные падают на колени, склоняют до земли головы. Вот это великолепие, вот это власть! Не то что адыгские князья да родовитые! Ни встать, ни сесть не умеют достойно, ни одеться красиво, в заморские, шитые золотом одежды. Где есть при дворе такое великолепие, где народ падает на колени перед правителем, там и власть настоящая.
Даже когда выезжал на улицу казначей Крыма Абдул-Ага в сопровождении телохранителей, и то чувствовалось могущество власти.
Анзаур не только радовался воспоминаниям о своей жизни в Бахчисарае, не только удивлял аульчан невиданной феской, но и гордился: скоро год, как эффенди Шалих уехал в Каабу, а за него остался он, Анзаур, и прослыл хорошим эффенди, все в ауле кланяются ему уважительно. Хорошо он учился в медресе. Хоть и далеко не все слова понимал из корана, но говорил быстро и правильно. Учителя хвалили его, говорили, что из него может получиться хороший эффенди. И получился! Съездить бы ему в Каабу, тогда он затмил бы и самого Шалиха. Да что там Шалих! Анзаур чувствовал, что он призван
служить аллаху. И с правоверными он разговаривает лучше, уважительнее, чем Шалих.
После совершения намаза к Анзауру подошел один из стариков и попросил:
- Прочитай нам то место из корана, которое ты так хорошо читал нам позавчера.
Анзаур понял, какое место: из всего корана он знал наизусть и читал бойко, без запинок только одну суру. Она-то, видно, и понравилась старику. Другие суры он тоже мог бы прочитать, но с трудом - так зачем же срамиться, читать их запинаясь, сбиваясь. Можно читать пока одну и ту же, все равно никто ничего не понимает по-арабски. Вот вернется из Кааба Шалих и подучит Анзаура, тогда он будет читать многое наизусть, не только читать, но и разъяснять правоверным смысл священного писания. Это потом, а сейчас он раскрыл коран и, водя пальцем по строчкам, прочитал наизусть заученную еще в Бахчисарае суру.
Старики остались довольны, и это польстило Анзауру, он горделиво приподнял голову, на которой красовалась феска.
По дороге домой он вспомнил, что Наго и Али-Султан вот уже пятый день не появляются в мечети, похоже, еще не вернулись из Бжедугии. "А жаль,- подумал Анзаур,- пусть бы они послушали, как быстро и красиво я читаю коран, не то что Шалих - бормочет что-то невнятное, гнусавит. Срам один!" А как сегодня слушали старики, как набожно повторяли они непонятные, но священные слова. И руки складывали на груди, и лица оглаживали, и глаза поднимали к небу,- видимо, испытывали подлинный трепет перед аллахом. "Это хорошо,- подумал Анзаур,- что в душе людей возникает такое чувство святости и покорности. Искренне верующие не смогут делать друг другу гадости". И, конечно, заслуга в этом будет его, Анзаура Ахеджака!
И в этот раз провожали его до самого дома правоверные. На полпути Ханан остановился и сказал:
- Старшие, задержитесь на минутку, я хотел бы спросить у нашего эффенди вот о чем... Всей душой принял я мусульманскую веру. Ее аллах - мой аллах, ее слово - Мос слово, ее законы - мои законы. Однако никак не могу забыть и старых шапсугских богов. Как быть, скажи эффенди, что делать, если одновременно думаю и об аллахе, и о нашем старом боге? Ночью еще ничего, а днем, как увижу солнце, так и кланяюсь ему, молюсь. Даже в мечети, бывает, раз скажу "о мой аллах", а другой раз "о Мос Солнце". Грешно, наверно, так, а? Как ты
думаешь, эффенди, не рассердится на меня аллах, не накажет?
Анэаура, конечно, обрадовало, что к нему обращаются за советом, что спрашивают, как человека знающего, как эффенди, но такого вопроса он не ожидал и растерялся, хотя и вида не подал, напустил на себя важность - нахмурил брови, задумался, будто размышлял над некой великой истиной.
- Значит, думаешь о шапсугских богах, Ханан?.. Не знаю, как тебе и ответить. В коране об этом ничего не сказано, и в Бахчисарае эффенди Каймурза-Хаджа ничего не говорил. Но я сегодня посмотрю еще раз коран, может быть, и найду ответ. А как ты сам на это смотришь, что подсказывает твое сердце?
Ханан был озадачен, пожал плечами:
- Откуда мне знать, что говорит Мос сердце. В Мосй груди часто дуют такие ветры, бывают такие сквозняки, что не знаю, как мне с ними и справиться. Поэтому и обращаюсь к тебе, нашему эффенди.
- Э-э, ей-богу! При чем тут сквозняки? - потерял терпение Анзаур.- Что ты сам думаешь о шапсугских богах?
- О шапсугских богах? Ну, так бы сразу и сказал, а я думал, ты о сквозняках. Разве с тобой не бывает такого? Ведь ты сам недавно был таким же тфокотлем, как и я.
- Эй, не морочь мне голову, Ханан! Был тфокотль, а теперь - эффенди! На меня снизошла господня благодать! Я тебя спрашиваю, что ты сам думаешь о шапсугских богах?
- О шапсугских богах? Если хочешь, скажу: жизнь нам дали шапсугские боги, поэтому они и есть наши боги, но мусульманский бог - тоже бог. Он всемогущий, всем дающий и ни у кого не просящий, как мне его не почитать, как не бояться? Ему я тоже кланяюсь. У старых богов прошу счастья для себя и детей и у мусульманского прошу. Разве это повредит? Только нет ли в этом греха, как ты думаешь, эффенди Анзаур?
Почесал затылок Анзаур:
- Шапсугские боги - старые боги, а старый человек, сам знаешь, слабее молодого. Вот и гляди. Аллах - молодой, сильный, всемогущий, а главное - ни у кого не просящий, но всем дающий. Вот ты сам и смотри, да не прогадай. Молись ему одному, а то он и в самом деле может обидеться на тебя. Каждое дело начинай с именем аллаха на устах. Старых тоже не гневи, но потихоньку прощайся с ними.
- Как же прощаться с ними? - развел руками Ханан.
- Так, просто, как прощаешься с гостем, который уезжает от тебя. Но на всякий случай я еще посмотрю, что сказано об
этом в коране. И когда вечером молиться буду, спрошу у самого аллаха, как он посоветует.
"Э-ге,- подумал Ханан,- вон какой мудрый Анзаур, не то что Шалих. Анзаур - наш, он понимает нас, потому что сам до недавнего времени был тфокотлем".
Как был доволен собой Анзаур, каким мудрым он себе показался!
Переступив порог дома, он остановился в изумлении: его двенадцатилетний сын Натар сидел на табуретке с раскрытым кораном на коленях.
- Сын мой, прежде чем взять коран, надо хорошенько вымыть руки.
- Я совершил омовение, отец. И только после этого взял в руки коран.
С восхищением смотрел Анзаур на сына: как он вырос, в нем уже трудно узнать мальчугана, которому еще недавно сломали ногу, вытянулся! В глазах появились осмысленность и серьезность.
III
Хагур до сих пор не сказал Акозе о своей любви. И не потому, что Тхахох втайне соперничал с ним. Не потому, что боялся ее отказа или насмешек товарищей. Нельзя сказать, что у него не было удобного случая серьезно поговорить с девушкой. Да сколько угодно! Встречался-то он с нею довольно часто - в одном дворе работали. Просто он считал неприличным говорить о своих чувствах просто так, не подготовившись к свадьбе, как того требуют обычаи. Сказать Акозе о своей любви - значит жениться. Мужчина не должен бросаться словами. Ведь то, каким он покажет себя с нею, как обойдется со своей и ее любовью, останется с ними на всю жизнь, и от этого никуда не уйти. Но и это не все - он сумел бы поговорить с Акозой благопристойно, уважительно. За тем, как ведет себя парень в отношениях с девушкой, следят внимательно все, охраняя чистоту союза, добропорядочность, чтобы вовремя предостеречь от неверного шага, который может привести к беде. Такой, что потом за всю жизнь не расхлебаешь. Особенно внимательно следили за тфокотлями хозяева, они и тут хотели во что бы то ни стало проявить свою волю. Сами, как им было выгодно, выдавали замуж девушек и женили парней. Если случалось что-нибудь, не совпадающее с их расчетами, они тут же разъединяли влюбленных, могли услать куда-нибудь, а то и вовсе продать, призвав на помощь Мамруко или ему подоб-
ного. Вот этого-то боялся больше всего Хагур. Он видел, как Дарихат ненавидела Акозу за ее юность и красоту, как исходила ревностью и злостью и готова была на все, лишь бы сделать девушку несчастной.
А как хорошо зайти бы вечером к Акозе с несколькими друзьями и посидеть у нее, поговорить! Нет! Он и намеком не сказал бы ей о любви, только бы посидеть с нею, послушать ее голос, посмотреть в ее глаза. Да разве возможно такое счастье, ему, видно, на роду написаны беды и невзгоды.
Хагуру вспомнилось то время, когда он жил с Тамбиром в лесу. Что это было за счастливое время! Никто не притеснял их. Они были свободны, как ветер, как птицы, которые пели у них над головами. Вечерами они разжигали веселый костер и принимались за сказки. Как много знает их Тамбир! И одна красивее другой. Какие счастливые, добрые и честные люди живут в тех сказках. И хотя в двух шагах от костра начиналась непроницаемая, даже пугающая темнота, им было хорошо и спокойно. А проснуться вместе с птицами, вместе с безгреховной зарей, ощутить свежесть и бодрость - разве это не счастье? А главное - знать, что никто тебя не потревожит, не оскорбит своей волей и ты никому не причинишь зла. Хагур помогал Тамбиру вскапывать землю, сажать помидоры, сеять кукурузу, чтобы потом все лето смотреть, как они растут, как радуются утренней росе, дождю, солнцу. Поле, теперь это Хагур понимал хорошо, кажется совсем иным, если обрабатывать его не из-под палки, если движет тобой любовь к нему. Оно - твой друг и соратник, душа твоя, и поэтому, как ни тяжело его обрабатывать, как ни болят потом спина и мозоли на руках, ты знаешь, что все это ради друга, который живет для тебя. И бессловесным оно только кажется. Присмотрись - и увидишь радость или печаль его, прислушайся - и услышишь его, как слышишь стук своего сердца. Задумайся, стоя над наливающимися колосьями, и думам твоим не будет конца, задумайся над судьбой поля - и поймешь свою судьбу.
Твое поле.
Твоя жизнь.
Много рассказывал разных сказок Тамбир, и в каждой из них обязательно жила красивая и добрая девушка. Ее всегда звали Цицарой. Девушку преследовали злые люди. Одни хотели продать ее завистливому богачу, другие сами хотели завладеть ею, но всегда находился отважный юноша, который помогал девушке, вызволял ее из разных бед. Девушка эта - светлолицая, стройная и гибкая, как лоза лещины. Однажды Тамбир пообещал ему:
- Когда повзрослеешь, я расскажу тебе о несчастной любви одной прекрасной девушки и тфокотля.
Не успел Тамбир поведать ту историю Хагуру. На них напали уорки, прогнали из леса, загубили их поле, лишили свободы. Потом Тамбир встретил Мишку Некраса, подружился с ним, и теперь они вместе, плечо к плечу стоят против князя Шерандука...
Не спалось Хагуру. Он глянул на крошечное окошко: не рассветает ли? Нет, еще совсем темно. Тхахох спал сладко и безмятежно. Интересно, какие сны ему снятся? Проснется и расскажет. Он очень любит рассказывать сны и потом раздумывать над ними, снова переживая их, угадывая, что они сулят. И все надеется, что они предвещают добро, неожиданность, почти волшебные перемены. Сны Тхахоху заменяли сказки со счастливыми концами, с победой добра над злом, слабого над сильным. Очень добрый человек Тхахох, наверно, потому он и отошел в сторонку, боится своей любовью причинить боль Хагуру.
А что, если он, уступая то Хагуру, то еще кому-нибудь, так и останется бобылем?
Трудно ему, очень трудно: ведь из-за Акозы Тхахох не замечает других девушек. А что, если он уже никого не сможет полюбить так, как Акозу? Тогда на всю жизнь в его груди останется боль? И в этом будет повинен Хагур?
Странно и нехорошо как-то устроено на земле: ведь сколько мужчин, столько и женщин создал аллах. Но зачем же тогда он сплетает пути двух парней, зачем заставляет страдать? В чем тут промысел божий? Не понять.
Хагуру захотелось курить. Он тихонько, чтобы не разбудить друга, оделся и вышел в темноту. Через окошко казалось, что темь стоит непроглядная, однако полная луна уже краешком зацепилась за дальнюю гору и уходила, чтобы уступить место солнцу. Правда, до восхода солнца было еще далеко, и в небе ярко мерцали звезды.
Тихо в ауле, похрапывали в загоне коровы да квохтали спросонья куры.
В лунном свете поблескивало окошко Акозы... Спит девчонка, какие сны ей снятся?
Хагуру вспомнилась Темиргойя - звезды там будто мельче, стоят повыше. А здесь висят гроздьями: кажется, чуть поднимись над землей - и шапкой заденешь. И, будто подслушав его думы, одна вдруг сорвалась с небосвода и понеслась к земле.
Пронеслась, рассыпалась красноватой пылью, словно ее и
вовсе не было. Грустно стало Хагуру: говорят, что, когда падает звезда, кто-то умирает на земле.
В дом идти не хотелось, все равно теперь не уснешь, он сел под скирду, набил заново трубку, раскурил ее, задохнулся от крепкого табака, закашлялся. Даже слезы брызнули из глаз. Табак как табак, а вот, поди ж ты, такой ядовитый попался лист. Рос-то на одном поле, рядом с другими, почему же в нем столько яда? И с людьми бывает так,- на одной земле живут, одним воздухом дышат, но один добрый, покладистый, как Тхахох, а другой, как шайтан, злой. Такой Наго, такая и Дарихат.
Наго...
А не поговорить ли с ним об Акозе? Ведь сколько лет служит ему Хагур верой и правдой. А если бы они поженились с Акозой, еще лучше стали бы работать, чтобы семью прокормить, чтобы отблагодарить Шеретлуковых за добро. Говорят же, что ласковым словом и змей выманивают из нор, а Шеретлуковы все-таки люди. Надо попробовать.
"Ох, только бы не навредить этим себе и Акозе!.."
- Хагур, ты чего сидишь здесь, почему не спишь? - спросил Тхахох, подходя к скирде.
- Ты так храпел, хоть святых выноси, вот я и решил посидеть здесь. Сеном пахнет, звезды светят, и... никто не храпит. Садись и ты. Зорьку встретим.
- Э, ей-богу, наговариваешь ты на меня... Люди услышат и что подумают обо мне?
- Успокойся, я шучу.
- Мой друг, ты лучше так шути, чтобы мне было весело, а не стыдно.
- Ладно-ладно... Ну, а снилось тебе что-нибудь хорошее?
- Как не снилось! Всего насмотрелся.
- Рассказал бы.
- Расскажу, но сначала признайся, почему не спишь? Что тебя тревожит?
- Ничего, просто выспался, и захотелось покурить, зорьку утреннюю встретить. Люблю я смотреть, как день зарождается. Хочется угадать, каким он будет, что принесет? И вечером люблю провожать его. Если хорошо прошел, спасибо ему говорю, а если плохо, тоже говорю спасибо, но прошу быть подобрее.
- За что же спасибо говоришь, если был плохим? - удивился Тхахох.
- А за то, что дал мне увидеть вечер... Да садись ты, не стой надо мной. Видишь, звездочки на востоке начинают гас-
нуть? Это они от солнца прячутся, боятся жары. Видно, потому и светят ночью, что любят прохладу. Садись.
- Ишь ты какой, Хагур! Обо всем думаешь, всему радуешься. Счастливый. И хитрый. Ну скажи, что тебя беспокоит, а вдруг я помогу тебе?
- Опять ты за свое!.. Посмотри лучше на небо. Сколько звезд - и все разные. Только глупому они кажутся одинаковыми.
- Разные,- согласился Тхахох.- Вон эти две, крупные,- это звезды князей, а эти, поменьше,- уорков и родовитых. А вон те, слабенькие, наши, шапсугских тфокотлей. Ты знаешь, где твоя звезда?
Помолчал Хагур, раздул трубку так, что она ярко осветила его лицо:
- Может, и в самом деле, те крупные - звезды князей, а я каждый раз выбираю, какая мне понравится, и говорю: это моя звезда! Какую хочу, ту и беру. Никто мне здесь не указ. Звезды принадлежат всем. Когда мне худо, выбираю печальную звездочку и говорю с ней о своей печали, а весело - веселую беру для разговора. И про себя думаю, что если Ше-ретлуковы - хозяева на земле, то на небесах -o аллах, а что касается звезд, здесь я себе хозяин, в Мосй воле выбирать, которая понравится.
- У каждого человека есть своя звезда,- задумчиво сказал Тхахох, вздохнул и добавил: - И у Акозы тоже. Какая ее, ты не знаешь?
- Не знаю,- ответил Хагур, хотя он давно выбрал звезду для Акозы - голубую, переливчатую. Каждый раз, когда видел ее на небе, радовался, будто свидание с самой Акозой происходило.
На днях Анэаур говорил в мечети: "Наша вечная жизнь не на земле, а на небесах. Когда человек умирает, его бессмертная душа покидает тело и улетает на небо. И если есть настоящая радость, то она ждет человека на небесах. Ведь все саМос красивое - солнце, луна, звезды - находится там, в вышине".
"Э-э,- думал Тхахох,- хорошо тому, кто всюду ездит, многое слышит, многому учится. Побывал Анзаур в Крыму и уж вон как заговорил,- наверное, немало мудрого постиг он в Бахчисарае. А теперь сыну своему, Натару, передает что знает. Тфокотли коран видят только издалека, а Натар из рук не выпускает - конечно, тоже мудрым будет. Хагур сказал, что не знает звезды Акозы, а ведь она обязательно есть. И красивая, самая красивая... Говорят, для бедной девушки красота - беда. И верно - беда! Была бы Акоза дочерью богача, ее бы
на руках носили, княжичи соревновались бы из-за нее в силе и ловкости, каждый стремился бы стать ее женихом, а на бедную-то да беззащитную все смотрят жадными глазами, тянутся к ней грязными ручищами, и дела им нет до ее чистоты, до ее счастья. Но я не дам Акозу в обиду!.."
Прокричали третьи петухи.
Завозились коровы в загонах, чувствуя наступление утра.
Звезды на побледневшем востоке совсем угасли.
Из уползавшего мрака все отчетливее выступала крыша дома, где спала Акоза.
Шум речки Иль стал приглушеннее. Поднявшийся над водой туман словно мягкой подушкой накрывал ее звонкие струи. Пропели петухи, пролаял осипшим голосом старый соседский пес, а за ним лениво и сонно залаяли другие. Не слышно шагов дня, но его приближение чувствует каждое живое существо.
- Говорят: "Для того, кто рано встает, рождается жеребенок". Пойдем заниматься делом, а то и Шеретлуковы скоро встанут, начнут кричать, что мы бездельники... Коровы и лошади проголодались, надо накормить их.
- Если бы и в самом деле для тех, кто рано встает, рождался жеребенок, половина всех лошадей Шапсугии давно была бы уже нашей, но что-то я не вижу у тебя большой конюшни. А скотину кормить надо, пойдем, Хагур.
- Пойдем, пойдем... Однако знаешь, в пословице, которую я тебе сказал, все-таки истина есть: для нас с тобой рождаются жеребята, они и рождаются потому, что мы раньше всех встаем, кормим всех, раньше всех выходим на сенокос, на пашню. Все жеребята наши, да вот только их забирают в свое хозяйство Шеретлуковы, а мы стоим.опустив руки, и смотрим, как они это делают, будто и не руки у нас, а никуда не годные сухие ветки.
IV
- Что это случилось с тобой, Али-Султан, и с твоим отцом? Совсем отбились от рук! Что делают тфокотли, чем заняты, вам до этого никакого дела нет, будто и не хозяева здесь. Все вдвоем, все о чем-то шепчетесь, целыми днями просиживаете в комнате. Или думаете, что вы уже великие князья, что у вас полон двор байколей и уорков, которые смотрят за вашими работниками? Цыпленок решил снести яйцо, да надорвался. Помни об этом. Только богатство делает человека
сильным. А богатство надо добывать, надо заставлять мужика работать. Только так, не иначе.
- Не знаю, почему ты так говоришь, мать? Мы с отцом следим, чтобы наши тфокотли хорошо работали. И они работают. Чтобы не сидели без дела, не чесали зря языки и не думали о чем не следует, я заставил их корчевать перелесок над речкой. Пусть корчуют пни под будущее поле. Я знаю, как только они собираются вместе, так и судачат о Темиргойе, о Бжедугии, где будто бы тфокотли живут лучше. А все Хагур их баламутит! Рассказывает им разные байки про честь, про достоинство тфокотлей, болтает о свободной жизни. Мы, мол, тоже люди, рожденные по воле аллаха, мы все равны...
- Сколько я говорила отцу, чтобы он держал тфокотлей, и прежде всего Хагура, в ежовых рукавицах! Вон какой грамотный стал - все знает, везде сует свой сопливый нос. И что это он разъездился - то в Темиргойю, то в Бжедугию, то в Абадзехию? Его и за плетень дворовый нельзя выпускать!
- Отца просили отпустить Хагура, он не мог отказать...
- Как это не мог отказать? Кому? Негоднику Бечкану? o- Отца просили Бечкан и Ахмед Шепако.
- Подумаешь - Шепако! Просто отец твой... ни рыба ни мясо. И как только судьба свела меня с ним? За какую провинность?
Дарихат вдруг замолчала и спохватилась: не надо бы этого говорить сыну. С трудом взяла себя в руки, а в душе злилась. "Боже милостивый,- сетовала она,- что за мужчину ты мне послал? От горшка два вершка. Когда на коне, еще ничего, а спешится - и не разглядишь. Шапку высокую наденет, а все равно: входит в дом - в дверях не видать. Про постель уж и не говорю - ищешь, ищешь, где муж. Счастлива та женщина, у которой муж представительный, статный. Вон Казджерий - он всюду заметен, хоть на коне, хоть пеший. Рост, плечи, взгляд! Стыд-то какой, когда рядом с этим красавцем мой плюгавенький стоит. Срам, срам! Хорошо, хоть я еще такая видная, есть на что посмотреть, полюбоваться. И любуются. Шеретлуковы должны на руках меня носить, гордиться мною! Али-Султан в меня пошел. А если бы Наго женился на такой же коротышке, как сам? Вот были бы наследники у несчастных Шеретлуковых! Глупа я была, глупа. Не рассмотрела тогда, что Наго был в высоченной папахе... Сына своего буду женить сама, сама подберу невестку, чтобы и ростом и статью была как я, как все в роду Наурзовых".
Дарихат отвела душу, успокоилась немного и уже мягче сказала Али-Султану:
¦-- Кто они такие, Бечкан и Шепако? Надо было отказать, не великие князья... А где сейчас твой отец, куда запропастился?
- Еще утром уехал по делам.
- Какое там дело? Медом не корми, только дай сесть в седло. Лишь бы не быть дома. Не позавидую его несчастному коню - ни дня отдыха. Гоняют, гоняют его, а все без толку...
Али-Султан с улыбкой смотрел на мать. Он не обиделся бы на нее, если бы она и покрепче что-нибудь сказала об отце. Мать есть мать! Он никогда не смел ей ни в чем перечить, относился к ней с сыновним почтением. Знал, горяча она, но и отходчива. Пошумит на отца да тут же и забудет. Так что он не придавал особого значения ее словам. Но в последнее время она что-то уж слишком часто и слишком резко говорила об отце. А ведь это очень нехорошо! Тем более при сыне. В других семьях женщина вообще не смеет сказать худого о мужчине, а не то что о главе семьи. Вон как хорошо живут Хаджемуковы. В их доме никогда не услышишь грубых слов. А уж самого-то великого князя все домашние оберегают. Княгиня любит мужа, всегда с ним тиха, ласкова. И Алксс, хоть еще и не так много пожил в сбосй семье, уже перенял все доброе - мягок, обходителен.
Али-Султан устает от постоянного крика в доме, сам раздражается, старается меньше попадаться матери на глаза, не видеть, как она тиранит Акозу и других служанок. "Если уж ты сказал слово,- думал он,- оно должно быть крепким и твердым, а беспрестанно шуметь на тфокотлей - пользы не будет. Если не понимают слова, есть плетка. Ею надо работать молча. И тоже редко. Но метко!"
Али-Султан устал от разговора с матерью и, чтобы уйти от него, сказал:
- Ты права, мать, надо внимательнее следить за тфокот-лями. Пойду посмотрю, что они там делают, подгоню кого следует.
- Ты один не ходи к ним, сынок. Возьми с собой двух верных парней. Ты их прикармливай, будь с ними помягче, тогда они станут надежными защитниками. Один старайся никуда не ходить... Да, послушай, все хочу спросить, что это за клятву верности тфокотли давали? Хагур, я слышала, эту гадость придумал?
- Это придумали Бечкан и Шепако.
- Вот поганцы. Чтоб опухнуть им, чтоб ноги и языки у них поотнимались!
- Но заводила в нашем ауле Хагур. Это его работа.
- Как это получилось, что этот косолапый чувствует себя человеком? И вот у Хаджумара, твоего дяди, есть такой же - Бечкан. Забыл свое место и лезет в круг порядочных людей, болтает разные глупости, забивает тфокотлям головы. Чтоб ему холера в бок, чтоб горе не покидало его, чтоб ему век ни радости, ни счастья не видеть.
- Ты права, мать! Хагур возомнил себя мудрецом...
- Возомнил! А вы-то, вы, двое здоровенных мужчин, куда смотрите? - Дарихат рассвирепела, даже глаза у нее выпучились, губы затряслись.- Бедная я, беззащитная, как мне жить с вами, как ходить по своему аулу? Того и гляди, какой-нибудь грязный мужик оскорбит, унизит... Ну, уж если вы не знаете, как справиться с тфокотлями, видно, мне самой придется засучить рукава, надеть папаху! Я найду способ укротить этого смутьяна Хагура, сделаю так, что он сдохнет собачьей смертью!
Али-Султан встревожился, вернулся от двери. Надо было успокоить расходившуюся мать, иначе она такого наделает...
- Если ты поступишь как со старым псом Арсея, то на-плечешь на всех нас беду! Все сразу догадаются, чья здесь рука... Успокойся, мы с отцом сами займемся им.
- Уж не Мамруко ли вы хотите напустить на него? Этого и вовсе делать нельзя.
- Почему?
- Я весной показала ему Хагура и попросила, чтобы он продал его туркам, так знаешь, что ответил Мамруко? Он сказал: "Волк на волка зуб не точит". Твой отец тогда не понял этих слов. А скорее, просто испугался. Да, испугался, подумал, что Хагур уже и в самом деле матерый волк. А он - щенок! Боже, как опостылел мне твой трусливый отец, да простит мне всемилостивейший аллах этот великий грех!
- Валлахи! Неужели на адыгской земле не осталось настоящих мужчин? Найдутся, найдутся, можешь не беспокоиться,- воспламеняясь ненавистью, сказал Али-Султан.- Я по-кажу этому мерзавцу, кто такие Шеретлуковы!.. Успокойся, мать... Я поеду в лес, туда, к речке.
- Сын мой, заклинаю тебя именем аллаха, не связывайся с Арсеем! Все порядочные мужчины носят кинжал, а этот ходит С топором за поясом. Все в их роду - хитрые и коварные. Опа-сайся и его, сынок. И что за несчастье! Похоже, во всей адыгской земле нет столько гнусных тфокотлей, сколько в нашем Басту-ке. И еще хочу тебя просить: будь осторожен в лесу над реч-кой, там видели русалку. Напустит на тебя свое колдовство и загубит, затащит под коряги и воде.
Али-Султан засмеялся:
- Люди видели, как та русалка стирала белье и потом почему-то убежала не в речку, под корягу, а в лес.
- Куда бы ни убежала, все равно русалка, нечисть! Да убережет нас аллах от злых духов!.. Говорят, в ущелье Итау-Иташ злые духи часто собираются на шабаш. Не ходи той стороной. Прошу тебя, сын мой...
Али-Султан вышел из дома. День близился к обеду. В неярком осеннем небе куда-то торопились серые мохнатые облачка и дул с северо-востока слабый холодный ветер.
"Что могут сделать со мной тфокотли, если я один поеду посмотрю, как они корчуют пни? -¦ подумал Али-Султан, выезжая со двора.- Мать всегда преувеличивает опасность. Мать и есть мать... Арсей носит топор за поясом. Подумаешь, и пусть себе носит - хоть сто топоров. Отхлестать его раз-другой плетью так, чтобы шкура с плеч сползла, сразу присмиреет. Распустили мы своих тфокотлей, тут мать права, слишком мягкосердечны мы с ними. Боимся обидеть, оскорбить. Глупость это. Разве можно унизить или оскорбить скотину? Разве можно говорить с ней по-человечьи? Чем тяжелее ярмо у вола, тем усерднее он пашет. Так и тфокотли. Надо попрочнее ярмо надевать на их шеи. Пусть работают до изнеможения, тогда будут думать только о том, как бы поесть да поспать, тогда не полезут в голову всякие глупости. Вон как мудро поступили мы с Анзауром! Ну, сломали нечаянно ногу его Натару, но потом приласкали, и он по гроб жизни нам благодарен. Учиться послали в Бахчисарай, дали денег на дорогу. Вон стал какой ласковый да сладкоречивый, мы теперь для него важнее, чем все тфокотли. И дядя Хаджумар прав: надо давать кое-кому из тфокотлей свободу, пусть обзаводятся хозяйством, потихоньку богатеют. Только не слишком. И тогда они будут своими людьми. Им и на ум не взбредет давать разные клятвы верности, ругать хозяев. Отец боится, что они разбогатеют и могут сравняться с нами. Чудак! Надо давать свободу, но вожжи из своих рук выпускать нельзя, а у кого вожжи, тот и правит".
Подъехав к реке, Али-Султан увидел мальчишку, сидевшего на коряге. "Что он здесь делает?" - подумал Али-Султан. Мальчишка, услышав стук копыт, обернулся. Это был Натар.
- Эй, Ахеджак-младший! Ты что здесь делаешь один?
- Смотрю на речку.
- И видишь что-нибудь интересное?
- Как сказать... Слушаю, как разговаривает речка. Это очень интересно.
- Вон ты какой! А что это ты спрятал, когда увидел меня?
- Ничего не спрятал.
- Как не спрятал? Вон у тебя из-под черкески что-то вид-неется. Покажи-ка.
- Ты об этом говоришь? - Мальчишка вытащил из-под полы черкески коран.
- Об этом. Что это такое?
- Коран. Разве не видишь?
- Ты умеешь читать?
- Нет. Пока учу слова, которые мне показал отец.
- Разве берег речки стал мечетью, чтобы приносить сюда священную книгу, задери пес тебя и твоего отца. Корану место в мечети, грех его таскать повсюду. Отнеси его домой! - рассердился Али-Су л тан. "Таскают священную книгу, будто тряпку какую".- Сейчас же убирайся с глаз моих, пока я не отхлестал тебя плетью!
Мальчишка нахмурился, промолчал и пошел, с опаской оглядываясь на Али-Султана.
Шеретлуков поехал прежней дорогой. Издали донеслась песня. Это пели тфокотли. Песня походила на разговор. В ней один предупреждал: "Если не остановишься, я застрелю тебя". Другой отвечал: "А я не боюсь, потому что порох у тебя сырой, а пуля похожа на зеленый терн". "Моя пуля похожа на зеленый терн, но она закалялась семь недель. Порох у меня сырой, однако он подгоняет корабль, везущий его по морю".
Потом грянули все разом: "И прогремел выстрел, как весенний гром, и пал мертвым суровый князь Давей!"
Тфокотли знали, что Шеретлуковым не нравится песня о мужественном тфокотле, убившем жестокого князя, и все-таки, увидев подъезжавшего Али-Султана, они не прервали ее, допели до конца, а потом даже повторили последний куплет.
Али-Султан посчитал это наглостью и рассвирепел, покраснел, будто его ошпарили кипятком:
- Сколько раз вам говорено, чтобы вы не пели эту песню! Или вы назло мне?
- Интересно, почему Шеретлуковым не нравится такая честная и красивая песня? - негромко, словно не замечая гне-ва Али-Султана, спросил Арсей.
- Если твоя спина затосковала по Мосй плетке, так и скажи,- промолвил Али-Султан и тут же осекся, вспомнил предостерегающие слова матери.
- Шеретлуков, я серьезно спрашиваю,- сказал Арсей. Он поднялся с пня и взял коня Али-Султана за уздечку.- Почему вас так бесит эта славная шапсугская песня? Когда мы поем ее, вы все так сердитесь, будто вас крапивой стега-
ют... Знайте же, когда мы поем эту песню, нам легче дышится, и мы будем петь ее до тех пор, пока останется жив хоть один тфокотль. Ты не думал, почему так?
- Не думал и думать не хочу,- присмирев, ответил Али-Султан.
- И зря, ведь недаром же говорится: "Подумай, прежде чем сказать, осмотрись, прежде чем сесть". А насчет Мосй спины, Шеретлуков-младший, не торопись, мы с тобой как-нибудь на досуге об этом еще потолкуем. А теперь - езжай! - И Ар-сей отпустил уздечку, ласково похлопав по шее скакуна.
Али-Султан с места взял рысью...

V
Однажды вечером к Шеретлуковым приехало пятеро всадников. Кони выглядели усталыми: видно, гости приехали издалека. Пока они привязывали коней, отпускали подпруги, из дома вышла Дарихат: ей не терпелось узнать, кто приехал и откуда. Вышла, увидела Алкеса с двумя бжедугскими княжичами и уорками, радостно всплеснула руками:
- Акоза! Люди! К нам дорогие гости пожаловали! Пошевеливайтесь там!
Наго выглянул в окошко, увидел Алкеса и сел в кресло: пур должен сам войти к нему и поприветствовать...
Когда Шеретлуковы поехали в Бжедугию, чтобы повидаться со своим пуром, Алкеса не оказалось дома. Он с княжичами отправился на побережье. Обиделись Шеретлуковы - почему Кансав не пригласил и Али-Султана поехать вместе с его сыном, но великий князь успокоил их, сказал, что Алкес на обратном пути обязательно заедет в Бастук. И все обошлось хорошо, погостили Шеретлуковы в Бжедугии неделю и успокоенные, довольные вернулись домой. А теперь Алкес пожаловал в сопровождении двух княжичей и двух уорков в Шапсугию, прямо во двор Шеретлуковых.
Дарихат спустилась с веранды и пошла навстречу Алкесу, восклицая на весь двор:
- Заходи, сын мой, заходи, моя радость, мой красавец! Дай-ка я погляжу на тебя... Какой ты стал! Как возмужал! Прямо богатырь! Спасибо, сын мой, спасибо, дорогой, что не забываешь нас. Как ты меня обрадовал, как обрадовал весь наш Бастук! Наго, Наго! Посмотри, кто к нам приехал! Али-Султан, куда запропастился твой отец?!
'Пур - воспитанник.
Услышав голос своей жены, Наго не вытерпел, опять подошел к окошку: "Ух, старая квочка! Засуетилась, забегала, шум подняла на весь аул! Дура! Нет чтобы сидеть в своей комнате, как это делают княгини, да и ждать воспитанника, ждать его уважительного приветствия. Бегает, кричит, будто баба на базаре. Да и что от нее ждать? Ведь она дочь Наурзо-ва, сестра Хаджумара! А там все крикливые, суетные. Ну, чего кричит баба?"
И он опять сел в кресло, насупился и стал ждать пура. Вдруг дверь с шумом распахнулась, и в комнату ворвалась Дарихат:
- Послушай, ты умер, что ли?
- Эй, дочь Наурзовых, перестань кричать! Веди себя прилично!
- Да ты что, не слышишь, кто к нам приехал? - завопила Дарихат.
- Слышу, не глухой.
- Так чего же ты тут сиднем сидишь, если не глухой?
- Вон отсюда, дочь Наурзовых! Вон из комнаты, чтобы я тебя не видел, чтобы духа твоего здесь не было!.. Мало того что во дворе затеяла суматоху, еще и ко мне врываешься, будто тебя сто пчел ужалило. Ну, приехал воспитанник, ну, радость большая, но нельзя же вверх дном все переворачивать. Не беспокойся, Алкес знает порядок, знает, что должен зайти ко мне, поприветствовать. А ты... вон отсюда!
Дарихат захлебнулась от возмущения и в ужасе смотрела на мужа.
- Ты чего глаза выкатила? Сколько раз я тебе говорил, чтобы не смела так нагло смотреть на меня, мужа, данного тебе аллахом!
Дарихат перевела дыхание:
- Чтоб тебя аллах сделал сумасшедшим, если ты сам не спятишь. Чтоб ты провалился сквозь землю, где шайтаны смолу варят! - Дарихат так хлопнула дверью, что весь дом затрясся.
"Аллах мой всемогущий, аллах мой милостивый,- взмолился Наго.- Уйми ты эту ведьму, укороти язык ее, всели в нее кротость и разум! С тех пор как она вошла в дом мой, я не знал ни одного счастливого дня. Смотрю на нее и не могу понять: да женщина ли она? Нет в ней ни мягкости женской, ни ласки, нет ничего, что ублажает и радует мужское сердце. Когда она веселится - того и гляди, крыша сорвется от ее восторгов, а уж когда хмурится - не попадайся ей никто на глаза: оскорбит, накричит, обзовет самыми черными словами.
Правду говорят: "Кого долго ты добиваешься, тот и выроет тебе могилу". Ухаживал я за ней и думал: если не женюсь, жить на белом свете не смогу; думал, радости не видать, если она не станет Мосй женой. И вот тебе на! Будто сам себя по голове обухом ударил. Как хитры и коварны женщины! Как они умеют нравиться в девушках, какими кроткими да милыми прикидываются! А потом, потом! Чего она сейчас разошлась? Ну, хорошо, приехал воспитанник, так знай свое бабье место, сиди и жди, как положено, не суйся в мужские дела. Так нет же, ей обязательно надо выставить себя полновластной хозяйкой, показать свой характер, сделать так, как потребует ее скудный, но норовистый умишко... Надо мне что-то придумать, надо как-то окорачивать ее, не то она в гроб меня вгонит раньше времени... Аллах милостивый, ты свидетель, как она меня, известного всей адыгской земле человека, сделала посмешищем. Когда мы ехали в Бжудугию, она усадила меня в телегу. Срам, срам! Трясись с ней в телеге. Если бы поговорить могла о чем-нибудь стоящем, а то пустая бабская болтовня, которая мне и в доме-то до тошноты надоела. Ай-яй-яй! Посплетничать ей - все равно что сметаны или меду наесться..."
Наго закрыл глаза, сложил руки на животе: "Может, съездить в Каабу? Отдохнуть там душой, уйти из ада, который в собственном доме устроила мне жена? Хорошо сейчас Шалиху, живет в священном городе, набирается знаний, мудрости. Надо поехать. И хозяйство надоело. Что я все тянусь и тянусь за этим богатством? Его ведь на тот свет не заберешь. Все останется Али-Султану, да зачем оно ему, если женится на такой же злой бабенке, как мать. Надо поговорить с ним, пусть не торопится с женитьбой. Не гляди, скажу, на улыбочки да на ужимки девушки, а хорошенько присмотрись к ее матери, тогда и узнаешь, что у тебя за жена. Лучше тесную обувь носить, ноги все измозолить, 'чем жить с такой, как Дарихат..."
За дверью послышались шаги, Наго опомнился, будто из омута, вынырнул из своих тяжких дум.
Дверь открылась, и показался Алкес.
- Добрый день, отец,- радостно сказал он и подошел к Наго, обнял его, но не слишком пылко, скорее сдержанно, как полагается мужчине.
Легко стало на сердце у Наго, он смотрел на княжича, словно на родного сына, на своего защитника.
- Садись, сын мой. Хорошо сделал, что заехал. Дай бог, чтобы и у тебя почаще случались такие радости, какую ты принес в наш дом. Садись, говорю, не стой!
- Да уж лучше я постою.
Наго поднялся с кресла, сел на топчан и, указав на место рядом с собой, настойчиво повторил:
- Садись. Посиди со мною, ведь мы с тобой так редко видимся... Рассказывай, как поживают отец с матерью? Все ли здоровы?.. Мы ведь были в Бжедугии, да тебя не застали.
- Знаю. Мы с вами разминулись, а мне так хотелось захватить с собой Али-Султана. Я скучаю по нему.
- Спасибо, сын мой, что не забываешь своего младшего брата. Он тоже частенько вспоминает о тебе, тоже тоскует. Жалко, что вам не довелось вместе съездить на побережье, он здесь все один да один, надоели ему тфокотли. Да и что это для Али-Султана за компания? Разного поля ягоды... знаешь, даже наши тфокотли ездят больше, чем Али-Султан. Не пойму, огонь у их коней под хвостами, что ли. Ездят и ездят. Хагур в этом году дважды выезжал - в Темиргойю И Абад-зехию... А что нового в Бжедугии? У нас здесь только и говорят о случае с князем Шерандуком.
- А что с ним произошло? - удивился Алкес.
- Разве ты не знаешь этой новости, сын мой? Хотя в это время тебя не было дома... Однажды в полдень к усадьбе Шерандука подъехал какой-то всадник, отхлестал князя на виду у тфокотлей и уорков плетыо и умчался. Байколи, конечно, вскочили на коней, кинулись в погоню, но не смогли догнать наглеца, скрылся в лесу. И это среди бела дня, прямо на княжеском дворе, а не где-нибудь на глухой дороге!
- Это, наверное, был Тамбир.
- Нет. Князь говорит, не Тамбир, а кто-то другой, незнакомый ему человек.
- Вон как бывает,- вздохнул Алкес,- выходит, и у себя дома мы можем подвергнуться нападению. По-Мосму, это дело рук тфокотлей. Они не в меру распустились, и мы не можем найти на них управу, будто и не мужчины, будто и нет у нас верных людей, оружия... Я не слышал о поездке Хагура в Абадзехию, а про то, что вы его отпустили в Темиргойю, слышал. У нас только об этом и говорят.
- И что же у вас говорят? - навострил уши Наго.
- Я думал, у вас об этом знают... Рассказывают, что он в Темиргойе освободил одного тфокотля от наказания, которое ему назначил уорк, а потом на празднике поборол того уорка и заставил его одеть во все новое чабана. Уорк, говорят, так и сделал. И еще болтают, что он показал там свое мужество, с уорками расправлялся как хотел, опозорил их всех. Темиргой-
ские тфокотли вроде бы на него нарадоваться не могли и всюду встречали и провожали его по-княжески.
- Во-ви-ви! Что за удивительные новости ты привез, сын мой!
Наго встал и прошелся по комнате, он не знал, радоваться ему или сокрушаться.
- Моя жена все называет Хагура сопливым мужиком, а он, оказывается, одолел там уорков. Выходит, мужественный человек, а?
- Не знаю, отец, что тебе и ответить на это. Тфокотль - и вдруг мужественный. Рожденные в грязи останутся мужиками, не их удел - мужество.
- Э! - воскликнул Наго.- Поехать в чужую страну и выпороть кнутом, опозорить уорка. Лихо, лихо! Я тебе скажу, это настоящее мужество. Один против нескольких уорков, на чужой стороне, на празднике? Нет, это мужество! Но почему, когда я был в Бжедугии, великий князь ни словом не обмолвился об этом? О чем угодно, даже о кобылах князя Ше-рандука вспомнили, а вот об этом... Передай отцу, что я немного на него обижен. Совсем немного, но все-таки досадно, почему он не рассказал мне о таком важном происшествии?
Наго все продолжал ходить по комнате и потом наконец сказал Алкесу:
- Иди, сын мой, к своим спутникам, я сейчас тоже приду, чтобы поблагодарить их, принять, как полагается принимать гостей.
Алкес вышел.
Наго довольно потер руки: "Хорошо, хорошо. Значит, о Мосм тфокотле говорят по всей адыгской земле. О тфокотле Шеретлуковых. Если у него есть такие тфокотли, значит, Ше-ретлуковы крепко сидят на своей земле, крепкий и мужественный у них народ. Не всякий после этого решится сунуться к нам... Хотя... Как бы этот Хагур и в самом деле не возомнил себя героем, поди поговори тогда с ним".
После разговора с Наго Шеретлуковым старший брат Хагура Бидад шагал домой рассерженный. С силой распахнув ногой калитку, он вошел во двор, подбоченился, осмотрелся.
- Где Черим? - гневно спросил Бидад.
- Черим поехал с соседями в лес за дровами,- ответил Мос.
- Пусть едет. Не он, а ты мне был нужен! - еще больше
повысил голос Бидад.- Зачем ты вмешиваешься в дела Ше-ретлуковых? Сколько раз тебе говорить, чтобы ты не говорил о них плохо! Радуйся, что взяли тебя пастухом и посадили на кобылу. Ведь сам ты не стоишь и ногтя Наго!
- Если я большего не стою...
- Молчать, бесчестный! - прервал младшего брата Бидад.- Позволяешь себя дурачить Тхахоху Непашу сына Нагоя. Решил учить весь аул уму-разуму?
- Заботы тфокотлей - заботы аула.
- Замолчи, если не хочешь получить подзатыльник! - Бидад стал надвигаться на Моса.
Лак, стоявший ближе к ссорившимся братьям, бросился между ними.
- Чтобы больше не смел говорить дурное о Шерстлуко-вых! - крикнул Бндад вслед уходящему Мосу. Потом обратился к остальным шестерым братьям: - Слышите, это и вас касается, не забывайте, что вы пришлые в этом ауле.

VI
- Отец, я хочу спросить тебя...- Натар зашел к отцу и встал перед ним, красивый и стройный.
- Говори, сын мой,- удивленно сказал Ахеджак, перебирая четки и слушая шум осеннего дождя.
- Отец, мальчикам трудно дается коран, они не понимают, что там написано, нет ли корана на адыгском языке? - Натар смотрел на отца ясными глазами, ожидая ответа.
Ахеджак испуганно вздрогнул.
- О аллах, всем дающий, ни у кого не просящий, прости парню его невежество... Немедленно молись... Возьми свою циновку и встань рядом со мной, проси аллаха, чтобы он простил тебе грешные слова... Быстрее неси циновку!..
Натар вышел из комнаты с испуганным лицом. Совершив омовение, он принес циновку. И тотчас отец и сын повернулись лицом к югу и предстали перед аллахом.
Шумел дождь, навевая дрему, постукивая в окошко, затянутое бычьим пузырем.
- А теперь отнеси циновку и вернись,- сказал Анзаур Натару, поднимаясь с пола.
Натар вернулся, сел рядом с отцом. Анзаур торжественно заговорил:
- Мы сняли с тебя грех, который ты только что совершил. Аллах услышал молитву и принял ее. А теперь слушай внимательно, и пусть мои слова останутся в твоей памяти на всю
жизнь, где бы ты ни был, сколько бы долгих лет ни прожил... Коран создан на языке аллаха, всем дающего и ни у кого не просящего. Язык аллаха - это и наш язык, а значит, язык корана - наш язык. Если слова священного писания каждый начнет произносить на своем языке, они перестанут быть священными, утратят свою силу и великую мудрость. Аллах откажется от нас...
Натар не возражал отцу, но про себя думал: "Если коран написан на языке аллаха, а язык аллаха - наш язык, почему же мы не понимаем написанного? Если вслушиваешься, звуки вроде бы похожи на наши, но легче понять говор речки Иль, чем слова корана. По звуку я узнаю, что идет дождь, у грома тоже свой, понятный мне голос. Если окунешься в воду и ударишь там камнем о камень -¦ тоже слышно и понятно..."
Натара опять привлек шум дождя.
- К чему ты прислушиваешься? Идет кто-нибудь?
- Нет...- растерянно ответил Натар.
- А чего же ты?..
- Дождь шумит.
- Ну и что? - удивился отец.- Он уже третий день идет.
- А вот теперь стал тише.
- Откуда ты знаешь?
- Прислушайся хорошенько...
- Чего мне прислушиваться? Первый раз я, что ли, слышу, как идет дождь? - Не понравились Анзауру слова сына: ему говорят о священной книге, а он, оказывается, занят дождем.
- Я тоже много раз слышал, но знаешь, отец, у каждого дождя свой голос. Бывает громкий и даже сердитый, а бывает такой вот, как котенок мурлычет. И ветры по-разному шумят, у каждого свой разговор. Северный - ух какой он большой и грозный! А южный, с гор, совсем другой. Ты слушал когда-нибудь ветры?
- Ну а как же. Я на ветрах вырос. По ним могу и погоду определить, и даже о будущем урожае рассказать. А до чего же свирепы восточные и северо-восточные ветры - столько раз они разбрасывали соломенную крышу нашего дома...- Анзаур увлекся разговором и забыл о коране. Ему было приятно, что сын такой наблюдательный.- Правда, северо-восточный ветер не то что восточный, он шапсугским тфокотлям больше пользы приносит: пригоняет дождевые тучи, но, к сожалению, чаще делает это осенью, а весной будто забывает сюда дорогу.
- Я не об этом говорю, отец... Анзаур спохватился:
- Хватит о ветрах и дождях! Ты бы лучше поучился призывать правоверных к молитве, как это делают муэдзины! Каймурза-Хаджа не раз хвалил меня, говорил, что я призываю правоверных красиво и набожно. Сладкий, говорил, голос у тебя, Анзаур. И как знать, может, мой голос до сих пор стоит над Бахчисараем... Чего ты смеешься? Или, думаешь, я обманываю тебя? Сын мой, ты же знаешь, каким честным человеком считают меня все в Бастуке... Вот поучишься у меня годок, а я за это время поднакоплю деньжат и отвезу тебя в Крым, в медресе. Думаю, Каймурза-Хаджа очень обрадуется. Скажет, у хорошего отца хороший сын растет, скажет, множится воинство аллаха на земле адыгской. Мудрый человек Каймурза-Хаджа. И всесильный. Все сделает для человека, который ему понравится. В Крыму эффенди в большом почете, сила там у них большая, не то что в Шапсугии, но придет время, будет и у нас то же саМос. Первым человеком в Бастуке станешь.
Натару вспомнилось, как его отчитывал и грозил плеткой Али-Султан, говоря, что нельзя коран таскать на речку. Тот же Али-Султан когда-то, озоруя, перебил ему тяжелой палкой ногу. А Ахмед Шепако вылечил ее. И покойную бабушку с ее песнями и сказками вспомнил мальчик. Хорошо ему стало от этого, хоть давно ушли куда-то и песни и сказки... Натар нахмурился, вспомнил, как Шеретлуковы привели ему в подарок оседланного коня...
- Ты хочешь накопить денег, чтобы послать меня учиться в Крым, отец?
- Да, а что?
- Продай коня, подаренного Шеретлуковыми, и у нас сразу будут деньги.
Анзаур промолчал, он понял сына.
- Ты очень хочешь учиться?
- Да-
- Молодец, сын мой! Дай бог, чтобы твое желание сбылось! Чем больше увидишь своими глазами, тем мудрее станешь, больше сделаешь добра людям. Обязательно поедешь в Бахчисарай - это Мос отцовское слово. А не испугаешься, когда попадешь в Крым, не зная татарского языка?
- Ты ведь не испугался, почему же я должен пугаться?
- Разве ты и я - одно и то же?
- Ты же сам сказал: у хорошего отца хороший сын. Я постараюсь учиться так, чтобы не опозорить тебя. И насчет
языка не беспокойся. Я знаю много ногайских слов, они даются мне легко. Теперь, раз уж ты так решил, я их больше выучу и не буду чужим в Крыму.
- Правильно, сын мой!..- До того обрадовался словам сына Анзаур, что, может, впервые почувствовал себя счастливым.- Только знай! Кто отправляется в дальнюю дорогу, помня о родной земле, тот обязательно возвращается домой и приносит людям много добра. Не думал я, что ты у меня уже такой взрослый и умный парень. Теперь вижу, можно тебя отпускать в Крым, и тянуть с этим не стоит. Но скажи, не обидятся ли Шеретлуковы, если я продам коня?
- Пусть обижаются,- спокойные, ласковые глаза Натара вдруг заблестели.- Какое тебе дело до них?
- Не говори так! - испуганно воскликнул Анзаур.- Без согласия Шеретлуковых тебе нельзя ехать. Они сильные люди, как скажут они, так скажут и хасе и суд старейших.
- Значит, Арсей говорит правду о суде старейших?
- Нам нет дела до того, что говорят Арсей и другие. В наше трудное время каждый живет своим умом. Шеретлуковы не самые добрые люди, но, как говорят, пой песню того, на чьей телеге едешь. Вот мы и поем их песню. Правда, Шеретлуковы иногда и меня слушают, спрашивают совета, ведь я эффенди, служитель аллаха, но все равно, счастье на нашей земле ходит по очень запутанным дорожкам. О шеретлуковском коне надо хорошенько подумать. Был бы жив Мамруко, он бы мог его потихоньку продать...
- Как?!
- Алкес говорил: убили его. Думаю, это кара господня. Нельзя так жить, как Мамруко.
- Кто его убил? - допытывался удивленный Натар.
- Мужчина. Настоящий мужчина. А если еще и тфо-котль!.. Мамруко и Макай - злые люди, а волку волчья смерть... И все-таки, сын мой, я подумаю насчет коня. Мне и самому тогда не хотелось его брать, но... Давай-ка лучше вернемся к аллаху. Покажи, как надо призывать правоверных на молитву.
Натар вышел на середину комнаты и начал негромко:
- А-л-л-ах акба-а-ар!
- Только не торопись, больше растягивай слова, чтобы напевно получалось. Вот так, вот так. Ну-ка, погромче, не стесняйся. Голосом играй, голосом. И думай об аллахе, всемогущем и милосердном. И погромче, не бойся, никто тебя сейчас за дождем не услышит. Твой голос будет посильнее Мосго. Его надо развивать. Э, что ты так рано повернулся на север?
- А куда надо поворачиваться?
- Ты правильно повернулся, на север, но рано. В каждую сторону надо обращаться с призывом по три раза.
- Тогда я повторю все сначала, чтобы хорошенько запомнить.
- Делай, мой сын, как тебе подсказывает отец.
- Только ты меня не прерывай больше, а то я сбиваюсь.
- Хорошо, хорошо. Но сначала я покажу тебе еще раз. Посмотри внимательно, послушай.
Анзаур вышел на середину комнаты, словно взобрался на минарет, сосредоточился, принял нужную позу и начал призывную молитву. Сперва негромко, а потом все сильнее и сильнее звучал его голос, а когда эффенди повернулся на север, закричал так громко, будто в самом деле находился на минарете.
Отец с сыном так увлеклись, что не заметили, как в комнату вошла Мерем:
- Что это с вами?..
Анзаур, стоявший спиной к двери, не обернулся и продолжал молитву, а Натар замахал на мать:
- Не мешай нам! Я учусь призывать правоверных к молитве.

VII
Али-Султан долгое время не мог забыть обиду, которую ему нанесли тфокотли в лесу над речкой. Об этом случае он никому не рассказывал. Зачем рассказывать, как тебя обидели и унизили тфокотли? Когда приехал в Бастук Алкес, Али-Султан хотел рассказать ему, как старшему брату, хотел по-сов товаться, как лучше отомстить презренным мужикам, наказать Арсея. Хотел, но не решился. Чего доброго, княжичи еще станут насмехаться, сочтут его трусом.
В ауле долго ходили разговоры о том, как хозяйский сын хотел запретить тфокотлям петь их любимую песню. Одни возмущались, другие сокрушенно качали головами: молод Али-Султан, чтобы так разговаривать с людьми намного старше его, хотя бы и тфокотлями.
Первой из Шеретлуковых об этой истории услышала Дарн-хат и подняла в доме такой шум, будто ее отстегали кнутом при всем народе. Она вбежала в комнату Наго и закричала:
- Ты смеешься, когда я даю тебе дельные советы, а то и вовсе не слушаешь, будто у тебя уши заткнуты грязными тряпками! Сколько раз я говорила, что не хочу, не могу
жить в одном ауле с богомерзким Арсеем! А теперь пойди полюбуйся, узнай, как он оскорбил нашего сына, как опозорил весь род Шеретлуковых. Сделал нас посмешищем!
- Не кричи так громко, я ведь не глухой, лучше расскажи толком, что случилось.
- Что случилось, несчастный?! - она подбоченилась, будто собиралась кинуться в драку.- На глазах у всех разбойник Арсей ударил нашего сына кнутом! Я не останусь жить в Бастуке, уеду к брату Хаджумару! Слышишь, уеду, если злодей, поднявший руку на княжича, не умрет как собака от твоей руки!
- Подожди, дочь Наурзовых, успокойся! - Наго растерялся и стоял в нерешительности, не зная, что делать.
- Я не могу не кричать, если оскорбляют Мосго сына! Нечего меня уговаривать да успокаивать. Если среди Шеретлуковых нет мужчины, носящего шапку, дайте мне меч!
Дарихат кричала так громко, что ее слышали и в соседних дворах. Люди подумали, уж не случилось ли какой беды у Шеретлуковых, и стали собираться к их дому. Потом, когда услышали сварливый говор Дарихат, успокоились: обычное дело, хозяйка сердится.
Тфокотль Ханан рассмеялся:
- Эх, не завидую я сейчас Наго, его зловредная жена того и гляди сорвет крышу с дома, а теперь осень, дожди.
- Что так разъярилась Дарихат? - спросил кто-то.
- Да, наверно, из-за того, что мы приструнили Али-Султана.
Услышав неистовый крик матери, в комнату отца прибежал и Али-Султан:
- Что с тобой случилось, мать, почему ты так кричишь?
- Потому кричу, что сгораю от стыда! Разве можно вынести оскорбление, которое нанес тебе и всем нам тфокотль Арсей? - Дарихат начала уже было успокаиваться, но, увидев сына, снова завопила: - Почему ты скрыл, что этот хам бил тебя, княжича?
Али-Султан не сразу понял, что мать имеет в виду; он полагал, что речь идет о чем-то другом, более серьезном.
Дарихат опять так разошлась, что казалось, вот-вот лопнет от гнева. Наго рядом с разбушевавшейся женой был почти незаметен. Лицо его побледнело, стало совсем обескровленным, будто неживым.
Али-Султан догадался, в чем дело. Но кто это им рассказал историю в лесу? Да И неправда, не били его кнутом, никто на
него руку не поднимал. Мать напраслину возводит па Арсея, а значит, и на него самого.
- Мать, не говори так, никто меня не бил, мы просто поговорили с Арсеем о песне, которую я не люблю.
- Нет-нет! Не скрывай! Лучше расскажи отцу все как было. Надо проучить злодея, который оскорбил тебя. Если вы не в силах это сделать, я сама займусь!..
- Мать, я же .сказал: никто не бил меня, не оскорблял, зачем говоришь лишнее? Неужели ты думаешь, что в Бастуке найдется человек, который осмелится меня оскорбить? Неужели ты думаешь, что я маленький мальчик и не смогу постоять за себя?
- Молчи! Я не хочу этого слышать!
Наго наконец собрался с духом. Нахмурился, попытался придать голосу строгость:
- Помолчи, дочь Наурзовых! Я требую, чтобы ты замолчала, я сам во всем хорошенько разберусь. Скажи, Али-Сул-тан, правду.
- Да не было этого, отец.
- Тогда откуда твоя мать взяла все это?
- Я сам виноват, отец...
- Княжичи не бывают виноватыми! - опять закричала Дарихат.- Молчи, несчастный, я и слушать тебя не хочу! Что бы ты ни сделал, все, по воле аллаха, справедливо. Не забывай: ты произошел от Луны и ясных звезд небесных, а Арсей - грязь под нашими ногами!
Шеретлуков-старший не выдержал, топнул ногой, воинственно потряс перед женой кулаком:
- Я же тебе сказал, женщина, чтобы ты замолчала! Перестань долдонить одно И то же! Нечего вмешиваться в мужские дела! Не оскорбляй своего сына глупыми бабскими сплетнями. Молчи или я... Рассказывай, сын, все по порядку, сейчас мы спокойно, по-мужски разберемся во всем. Рассказывай!
- Если наступить собаке на хвост, она огрызнется и даже укусит. Я наступил... Тфокотли пели песню о Хатхе Кочасе, который убил князя Давея. Я сказал им, чтобы перестали, а они мне возразили, мол, это наша песня. Вот и все. Никто на меня плети не поднимал. Если не веришь, спроси сам у тфокот-лей... Да если бы они посмели!..
- Дай-ка мне плетку! - Дарихат вырвала из рук Али-Султана плетку.- Я сейчас покажу этому подлому Арсею - будет помнить меня! Я научу его уважать нас! - и Дарихат бросилась из комнаты.
- Остановись, безумная дочь Наурзовых! - крикнул вслед жене Наго.
Дарихат тем временем выбежала во двор и решительно направилась к воротам. Мальчишки, сгрудившиеся за плетнем, с визгом бросились врассыпную. Мужчины, почуяв недоброе, повернулись к воротам спинами.
Дарихат распахнула ногой калитку и вышла на улицу:
- Тфокотль Арсей, повернись ко мне лицом, если мать родила тебя мужчиной!
- Что задумала эта сумасшедшая? - недоуменно спросил кто-то.
Арсей, сидевший на коне, не успел ничего сообразить, как Дарихат, взяв его коня за повод, стеганула тфокотля плеткой.
- Ну что, злодей, разве ты лучше меня владеешь плетью? - Дарихат начала хлестать коня. Тот вырывался, как-то жалобно ржал и наконец бросился прочь, но Арсей тут же остановил его.
Поблизости закричала женщина. Заплакал испуганный ребенок. Тфокотли, видя, что Арсей верхом на коне направляется к воротам Шеретлуковых, тоже бросились туда - не наделал бы он глупостей.
Со двора, обогнав Али-Султана, выбежали Хагур и Тхахох.
Закипая от гнева, Арсей поднял коня на дыбы, чтобы смирить себя. Если бы на месте этой женщины был мужчина, Арсей знал бы, как поступить... А тут?.. Что же делать?.. Сцепив зубы, он сказал:
- Не твоя родовитость сдерживает меня, а твой бабий платок.- Отъехал в сторону и спешился.
- Сгинь с моих глаз, нечестивый! - кричала ему вслед Дарихат.- Сгинь, а не то моя плеть еще раз пройдется по твоей спине!
Ханан сокрушенно качал головой.
- Надо же так! Ну и попал ты, Арсей, в переделку... Дарихат способна на любую пакость. Распустил ее Наго, распустил до безобразия. Похоже, не он мужчина в доме, а эта безумная баба.- Он похвалил Арсея: - Ты вел себя мужественно. Я бы, наверно, не сдержался и опозорился.
- Какое же тут мужество? Тебя хлещут по спине, а ты только уворачиваешься и потом уходишь, не ответив тому, кто оскорбил. Да о себе я уж и не думаю -¦ коня жалко, посмотри, как он испугался, до сих пор дрожит. Баба - и вдруг так сильно бьет плеткой, так крепко держит коня! Я думал, она с ног его свалит... Не баба, а настоящий жеребец!
Тфокотли рассмеялись.
- Не только ты, даже мы перепугались. И учти, коня она держала левой рукой, сколько же у нее силы в правой?
- Недаром говорят: разбушевавшаяся, потерявшая стыд женщина - страшнее шайтана.
- Я ее однажды и не такой видел...- Ханан достал кисет и стал набивать трубку.- Как-то Наго забыл табак и трубку, ну и велел мне пойти и принести. Пошел я. Зашел в комнату, а Дарихат лежит в постели в одной ночной сорочке...
- Ты тогда еще холостяком был? -спросил кто-то.
- Да... Дарихат тоже была молодой, только что вошла в дом Шеретлукова... Увидел я ее, молодую, красивую, ну, остолбенел. До того растерялся, с места не мог двинуться. Пока стоял да кашлял, мямлил что-то про кисет, Дарихат, как кошка, вскочила, схватила деревянную сандалию - да мне по башке, да в шею. Как котенка вышвырнула. Хватка у нее, скажу я вам, как у одноглазого великана. О-о, я, наверно, с месяц обегал ее за версту, боялся на глаза попасться.
- Ты так говоришь, будто видел когда-нибудь одноглазого великана,- заметил кто-то из тфокотлей.
- Если бы ты попал в руки Дарихат, как я или Арсей,- рассмеялся Ханан,- ты бы узнал, что такое одноглазый великан, и уже никогда ни у кого о нем не спрашивал.
Смеялись тфокотли, смеялся и Арсей, но обида сжигала его: значит, на вопрос Али-Султана: "Не соскучилась ли твоя спина по Мосй плетке?" - ответила Дарихат... "Если ты, Али-Султан, мужественный парень, лучше бы сам попытался отхлестать меня. Хуже чем то, как вы, Шеретлуковы, поступили со мной, ничего не может быть. И не с Дарихат же рассчитываться за обиду? А надо рассчитываться, надо, иначе жизни мне нет. И я рассчитаюсь, обязательно рассчитаюсь, не люблю ходить в должниках. Окрестности Бастука не так велики, чтобы мы не сошлись с тобой один на один, Али-Султан. Я не только заставлю тебя слушать песню о Хатхе Кочасе - ты сам споешь ее для меня. Это Мос мужское слово. Мы оба с тобой мужчины, и чья кровь прольется первой, покажет время".

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
I
Хагур решил больше не откладывать и поговорить с Ако-зой. Не открыв рта, не узнаешь желания другого. Кто знает, что думает о нем девушка, люб ли ей он? "Тхахох ведь тоже считает, что Акоза смотрит на него ласково. Надо наконец
узнать правду. Наго последнее время относится ко мне хорошо. Али-Султан тоже на меня не обижается. Может, аллах смилостивится надо мной, вразумит Наго и тот не будет чинить мне препятствий. Шеретлуковы сделают доброе дело, о котором я буду помнить всю жизнь".
Земля просыпалась, освобождаясь от снега. Ветер был все еще по-зимнему резкий, но не такой холодный.
Размышления Хагура были прерваны. Он вдруг услышал ржание дерущихся лошадей и посмотрел в сторону сарая. Кони яростно грызлись, чего раньше с ними никогда не случалось. Хагур бросился к конюшне, чтобы унять их. Дрались кони Наго и Али-Султана. Они бросались друг на друга, выкатив глаза и разметав гривы, ни один из них не хотел сдаваться. Чего это они не поделили между собой? Любой крестьянин знает: когда дерутся кони - это недобрая примета. В дом должна прийти беда. А здесь дерутся кони отца и сына. Что бы это могло значить?
Хагур нагнулся, схватил хворостину, закричал. Но кони не обратили внимания на его окрик и продолжали кусаться, пламя полыхало в их глазах. Тогда Хагур выхватил из ворот загона засов и ударил по крупу первого, ближнего от него коня, и в ту же минуту раздался голос хозяина:
- Осторожно, Хагур, ты можешь его покалечить!
- Если их не разнять, они покалечат друг друга, Наго,- ответил Хагур, но все же опустил засов на землю.
- Нога коровы не убивает теленка... Гак и эти... Они не убьют друг друга. И ты не бросайся на них, как зверь, а постарайся тихонько развести их в разные стороны.
- Легко сказать - развести! Вон как они осатанели! - сказал Хагур. И все-таки, ухватившись за поводья, он сумел разнять лошадей.
Смешно было глядеть, как они стояли, повернувшись друг к другу хвостами. Оба мелко дрожали, остывая от ярости. Первым начал приходить в себя конь старшего Шеретлукова, он стал тереться шеей о верхушку кола, а конь младшего все еще не мог успокоиться, сердито перебирал ногами.
- Хагур, кто из коней, двух братьев, рожденных одной матерью, победил? - спросил Наго.
Было странно, что это происшествие не расстроило его, не испортило ему настроение.
- Валлахи, не знаю, Наго.
- Как это не знаешь! Скажи, ну!..
- А что я скажу, когда не знаю, кто победил... И потом,ты сам говоришь, что они братья...
- Ну и что! Братья, а все же победитель один. Я и то знаю...
- Кто же?
- Я первый спросил, а ты ответь.
- Валлахи, не знаю, Наго.
- Опять: "валлахи, не знаю"... Смотрю я, Хагур, на тебя,- ты скрытный человек. В Темиргойе совершил мужественный поступок, а здесь трусишь, разве это годится? Скажи сейчас же, не угождая ни отцу, ни сыну! -- Наго смотрел на Хагура добродушно.
На самом деле Шеретлуков не был таким уж добродушным, он прикидывался.
"Ну что ты пристал ко мне, как осенняя муха? - думал Хагур.- Ведь известно же, сытый голодного не разумеет... Кто из коней победил - мне все равно. И если отец и сын начнут драться, как эти кони, мне тоже все равно, кто победит. И чего ты меня выспрашиваешь? Я же знаю, как ты отнесешься ко мне, если я не угадаю. Если бы конь, подравшийся с твоим, принадлежал тфокотлю, ты бы меня не расспрашивал, ответ наперед известен. Ты бы лучше спросил о другом... Не вечно же я буду молод... Сын-то твой моложе меня, а ты только тем и занят, что ищешь ему невесту. В Шапсугии не осталось ни одной девушки, о которой бы ты не справлялся... Вот бы нам о деле поговорить... А ты задаешь мне хитрые и праздные вопросы. И ведь не шутишь, ждешь ответа, так что не увернешься..."
- Я считаю победителем того, кто первый успокоился,- сказал Хагур и посмотрел в сторону коня Шеретлукова-старшего.
- Я же говорю, Хагур, что ты хитрый,- слабая улыбка мелькнула на губах Наго, и лицо его стало озабоченным.- А если бы здесь стоял Али-Султан, что бы ты сказал ему?
- То же саМос.
- А я думаю, что ты сказал бы другое.
- Зачем говорить неправду? Кто первым приходит в себя, тот и победитель.
- Тоже правильно, Хагур. И все же я скажу тебе: если бы ты их не разогнал, Мосму коню плохо пришлось бы; мне показалось, он ослабел. Вон видишь, как конь Али-Султана смотрит? Не знает, куда девать силу. Глаза горят как угли. А мой совсем присмирел.
- А чего ему не быть сильным, он же моложе...
-- Ага, Хагур, теперь и ты согласен со мной. Ничего не
узнать правду. Наго последнее время относится ко мне хорошо. Али-Султан тоже на меня не обижается. Может, аллах смилостивится надо мной, вразумит Наго и тот не будет чинить мне препятствий. Шеретлуковы сделают доброе дело, о котором я буду помнить всю жизнь".
Земля просыпалась, освобождаясь от снега. Ветер был все еще по-зимнему резкий, но не такой холодный.
Размышления Хагура были прерваны. Он вдруг услышал ржание дерущихся лошадей и посмотрел в сторону сарая. Кони яростно грызлись, чего раньше с ними никогда не случалось. Хагур бросился к конюшне, чтобы унять их. Дрались кони Наго и Али-Султана. Они бросались друг на друга, выкатив глаза и разметав гривы, ни один из них не хотел сдаваться. Чего это они не поделили между собой? Любой крестьянин знает: когда дерутся кони - это недобрая примета. В дом должна прийти беда. А здесь дерутся кони отца и сына. Что бы это могло значить?
Хагур нагнулся, схватил хворостину, закричал. Но кони не обратили внимания на его окрик и продолжали кусаться, пламя полыхало в их глазах. Тогда Хагур выхватил из ворот загона засов и ударил по крупу первого, ближнего от него коня, и в ту же минуту раздался голос хозяина:
- Осторожно, Хагур, ты можешь его покалечить!
- Если их не разнять, они покалечат друг друга, Наго,- ответил Хагур, но все же опустил засов на землю.
- Нога коровы не убивает теленка... Гак и эти... Они не убьют друг друга. И ты не бросайся на них, как зверь, а постарайся тихонько развести их в разные стороны.
- Легко сказать - развести! Вон как они осатанели! - сказал Хагур. И все-таки, ухватившись за поводья, он сумел разнять лошадей.
Смешно было глядеть, как они стояли, повернувшись друг к другу хвостами. Оба мелко дрожали, остывая от ярости. Первым начал приходить в себя конь старшего Шеретлукова, он стал тереться шеей о верхушку кола, а конь младшего все еще не мог успокоиться, сердито перебирал ногами.
- Хагур, кто из коней, двух братьев, рожденных одной матерью, победил? - спросил Наго.
Было странно, что это происшествие не расстроило его, не испортило ему настроение.
- Валлахи, не знаю, Наго.
- Как это не знаешь! Скажи, ну!..
- А что я скажу, когда не знаю, кто победил... И потом,ты сам говоришь, что они братья...
- Ну и что! Братья, а все же победитель один. Я и то знаю...
- Кто же?
- Я первый спросил, а ты ответь.
- Валлахи, не знаю, Наго.
- Опять: "валлахи, не знаю"... Смотрю я, Хагур, на тебя,- ты скрытный человек. В Темиргойе совершил мужественный поступок, а здесь трусишь, разве это годится? Скажи сейчас же, не угождая ни отцу, ни сыну! - Наго смотрел на Хагура добродушно.
На самом деле Шеретлуков не был таким уж добродушным, он прикидывался.
"Ну что ты пристал ко мне, как осенняя муха? - думал Хагур.- Ведь известно же, сытый голодного не разумеет... Кто из коней победил - мне все равно. И если отец и сын начнут драться, как эти кони, мне тоже все равно, кто победит. И чего ты меня выспрашиваешь? Я же знаю, как ты отнесешься ко мне, если я не угадаю. Если бы конь, подравшийся с твоим, принадлежал тфокотлю, ты бы меня не расспрашивал, ответ наперед известен. Ты бы лучше спросил о другом... Не вечно же я буду молод... Сын-то твой моложе меня, а ты только тем и занят, что ищешь ему невесту. В Шапсугии не осталось ни одной девушки, о которой бы ты не справлялся... Вот бы нам о деле поговорить... А ты задаешь мне хитрые и праздные вопросы. И ведь не шутишь, ждешь ответа, так что не увернешься..."
- Я считаю победителем того, кто первый успокоился,- сказал Хагур и посмотрел в сторону коня Шеретлукова-старшего.
- Я же говорю, Хагур, что ты хитрый,- слабая улыбка мелькнула на губах Наго, и лицо его стало озабоченным.- А если бы здесь стоял Али-Султан, что бы ты сказал ему?
- То же саМос.
- А я думаю, что ты сказал бы другое.
- Зачем говорить неправду? Кто первым приходит в себя, тот и победитель.
- Тоже правильно, Хагур. И все же я скажу тебе: если бы ты их не разогнал, Мосму коню плохо пришлось бы; мне показалось, он ослабел. Вон видишь, как конь Али-Султана смотрит? Не знает, куда девать силу. Глаза горят как угли. А мой совсем присмирел.
- А чего ему не быть сильным, он же моложе...
- Ага, Хагур, теперь и ты согласен со мной. Ничего не
поделаешь, мой полдень уже позади, не знаю только, когда наступит ночь.
- Разве ты так стар, Наго?
- А ну-ка, если я не стар, давай поборемся, и тогда ты узнаешь! Не улыбайся, я говорю серьезно. Если ты так легко таскал темиргоевского уорка, я покажусь тебе легче пушинки.- И Наго почти вплотную подошел к Хагуру, словно и вправду собираясь бороться. Оглянувшись по сторонам, он зашептал в саМос ухо: - На этом свете нет ничего, что бы не старило нас. Особенно старит мужчину злая жена, это я тебе говорю, запомни. Думаешь, мне приятно было смотреть, что вытворяла дочь Наурзовых прошлой осенью у наших ворот, на виду у всего аула? Я от стыда не знал, куда глаза девать. Бывает, что в гневе и я скажу лишнее, но женщине не пристало поднимать кнут. А что подумали обо мне родовитые! Семья нашего пура - одна из самых известных в Бжедугии. Если жена не хочет признавать меня как главу семьи, как мне вести себя с князем? Так я и живу... А сколько еще скрыто от чужих глаз! Что творится в нашем доме! Смотри, Хагур, никому об этом не болтай. Пойми меня, не коню же мне жаловаться! Ничего я уже не хочу, только бы дали мне спокойно дожить свой век. А еще бы лучше - уйти куда глаза глядят...
Хагуру показалось, что Наго стал еще меньше ростом. Он даже почувствовал какую-то жалость к стоявшему перед ним человеку. Почти половину своей жизни Хагур прожил на этой усадьбе, но никогда еще не видел хозяина жалующимся, сетующим на жизнь и таким беспомощным. Глаза у Наго запали, их обвели тени. Такие, какие бывают, когда человек проводит ночи без сна. В глазах - печаль. И одет небрежно: высокая папаха съехала набок, пояс с пристегнутым кинжалом болтался, желтые сафьяновые сапоги и то не были натянуты так, как прежде. И по одежде, и по выражению лица чувствовалось, что он потерял уверенность в себе. А главное, чего это пустился в откровения? Хорошо это или плохо? Как бы такая откровенность не вышла боком, не окончилась враждой между родовитым и простым тфокотлем.
Поначалу признание Наго обескуражило Хагура, а потом даже напугало. "К чему мне знать про обиды и горести Шерет-луковых,- мучился он,- если у меня хватает своих? Как бы тяжело ни было нам, тфокотлям, мы не бежим к родовитым делиться своим горем. Каждый носит свою ношу на собственном горбу. Да и кому нужна чужая ноша?"
- Вот такие, Хагур, дела. Если ты можешь понять меня...- печально сказал Наго.
- Я понимаю тебя,- снова попытался вывернуться Ха-гур.- Не падай духом, как-нибудь все уладится. Бог поможет.
- Нет, не уладится, как было, так все и будет. Вот сколько бед может принести в дом глупая женщина. Мне не повезло. А тебе, может, повезет...
И тут у Хагура мелькнула мысль рассказать Наго об Ако-зе. Ведь тот сам начал этот разговор. Раз он доверился ему, Хагуру, может, стоит приоткрыться? Если хозяин сейчас не захочет его понять и помочь, то уже не сделает этого никогда. Давай, Хагур, хватайся за эту соломинку!..
Хагур уж совсем решился открыть Наго свою тайну, но удержался. Хорошо ли это - говорить о своей радости, если у другого на душе черная туча? Промолчал Хагур. Затаился. А Наго как будто сам что-то понял, угадал его мысли.
- Слушай, Хагур,- проговорил он,- тебе уже столько лет, а ты все один. Жениться-то думаешь? Это надо делать в молодые годы, а не ждать, пока станешь стариком.
- Валлахи, не знаю, Наго. Это зависит от тебя, как ты скажешь.
- Тоже верно. В том, что ты не женат, есть и моя вина. Недаром говорится: не жди доброго слова от того, кто говорит только о себе. Он не знает добра... Хорошо, если ошибку сумеешь вовремя исправить... Вот я и говорю: тебе надо жениться. Выбрать хорошую, добрую девушку и жить с ней в согласии и любви. У меня этого не получилось... Обзаведись семьей, и я тебе помогу. Мы же должны делать добро друг другу. Даст бог, встанешь на ноги, обзаведешься крепким хозяйством и мне будешь опорой.- Наго передохнул и после небольшой паузы спросил: - У тебя есть на примете какая-нибудь девушка?
- Да,- откликнулся Хагур, сам не свой.
- Кто она?
- Акоза,- чуть слышно назвал он имя своей любимой и совсем смутился.
- Акоза, говоришь?.. Акоза - хорошая девушка! Если выйдет за такого, как ты, будет жить в золоте. Хорошо, Хагур, я думаю, ты не ошибся в выборе. У нее на лице написана и доброта, и скромность, почтение к старшим. Уж на что трудно ужиться с дочерью Наурзовых, но Акоза и ей ни в чем не перечит, всегда послушна.
- Но я еще не сказал ей ни слова,- начал было Хагур.
- Ну и что? - поднял брови Наго.- Она не может ослушаться нас. Живет в нашем доме, служит нам. Она нам вроде как дочка. Если ты мне сказал, считай, что она уже дала согласие.

II
- Ты говоришь, он ушел у тебя прямо из рук,- сказал Бечкан и улыбнулся.- Со мной тоже такое случалось. Все мы бываем иногда слишком самонадеянны. Говорят же в народе: "Не обещай княгине шубу из шкуры неубитого медведя". Вот и Мамруко оказался вроде того медведя.
- Верно ты сказал,- вздохнул Дзепш.- Да я не на себя понадеялся - на чужого человека, а это еще хуже. Оставил одного джигита сторожить Мамруко - парень показался надежным,- а сам побежал к Ахмеду Шепако. Ахмеда не застал и сразу же поскакал обратно. Еще издали услышал шум, крики, оказалось, что кто-то стащил у торговца кусок сукна. По описанию тех, кто видел вора, понял, что это и есть джигит, охранявший Мосго пленника. Вора не нашли, а Мамруко в этой суматохе исчез. Так я и остался ни с чем. Пробовал отыскать хоть какие-то следы. Объехал все побережье - впустую, Мамруко будто сквозь землю провалился.
- В какую сторону он направился, как ты думаешь? - уже серьезно спросил Бечкан.
- Я уверен, его нет на побережье, а больше ничего не знаю. Я расспрашивал о нем и о его спутнике где только мог.
- Если ты расспрашивал о них, значит, спугнул,- рассудил Бечкан.- Не будут же они в самом деле дожидаться тебя, чтобы ты открутил Мамруко голову? У этих людей не один глаз и не одно ухо, а сто! Я знаю поблизости место, куда они могли скрыться. Если их и там не найдем, не надейся этой весной напасть на след, наверняка они уехали к степным ногайцам.
- Что это за место, счастливый тхаматэ? - горячо спросил Дзепш, все еще не теряя надежды отыскать Мамруко.
- Туда можно добраться в полдневный переход, если ехать лесом.
- Поедем! - взмолился Дзепш.
- Поедем,- согласился Бечкан.
Когда они встали, чтобы отправиться в дорогу, Бечкан с головы до ног оглядел своего спутника и остался недоволен. Дзепш отправлялся не на увеселительную прогулку, тогда почему же он без кольчуги? Хочет, чтобы его подстрелили, как зайца, при первом же столкновении? Это никуда не годится. У Бечкана была старая кольчуга, которую он носил еще в молодости, и он решил отдать ее храброму, но безрассудному юноше.
- Подожди-ка, темиргоец.
Дзепш стоял недоумевая. Почему Бечкан так внимательно смотрел на него, почему велел подождать. Чего ждать? Неужели раздумал ехать? Ну что ж, тогда Дзепш поедет один. Он дал клятву и должен ее выполнить.
- Надень-ка эту кольчугу,- сказал вернувшийся Бечкан.
- А ты? - смутился Дзепш.
- У меня есть другая, а эта будет твоя. Когда меня не станет, добром помянешь.
Дзепш видел кольчуги и раньше, но никогда не надевал, даже не держал в руках. Он знал, что князья носят кольчуги, когда отправляются в поход. Вспомнил, что отец обещал ему кольчугу, когда он возмужает, но не успел выполнить обещание. Улегшаяся было тоска по отцу опять всколыхнулась, и еще какое-то новое чувство, щемящее и острое, шевельнулось в его душе. Это было чувство благодарности к чужому человеку, который отнесся к нему, как к родному сыну. Дзепш с трудом сдержал волнение.
- Спасибо, Бечкан! Клянусь кинжалом, что краснеть тебе за меня не придется. Отец покинул этот мир, не успев подарить мне кольчугу. Можно, я буду считать, что это он подарил мне ее?
- Ну конечно, носи на счастье, парень!
Бечкан вышел из комнаты, зная, что при старшем Дзепш постесняется раздеваться. Как только за ним закрылась дверь, Дзепш надел кольчугу на нижнюю рубаху, потом натянул верхнюю. Кольчуга оказалась почти впору, только чуть широковата.
Обрадованный подарком, он сразу и не заметил ее тяжести, но потом вес ее стал ощутимей. Руки оставались свободными, а тело будто бы стянуло сетью.
Тут и Бечкан вернулся в комнату. Трудно было предположить, что и на нем тяжелая кольчуга, так легко он двигался.
- Ты готов, темиргоец? Становись рядом.
Бечкан поднял для молитвы руки, юноша встал с ним рядом и повторил его движения. Бечкан молился Зекотху : "О мой бог! Облегчи нашу дорогу, сделай так, чтобы мы достигли своей цели, причисли нас к тем, кому ты даешь свое благословение".
Они вышли во двор. Дзепш в последний раз бросил взгляд на гостеприимный дом Бечкана. Он истосковался по родному очагу, по спокойной жизни. Все-таки рыскать по дорогам - не его удел, ему милее возделывать свое поле, пасти скот. Если бы не злые люди, никто бы никогда не покидал
Зскотх - языческий бог, покровитель дорог.
семью ради дальних пыльных дорог, ради смертного звона кинжалов. Но злые люди разбрелись по всему миру, и пока они живут, на земле нет счастья.
Дзепш высказал вслух свои мысли. Бечкан невесело усмехнулся.
- Пока ты будешь гоняться за злом по белому свету, оно вырастет у тебя в доме. Люди рождаются добрыми, злыми их делает жизнь. Что же ты, против жизни собираешься воевать? Здесь нужно что-то другое. А что именно, я пока не знаю.
Помолчали.
- Знаешь, темиргоец, почему мы едем по этой дороге? - наконец спросил Бечкан. И тут же сам ответил: - Вон в том крытом камышом доме, в низине, живет одна старушка. Я хочу встретиться с нею. Щедрее, добрее ее не знаю человека. Встреча с ней приносит удачу. Вот ты говоришь о злых людях, но есть и добрые, они делают жизнь радостней. И таких людей больше, чем злых. Надо, чтобы человек сам был добрым, это и есть борьба со злом.
Пока Бечкан говорил все это, на дороге показалась девочка; она несла на деревянной лопаточке с углублением посередине горящие угли.
- И это к большой удаче,- шепнул обрадованный Бечкан. Он перегнулся с седла и следил за девочкой ласковыми глазами.
- Дай-ка мне прикурить, красавица, если твой огонь не потух в твоих ладонях.
Девочка протянула ему лопаточку, и Бечкан взял уголек пальцами, прикурил от него и положил обратно. "Железные у него пальцы, что ли?" - искренне удивился Дзепш.
- Спасибо тебе, красавица! - поблагодарил Бечкан девочку.- Твой отец - один из самых достойных тфокотлей в ауле, передай, что я желаю ему долгих лет жизни.
- Счастливой вам дороги! - пожелала девочка, пропустив всадников.
И такое спокойное и безмятежное лицо было у Бечкана - не подумаешь, что он едет искать Мамруко. Надо иметь большое мужество и самообладание, чтобы быть таким, как Бечкан. У него есть чему поучиться.
- Что молчишь, темиргоец?
- А что бы ты хотел услышать от меня, счастливый тха-матэ?
- Разве не о чем поговорить? Все на свете достойно беседы.
- Мамруко не выходит у меня из головы.
- Зачем о нем думать сейчас, в самом начале пути? Вот когда настигнешь его и обнажишь меч, тогда и думай, как вернее нанести удар и самому живым остаться. Скажи мне лучше, сколько стоит мед на побережье?
- Я не спрашивал, Бечкан.
- А бурка?
- Видел бурку на базаре, но на цену не обратил внимания.
- А сколько стоят кони?
- Коней в продаже не было.
- Что ты сказал? Коней не было? А что же ты тогда видел на базаре? Значит, глаза твои затмила ненависть. Крестьянин на базаре не пройдет мимо товара - обязательно узнает цену. Думаешь, если он не нужен тебе сейчас, значит, никогда не будет нужен? Ошибаешься! Не век же тебе бегать за Мамруко, придется и пахать, и сеять, продавать и покупать. Гляжу я на тебя, одним днем живешь. Это нехорошо.
Между тем всадники подъехали к дому, на который указал Бечкан.
- Добро пожаловать, Бечкан! - раздался из-за плетня старческий голос.
Старушка, приветливо улыбаясь, заспешила к воротам.
- Да будет достаток в твоем доме, тян! - обратился к ней с приветствием Бечкан.- Проезжал мимо и завернул к тебе, чтобы узнать о твоем здоровье.
- Да будет аллах доволен тобой, ты не забываешь меня! Порадуй и меня добрыми новостями, расскажи о своем здоровье.
- Я здоров, тян. И дома все здоровы, слава богу. Ну, а если все хорошо на белом свете, можно и дальше ехать.
- Спутник твой, Бечкан, наверно, из дальнего аула? - спросила старушка.- Мне не знакомо его лицо.
- Мой спутник - гость из Темиргойи.
- Да будет достаток в твоем доме! - приветствовал старую женщину Дзепш.
- Да пошлет тебе аллах удачу, юноша! - отозвалась старушка.- Я помолюсь, чтобы дорога ваша была счастливой, дети мои.
Всадники тронулись, а старая женщина еще долго стояла у ворот. Она глядела вслед всадникам не отрываясь, и ее губы шептали слова молитвы.
- Она совсем одна, никого у нее нет,- вздохнул Бечкан.- Погиб муж, погибли дети... А какой она удивительный человек! Сколько добра всем делает, следит за ребятишками,
помогает молодым женщинам по хозяйству. Все в ауле ее любят. Наверно, она святая и после смерти сразу попадет в рай.
Вскоре аул скрылся из глаз. Кони веселой рысью бежали по каменистой дороге.
III
Осеннее солнце еще спало, когда Цицара приготовила себе завтрак. Нежное мясо молодого козленка, зарезанного вчера, сочно поджарено. В деревянную миску до краев налито молоко. Если бы слабый ветерок не шелестел листвой, могло показаться, что она у себя дома, в родном ауле, а не в глухом лесу. Подошел конь, пасшийся всю ночь на свободе.
- Пришел, сидах',- Цицара двинулась навстречу коню.- Сейчас мы с тобой отправимся в путь, только позавтракаю, и поедем.
Конь посмотрел на Цицару так, будто понял, о чем она говорит, и потянулся к плечу хозяйки мягкими, теплыми губами.
Внезапно подул ветер, зашумели верхушки деревьев, и раздался треск сломанных сухих сучьев. Цицара и конь подняли головы, напряженно прислушиваясь, но тревога была напрасной, и они успокоились.
Цицара села завтракать. Е.е густые длинные волосы были тщательно спрятаны под шапку. Такие шапки носят мужчины, никогда еще женщина не надевала этот головной убор. Шапка делала ее похожей на юношу. За то время, что она блуждала по лесам, убежав от Абдулы Суная, она успела привыкнуть к мужской одежде. Серебряный пояс с кинжалом шел ее стройной фигуре, на ногах ловко сидели сафьяновые сапожки.
За годы, прошедшие после того как по воле князя Шеран-дука Цицару вырвали ночью из объятий Тамбира, много трудностей выпало на ее долю. Она жила в доме Суная, оберегая свою женскую честь в надежде, что Тамбир отыщет жену, освободит. Ей угрожали, ее уговаривали, она спрятала на груди ножницы и не расставалась с ними, как с единственным оружием - больше ей нечем было защищаться. И это возымело желанное действие, ее стали побаиваться. Услышав, что Тамбир погиб от руки Шерандука, Цицара оплакивала его всю
1 Сидах - мой красивый, красавец.
ночь, а потом, увидев у крыльца оседланную лошадь, вскочила на нее и ускакала.
Она не поехала в Бжедугию, а направилась в сторону Бесленеи. В Бжедугии у нее не было родственников, она попала на усадьбу князя Шерандука, когда ей исполнилось всего пятнадцать лет. Там она встретила и полюбила Там-бира. Даже утрату свободы она перенесла мужественно, но, потеряв самого дорогого человека, почувствовала себя такой одинокой, будто осталась круглой сиротой. Ей не хотелось жить, не хотелось ни дышать, ни разговаривать, ни видеть окружающих.
Но даже могучие горы разрушает время. Так и горе человеческое слабеет с годами. Чем больше горе, тем медленнее наступает забвение, но все равно рано или поздно боль стихает. Цицара стала понемножку оживать.
На высокогорных пастбищах, в верховьях реки Зеленчук, нашла она пристанище у чабанов, которым поведала свою печальную историю. Жила у них не месяц и не два - готовила им пищу, стирала. Чабаны относились к ней, как братья. Их было много, и это огораживало ее от всяческих посяганий. Чабаны бдительно следили друг за другом, чтобы никто из них не посмел обидеть Цицару. Может, кое-кому из чабанов и хотелось назвать ее своей женой, но она никого не выделяла.
За время, проведенное у чабанов, она научилась владеть оружием, крепко держаться в седле. Одним выстрелом сбивала на лету птицу и на бегу -¦ зайца. Научилась стеречь овец, снимать шкуру и разделывать тушу. Тело ее окрепло, налилось силой. Цицара рассказала друзьям о своей давнишней мечте: отомстить князю Шерандуку, принесшему несчастье в ее дом. Если она погибнет, не успев отомстить, значит, не встретится на том свете с Тамбиром, бог накажет ее вечной разлукой с ним.
Кое-кто из чабанов согласился с ней, считая, что она права, другие же отговаривали, клялись, что не пустят сестру на дорогу смерти. Но, что бы ни говорили чабаны, верх взяла окрепшая с годами мысль о мести.
Два всадника проводили ее до Темиргойи. Ехали молча, думая о том, что, вернувшись, уже не увидят сестру у шалаша, не услышат ее голоса. Возле границы с Темиргойей стали прощаться.
- Теперь, сестра, счастливой тебе дороги! - сказал старший.- Как мы без тебя жить будем?..- И, чтобы не выдать волнения, сразу повернул коня обратно.
- Цицара...- только и сказал младший.
Цицара увидела такую печаль в глазах парня, словно он терял саМос дорогое, будто с жизнью прощался. Она и сама растерялась: может, зря уезжает? Тамбира уже не вернешь, а жить надо. Вышла бы замуж, родила детей, была бы счастлива. Счастлива? С другим? Никогда! Ее счастье развеял по свету жестокий князь, и не будет Цицаре покоя ни на земле, ни под землей, пока живет обидчик!
Дробный стук копыт рванувшихся с места коней сжал серд-це Цицары Она горько заплакала и, круто свернув с дороги, уходившей вверх, поскакала в долину. Ей хотелось спрятаться в лесу, который чернел вдалеке, на берегу Лабы.
Перебравшись через речку, Цицара переоделась в мужскую одежду, которой снабдили ее чабаны. В укромном месте оборудовала себе жилье. И началась ее новая, полная тревоги жизнь. Цицара, может, еще долго жила бы в этом надежном месте, но однажды, когда она купалась в реке, ее увидели с берега люди. Мало ли что они могли подумать, а саМос главное - могли разгадать ее тайну, и поэтому Цицара покинула свое убежище, перебравшись в Шапсугию, поближе к владениям князя Шерандука.
Цицара съела с кашей два куска жареного мяса, остальное положила в сумку. Ветер перестал шуметь листвой. На востоке стало яснеть. Занимался новый день. Небо над головой посветлело, и сквозь густую листву уже пробивались первые солнечные лучи.
- Что, милый, заждался меня? - спросила она коня.- Сейчас, хороший мой, сейчас...- Посмотрела вокруг, не забыла ли чего, и сама себе сказала: - А теперь совершим утренний намаз.
Перед тем как расстелить циновку и преклонить колени и голову, Цицара сняла оружие и совершила омовение, потом стала молиться. В молитве она просила аллаха облегчить ей трудную дорогу, послать удачу и дать силы для свершения дела, самого важного в ее жизни. Пусть пуля врага будет слепой, когда полетит ей в грудь, пусть аллах широко раскроет двери рая для ее возлюбленного Тамбира, за которого она мстит на этой земле.
Окончив намаз, Цицара привычно вскочила в седло и углубилась в лес.
IV
Давно уже рассвело, а Наго все еще валялся в постели. По дому разносился голос Дарихат, отдававшей кому-то распоряжения. Скрипучий, как немазаная телега, он раздражал Наго.
Вдруг послышался смех, это весело рассмеялась Акоза. Наго давно не слышал, чтобы Акоза так звонко смеялась, да и вообще не слышал, чтобы она смеялась. Была бы у него такая ласковая, проворная и веселая жена, он был бы самым счастливым человеком на свете. Да, у него есть скот, дом и все, что нужно. Он богатый человек, а счастья, простого, обычного счастья, нет. Какой-нибудь последний бедняк удачливее его. Почему так?
Хагур женится на Акозе и будет счастлив, а он, Наго, уже никогда, даже за все свои деньги, не получит того, чего ему больше всего хочется: покоя, ласки, душевного тепла.
Чем больше думал об этом Наго, тем невыносимее казалась ему собственная жизнь, жена, весь мир. Он почувствовал острую неприязнь к Хагуру. "Нет, не таким, как ты, создавать себе семью. Помогу я тебе стать на ноги, а ты меня потом свалишь и растопчешь. Дурак я, душу ему открыл, жаловался. Ведь он только посмеется надо мной, Мос горе - его забава, не больше. Не зря говорил эффенди Шалих, пропавший в Каабе,- да пошлет ему аллах долгие дни, если он жив, и светлый рай, если он мертв,-- чтобы мы держали тфокотлей в строгости. Бедняга, стал бы одним из мудрейших эффенди Шапсугии, если бы вернулся хаджой; жил бы припеваючи. Кто знает, где он сейчас..."
Наго было жарко, неудобно в постели. Он полежал еще немного, сбросил одеяло и поднялся. Одевшись, вышел во двор. Гора Пепау, не показывавшаяся уже несколько дней, сегодня видна отчетливо. На ее вершине сверкал снег, а у подножия было уже тепло, лес ожил, зазеленел. Вчера вечером ветер поднял в саду целый ураган из белых лепестков. Воздух и сейчас напоен ароматами.
Было позднее утро, тфокотли уже успели закончить дела во дворе: выгнали скот, напоили верховых коней и поставили к выезду. Над навозом, собранным в кучу в углу загона, поднимался пар.
Хагур заметил в руках у Наго плеть, которую тот всегда брал с собой, когда собирался ехать, и вывел ему выездного коня.
- Ну, Хагур, как живешь с божьей помощью? - осторожно спросил Наго.
- Спасибо, Наго, живу потихоньку.
- Какое там потихоньку, у тебя лицо счастливого человека. Где Тхахох?
- Он сегодня стадо пасет.
- А куда отправился Али-Султан?
- Только что выехал, ничего не сказал.
- Ну, хорошо. Ты готовишься, Хагур, к тому, о чем мы с тобой говорили?
- Как скажешь, Наго. Я готов,- Хагур снова почувствовал, как молодая, жаркая кровь стремительно побежала по жилам.
- Ну, если готов, Хагур, поговорим о деле, когда вернусь. А пока думай о том, куда повезешь невесту...
Зачем он заговорил с тфокотлем на эту тему, Наго и сам не знал. Ведь только что, лежа в постели, думал по-другому. Ему был неприятен сам вид молодого, красивого парня, у которого еще столько сил, столько впереди времени, удач, счастья...
А Хагур остался наедине со своей радостью. Он никак не мог отважиться посмотреть в сторону дома, где легко, как воздушная, ходила сейчас его возлюбленная. Хагур посмотрел на Пепау. "О величавая гора Пепау! Дай тебе бог красоваться и возвышаться надо мной, смертным, а мне, боже, дай только мою Акозу, и больше ничего не надо!" - шептали его губы.
Если бы не звуки наковальни Шабана Патареза, раздавшиеся со стороны низины, Хагур еще долго стоял бы, забыв обо всем, кроме слов Наго. Но стоять некогда, время идет. Надо еще сказать обо всем Акозе, спросить, согласна ли? Напрасно беспокоится Наго о том, куда повезет Хагур невесту на время свадьбы. Надо встретиться с ней до возвращения хозяина. Хагур представил, как это произойдет. Он подойдет к кухне, встретит кого-нибудь из кухарок и попросит, чтобы позвали Акозу. А когда скажет ей о своих чувствах и получит согласие, пойдет к друзьям посоветоваться о предстоящих торжествах. У него давно припасен отрез на черкеску, надо попросить жену Анзаура, чтобы она ему ее сшила. Нужно привести себя в порядок, чтобы все было как следует. Мало ли хлопот, связанных с женитьбой! А саМос главное, как сказать обо всем Тхахоху, лучшему другу? Но ведь, если по-честному, не он, Хагур, выбирает, а Акоза. Это ее право. Тхахох должен все понять и не обижаться.
Словно догадавшись о мыслях Хагура, во дворе появилась Акоза и пробежала на кухню. Хагур хотел пойти за ней, но вскоре девушка снова вышла - с деревянным ведром в руках она направилась к колодцу. Хагур спрятался за скирду и тихонько позвал:
- Акоза!
Она живо обернулась:
- Что, Мос?
- Только что выехал, ничего не сказал.
- Ну, хорошо. Ты готовишься, Хагур, к тому, о чем мы с тобой говорили?
- Как скажешь, Наго. Я готов,- Хагур снова почувствовал, как молодая, жаркая кровь стремительно побежала по жилам.
- Ну, если готов, Хагур, поговорим о деле, когда вернусь. А пока думай о том, куда повезешь невесту...
Зачем он заговорил с тфокотлем на эту тему, Наго и сам не знал. Ведь только что, лежа в постели, думал по-другому. Ему был неприятен сам вид молодого, красивого парня, у которого еще столько сил, столько впереди времени, удач, счастья...
А Хагур остался наедине со своей радостью. Он никак не мог отважиться посмотреть в сторону дома, где легко, как воздушная, ходила сейчас его возлюбленная. Хагур посмотрел на Пепау. "О величавая гора Пепау! Дай тебе бог красоваться и возвышаться надо мной, смертным, а мне, боже, дай только мою Акозу, и больше ничего не надо!" - шептали его губы.
Если бы не звуки наковальни Шабана Патареза, раздавшиеся со стороны низины, Хагур еще долго стоял бы, забыв обо всем, кроме слов Наго. Но стоять некогда, время идет. Надо еще сказать обо всем Акозе, спросить, согласна ли? Напрасно беспокоится Наго о том, куда повезет Хагур невесту на время свадьбы. Надо встретиться с ней до возвращения хозяина. Хагур представил, как это произойдет. Он подойдет к кухне, встретит кого-нибудь из кухарок и попросит, чтобы позвали Акозу. А когда скажет ей о своих чувствах и получит согласие, пойдет к друзьям посоветоваться о предстоящих торжествах. У него давно припасен отрез на черкеску, надо попросить жену Анзаура, чтобы она ему ее сшила. Нужно привести себя в порядок, чтобы все было как следует. Мало ли хлопот, связанных с женитьбой! А саМос главное, как сказать обо всем Тхахоху, лучшему другу? Но ведь, если по-честному, не он, Хагур, выбирает, а Акоза. Это ее право. Тхахох должен все понять и не обижаться.
Словно догадавшись о мыслях Хагура, во дворе появилась Акоза и пробежала на кухню. Хагур хотел пойти за ней, но вскоре девушка снова вышла - с деревянным ведром в руках она направилась к колодцу. Хагур спрятался за скирду и тихонько позвал:
- Акоза!
Она живо обернулась:
- Что, Мос?
- Подойди сюда...
- Грех, если кто-нибудь увидит меня с тобой.
- Не бойся, мне надо сказать тебе кое-что важное. Поставив ведро на землю, Акоза стыдливо оглянулась по
сторонам и подошла.
- Стань под скирдой, так тебя не увидят,- начал Хагур и вдруг застыдился, оробел, покраснел, как солнце на закате.- Вот что я хочу сказать тебе... Как ты смотришь на то, чтобы мы поженились?..
1 еперь запылали щеки у Акозы.
- Я понимаю, в каком мы оба положении, но, если хочешь узнать мой ответ, сначала выслушай, что скажу. О таком деле, Хагур, не говорят, прячась за скирдой. Мы должны уважать обычаи. Навести меня вместе с каким-нибудь товарищем, как это делают всегда, когда сватают девушку, приди ко мне в любой вечер, когда тебе будет удобно, и я дам ответ.
Акоза ушла, даже не ушла - скользнула мимо, как дуновение ветра, а Хагур еще долго стоял на месте, пытаясь успокоить сердце. "Акоза, безусловно, права. Если она служанка родовитых, это еще не означает, что к ней не должны приходить женихи. Неправильно я поступил. Если сам себя уважать не будешь, и другие уважать перестанут. Договорюсь с Шабаном, и вечером пойдем к Акозе,- решил Хагур.- Акоза права. Из того, что она сказала, не выкинешь ни слова. Я бы и сам сделал все, как надо, если бы Наго не заставил поторопиться".
Наго вернулся не так быстро, как обещал. Он приехал после обеда с Мамруко и Макаем. Гости еще не успели присесть, как Наго послал за Хагуром.
- Хагур,- сказал он,- надо этот отрез сукна отвезти Хаджумару, он собирается в Бжедугиго. Скоро уже вечер, но ничего не поделаешь, давай отправляйся в путь. Я дам тебе хорошего коня, и поезжай с богом. Ну как, сделаешь это для меня ?
- Конечно, сделаю! - ответил Хагур. Он даже не удивился слонам хозяина, Наго и раньше давал ему всякие необычные поручения. Эти родовитые иногда такое выдумают, что нормальному человеку и в голову не придет.
- Поторопись, Хагур! И вот что, если доедешь быстро, назад не спеши, дай отдохнуть коню, а то еще загонишь. Побудь денек-другой гостем, там тебя не обидят,- говоря это, Наго чему-то все время улыбался.
А Акоза как на крыльях летала по большому дому Шерет-луковых. После разговора с Хагуром она чувствовала необыкновенный прилив сил. Глаза ее сияли. Трудно было сей-
час узнать в ней девочку, купленную когда-то Шеретлуко-вым на побережье. За это время она стала девушкой с горделивой осанкой, настоящей красавицей.
Дарихат следила за ней взглядом, как никогда внимательным и злобным.
- Расчеши мне волосы,- потребовала она.- Чего это ты забегала, словно тебя оса укусила?
Акоза молча расплела волосы госпожи, которые утром заплетала. Стала осторожно расчесывать. Чувствуя прикосновение нежных рук, Дарихат расслабилась, будто впала в забытье. Акоза же думала о Хагуре: "Какое странное поручение дали Мосму Мосу. На ночь глядя ехать в такую даль... Будто Наго не мог дождаться завтрашнего дня. Это ведь опасно - один в дороге, да еще ночью". В душе Акозы стала нарастать тревога.
- О чем ты там думаешь? - очнулась наконец Дарихат.- Хватит расчесывать, заплати косы.
Акоза снова заплела волосы и стала у двери. Дарихат окинула ее оценивающим взглядом. "Как ты ни красива, голубка, а цена твоя - отрез на штаны. За сколько взяли, за столько и отдадим",- думала она злорадно.
В это время к воротам Шеретлуковых подъехал всадник. Было видно, что он издалека.
- Наго, поздравляем тебя! У великого бжедугского князя Кансава Хаджемукова в доме большое торжество. Ваш пур женился на дочери князя Шерандука!
- Что ты говоришь! - выбежал из дома Наго.- Повтори еще раз эту радостную весть, дай бог тебе долгих лет! Слышите, люди, слышишь, дочь Наурзовых? Наш Алкес взял себе в жены дочь славного князя Шерандука! Эй, кто-нибудь! Приведите оседланного коня тому, кто принес нам благую весть!

V
Хагур провел ночь у Наурзовых, чтобы не сказали, будто он не бережет коня, а под утро выехал в обратный путь. Ему не терпелось оказаться поскорее дома, поэтому он не только на день - на час не хотел задерживаться в чужом ауле. Он и так всю долгую ночь не сомкнул глаз, хотя сильно устал в дороге. И все время думал об Акозе. СаМос трудное, считал он, уже позади. Наго дал согласие, Акоза тоже не отказала. Осталось зайти к ней, а потом можно готовиться к свадьбе.
До обеда Хагур никого не встретил. Видел издалека только
стада, пасущиеся на возвышенностях. Хорошо, что он был один, никто не мешал ему предаваться своим мыслям, мечтать о любимой, строить планы. В бесконечные яркие узоры сплетались его мысли. Но иногда ему становилось страшно: а вдруг какая-нибудь случайность разрушит его счастье? Вдруг Дарихат будет против и не отдаст Акозу? Но Хагур никогда ничем не обидел Дарихат, не грубил ей, не отлынивал от работы. Зачем же ей ссориться с ним?
Он въехал в лес. На него навалилась густая лесная духота: солнце сюда почти не проникало. Тревога его усилилась, и настроение совсем испортилось. Он знал, что Дарихат может заупрямиться, и тогда се не сломить. Мужчина в конце концов может понять мужчину, помочь ему. Женщина же, особенно такая, как Дарихат, вообще никого понять не способна.
Хагур подстегнул коня, выехал из леса, огляделся вокруг. Навстречу ему со стороны аула двигался всадник, и ему не понравилось, как торопливо и вместе с тем осторожно ехал этот неведомый человек. Хагур попридержал коня, чтобы разглядеть, кого ему послал бог на пустынной дороге, но тот бросился в сторону и пустился по короткой дороге. "Напрасно я подумал плохо о человеке,- убеждал себя Хагур.- Может, его, как и меня, послали куда-то с поручением. Нечего удивляться, что он так бешено скачет,- я сам вчера так же скакал, не разбирая дороги, по оврагам и лесам".
Доехав до поворота, Хагур на минуту замешкался, подумал, не заглянуть ли к Бечкану, но вдруг, похолодев, вспомнил о Мамруко и Макае. Как попали эти злодеи в дом Шеретлу-ковых? Ведь ходили слухи, что они убиты. Видно, таких разбойников даже смерть не берет. Прежде они никогда не приезжали днем. И Мамруко не из тех, кто просто так ездит в гости. Значит, это неспроста.
Совсем близко раздался конский топот. Хагур очнулся от дум. Неизвестный, но хорошо вооруженный юноша ловко сидел в седле. Всадник приветствовал, подняв руку:
- Добрый путь тебе, счастливый тхаматэ!
-o И тебе счастливого пути, брат мой! - откликнулся Хагур.
Всадник был очень красив и молод. На его ярких губах проскользнула легкая, как мотылек, улыбка. Глаза живые, искрящиеся, черты лица - тонкие, нежные. Про такие лица говорят: девичьи. Видимо, и неженка этот незнакомец! Если бы не потертая шапка на голове, его можно было бы принять за княжича. Но шапка выдавала в нем тфокотля.
- Что это за человек, который проскакал бешеным галопом? - спросил Хагур.
- Валлахи, не знаю! Я тоже обратил на него внимание.
- А ты откуда и куда держишь путь? - поинтересовался Хагур.
Если бы кто-нибудь сказал Хагуру, что перед ним женщина, он бы ни за что не поверил. Но это было так. Перед ним в мужской одежде и в полном боевом снаряжении стояла Ци-цара. Она так ловко выдавала себя за юношу, что усомниться в этом было невозможно.
- Я еду в Бжедугию, чтобы выпороть плетью князя Ше-рандука,- ответил мнимый юноша.
- Выпороть Шерандука? - искренне удивился Хагур.- Впрочем, он стоит того. Не только выпороть, голову с плеч снять не мешало бы.
- Это я успею и потом,- ответил таинственный мститель.- Мне будет приятно, если узнают, что князя выпороли плетью. Эту весть разнесут по всей Бжедугии и другим адыгским землям. Пусть князь сполна испытает стыд, насмешки. Это больнее, чем если я одним махом отрублю ему голову... Таков мой путь. Прощай!
Хагур еще какое-то время постоял, глядя вслед всаднику. Жаль, что не узнал его имени. Когда еще выпадет случай встретиться с этим прекрасным и мужественным юношей!
Когда он выехал на Бастукскую возвышенность, солнце уже клонилось к западу, опускаясь над горой Пепау. Раньше, еще мальчиком, Хагур думал, что солнце живет за горой в таком же маленьком доме, как у них, и мечтал о том, что вырастет и найдет дом солнца, придет к нему в гости. Это уже потом он понял, что солнце уходит за край земли, а гор на земле много...
Как только взору Хагура открылся родной аул, он сразу же посмотрел на усадьбу Шеретлуковых и увидел там толпу людей, рядом с ними стояли оседланные кони. Это его встревожило. Люди все прибывали, они теснились уже за пределами усадьбы. Ясно, что там случилось что-то недоброе...
Хагур скакал, и никто не попадался ему навстречу, не у кого было спросить, что случилось. Наконец, увидев какую-то старушку, он резко остановил коня:
- Тян, что случилось в ауле?
- Большое несчастье. Конь Шеретлукова-старшего вернулся домой с телом хозяина. Наго убит.
- Кто его убил?
- Не знаю. И никто не знает...
- Давно это случилось?
- Недавно, сын мой, несколько часов назад,- вздохнула старуха.
Не доезжая до усадьбы, Хагур спешился, оставил коня у нерпой попавшейся коновязи и пошел к дому. Двор был забит людьми. Из комнат доносился громкий женский плач. Хагур хотел было подойти к Али-Султану, сказать положенные в этом случае слова, но, увидев группу мужчин, пришедших выразить соболезнование, присоединился к ним. "Зачем лезть на глаза, лучше подойти к сыну покойного всем вместе..." - здра-но рассудил он.
Когда церемония закончилась, Али-Султан повернулся к Хагуру и молча уставился на него, будто что-то выпытывая.
- Большое горе постигло нас, Али-Султан! - в ответ на его взгляд проговорил Хагур.- Пусть этот день станет последним горестным днем в твоей жизни.
Он отошел, затерялся в толпе. И стал искать Тхахоха, чтобы расспросить обо всем поподробнее. Заметив его возле самого загона, поспешил к нему.
- Наконец-то ты приехал, Мос...- сказал Тхахох с каким-то необычным блеском в глазах.- Зачем тебе нужно было ехать туда, несчастный?
- Меня послали,- стал оправдываться Хагур.- Не думаешь ли ты, что я соскучился по Наурзовым, провалились бы они совсем! Но как убили Наго, кто это сделал? Аллах видит, случилось невероятное.
- Ничего здесь невероятного нет,- буркнул Тхахох, и глаза его сузились, как это бывало с ним в минуты сильного гнева.- Ты бы спросил лучше, что случилось с Акозой.
- А что случилось с Акозой? - вскрикнул Хагур, руки его задрожали так сильно, что пришлось стиснуть в кулаки.
- Сегодня ночью Мамруко увез Акозу...
- Как увез? - не поверил Хагур. До него никак не мог дойти смысл сказанного Тхахохом, и он почти машинально переспросил: - Как?!
А потом, тяжело переставляя одеревеневшие ноги, побрел и сарай и долго стоял там у яслей, пытаясь унять бившую его дрожь.
Не оборачиваясь, он с упреком сказал Тхахоху:
- И у тебя не хватило мужества защитить ее?
- О-о! Если бы я знал, если бы только видел! - с угрозой произнес Тхахох.- Я только сегодня утром узнал об этом. Л насчет мужества... Это я рассчитался с Наго.
- Ты?! - обернулся Хагур. Он не поверил услышанному и переспросил: - Ты? Это сделал ты?
- Да, рассчитался с Шеретлуковыми за всех, над кем они издевались.
¦-¦ Видел тебя кто-нибудь, когда ты...
- Только небо и земля. Мне кажется, они меня простят, ведь я поступил правильно.
- Но чего же мы здесь стоим, когда мерзавец Мамруко везет Акозу на побережье! Надо что-то делать, надо спешить!
- Ты уверен, что он везет ее на побережье? - усомнился Тхахох.
- Больше ему деваться некуда... Я думаю, мне надо ехать на побережье одному. Справлюсь, если догоню. А ты оставайся, нельзя тебе ехать, а то можешь навлечь на себя подозрение. Меня они ни в чем не могут обвинить, я был у Наурзовых. Ну, мне пора. Надо повидаться с Ахмедом и Бечканом, а когда на похороны приедут из Абадзехии, надо, чтобы об Акозе обязательно узнал Нарыч. И сообщи обо всем Ламжию. Все наши друзья должны знать об этом, они, конечно, помогут нам. Мамруко не удастся скрыться. Мы найдем его! Если в Бастуке будут спрашивать обо мне, ничего не скрывай, так и скажи: поехал выручать Акозу.
Хагур перемахнул через плетень, пробрался к своему коню и ускакал. Стояла уже глубокая полночь, когда он на взмыленном коне подъехал к дому Бечкана. Не сходя с коня, громко позвал хозяина.
Скрипнула дверь.
- Добро пожаловать, гость! - раздался женский голос.
- Кто ты будешь, сестра?
- Жена Бечкана, дочь Шхабовых,- ответила женщина.
- Я хотел бы видеть твоего мужа.
- Вот уже три дня, как он уехал с темиргойцем Дзепшем.
- Тогда передай Бечкану, что его по очень важному делу хотел видеть Хагур.
- Хагур из Бастука?
- Это я, если ты слышала про меня, сестра.
- Слышала много раз от Бечкана. Добро пожаловать, Хагур! Я жду Бечкана и темиргойца, они должны вот-вот приехать. Добро пожаловать!
- Спасибо, сестра, но я очень тороплюсь. Мне надо успеть к утру на побережье. Может, и Бечкан с Дзепшем поехали туда?
- А скажи, Хагур, Мамруко не показывался в ваших краях?
- Он был у нас, сестра. Увез девушку на побережье, туда я и тороплюсь.
- Боже милостивый! - воскликнула дочь Шхабовых.- Несчастная девочка! И когда они уймутся, эти проклятые звери, когда их покарает аллах?! Сколько лет девочке?
- Около двадцати... До свидания, сестра.
- Удачи тебе, Хагур!.. Я все расскажу Бечкану.

VI
Мамруко и Макай всю ночь скакали без передышки, чтобы успеть к утру на побережье. По их расчетам, Хасан-Мурад со своим кораблем должен был еще находиться в условленном месте.
Они не стали заезжать ни на базар, ни к кому из своих друзей, чтобы успеть сбыть с рук Акозу. Товар дорогой и опасный. Вот отвезут девчонку на корабль, тогда, считай, опасность позади. Больше никто никогда ее не увидит, исчезнет бесследно, как брошенный в море камень.
Уже рассвело, когда всадники увидели за поворотом море. па рейде стояло несколько кораблей. Море было тихое, ленивое. Оно все еще дремало, прикрытое сизым, прозрачным туманом. И корабли, как огромные всплывшие рыбы, тоже дремали, а их мачты со спущенными парусами были похожи на странные плавники этих рыб. Среди судов, у ближней скалы, дремала и посудина Хасан-Мурада.
- Хасан-Мурад нас ждет! - обрадовался Мамруко.- Вот уж деловой человек! Не помню, чтобы он хоть раз подвел.
- Хоть и порядком мы измучили коней, зато успели вовремя, а конец делу венец,- обрадовался и Макай.- А главное, ловко мы улизнули, никто не напал на след. Теперь пусть хоть все побережье обшарят!
Мамруко ухмыльнулся:
- А кто нас мог преследовать? Я ведь хитро придумал - велел услать Хагура в Кудако с поручением, а он-то и есть наш самый опасный противник.
Связанная Акоза, лежавшая поперек седла, застонала.
- Что тебе не нравится, сестра моя? - спросил Мамруко. - Эх ты, дурочка, даже не подозреваешь, какая райская жизнь ждет тебя в Турции. Каких только чудес там не насмотришься! А будешь умницей, так и вовсе как сыр в масле заживешь. Шеретлуковы, прекрасная Дарихат,- засмеялся Мамруко,- только в кошмарном сне приснятся! Не раз потом поблагодаришь нас с Макаем, что вызволили тебя из того пекла, белый свет показали. Помолись тогда, сестра, за наши грешные души.
- Сними у нее со рта повязку,- взглянув на Акозу, с сочувствием в голосе сказал Макай.
- Ты что?! Снять повязку, чтобы она осыпала нас проклятьями? Нет уж. Вот отойдет корабль от берега, тогда и снимут. Пусть потом говорит что угодно, пусть проклинает нас. Я, слава аллаху, уже ничего не услышу.
- Я говорю, дай ей немного подышать. Не из жалости к ней говорю, просто она отдышится малость и будет лучше выглядеть. На этот раз разреши мне самому торговаться с Хасан-Мурадом. Надо взять за нее хорошую цену, а то он вечно надувает нас, половины цены не дает. Будь уверен, в Турции он хапнет за нее кругленькую сумму!
- Не наше дело, сколько он хапнет в Турции. Каждый получает свое. Ему ведь тоже не просто торговать таким товаром, у него опасностей не меньше, чем у нас. Те же наши адыги знаешь как на него зуб точат? Попадись он им где-нибудь - шкуру с живого спустят.
- Ты, наверно, прав,- согласился Макай.- Но посмотри-ка, посудина Хасан-Мурада, кажется, поднимает паруса. Надо торопиться, а то, чего доброго, уплывет, не дождавшись нас.
Один рывок - и всадники уже въезжали в долину.
Базар был в самом разгаре. Долина, заполненная людьми, напоминала улей: столько шума, столько движения! Телеги, запряженные волами, лошади, носильщики, торговцы, покупатели... У человека, попавшего сюда с возвышенности, появлялось ощущение, что он попал в какой-то иной мир, где не сразу сообразишь, на что смотреть, кого слушать.
Но Мамруко и Макаю было не до базара, они поспешили к берегу. С корабля никто не показывался. Они подождали некоторое время, потом Мамруко, не решаясь крикнуть, стал размахивать плетью.
- Не знаю, что там случилось, но такого еще не бывало,- сказал Мамруко с досадой.
- Может быть, нас не видят?
- Видят. Этот лис Хасан-Мурад обо всем догадался, хочет выгадать в цене и начал с нами игру. Собачье отродье! Если уж на то пошло, мы тоже знаем, как поступить. Сделаем вид, что уезжаем обратно, посмотрим, что он будет делать.
И Мамруко с Макаем повернули коней.
Тотчас с моря раздался свист. Но они не обернулись. Свист стал еще громче, и Мамруко краем глаза заметил, что на море спускали лодку, люди махали руками, делая знак остано-
виться. С другого судна тоже спустили лодку, и обе они поплыли наперегонки по небесно-голубой глади моря.
- Ну что, хитрец? - остановился Мамруко, наблюдая за лодками.- Ну, радуйся, Макай. Он сам себя одурачил, а нам с тобой теперь и торговаться не надо. Получим хорошие деньги.
Лодка Хасан-Мурада пришла первой. Торговец спрыгнул на берег и бросился к уоркам с широко раскрытыми объятиями, будто не видел их много лет.
Пока обнимался с ними, внимательно, хоть и быстрым взглядом, осмотрел Акозу. Она, еще связанная, стояла рядом с конем.
Хасан-Мурад обернулся к купцу, приплывшему вместе с ним, и сказал ему, чтобы тот уезжал обратно, потому что девчонку привезли для него.
- Сколько ты хочешь за нее? - кивнул в сторону Акозы Хасан-Мурад.
- Тысячу пятьсот серебром,- ответил, как отрезал, Мамруко.
Теперь Хасан-Мурад стал еще внимательнее рассматривать девушку: "О милостивый аллах, много я видел красивых женщин, но такую вижу впервые. Стан, глаза - чудо! Связанная, испуганная, чуть не в лохмотьях, а если одеть ее хорошенько, немножко подрумянить щеки, подсурмить брови, ей не будет цены. А эти адыги глупы как пробки: ни купить, ни продать не умеют. Они могли запросить с меня вдвое больше. Глупы, совсем глупы! Единственное, что они делают лихо,- это скачут на бешеных конях, ловко орудуют саблей. А главное, как они продают человека? Такую красивую девушку!.. Когда торгуют лошадь, боже милостивый, как горячатся, спорят, а девушку продают с таким равнодушием, словно это мешок пшеницы".
Хасан-Мурад молча, даже с некоторым презрением протянул Мамруко деньги и пошел в лодку.
- Иди, сестра, дай бог тебе счастливо доплыть до страны правоверных мусульман и хорошо там жить,- сказал Мамруко.
Двое дюжих турок подхватили Акозу и понесли в лодку. Она пыталась сопротивляться, стонала, с ненавистью смотрела на Мамруко, но все уже осталось для нее позади - впереди было море, огромное, голубое, а за морем - чужбина.
Мамруко и Макай решили побыть на базаре, но не в самой его гуще, а на окраине, где не так много народу.
Отъехали они от берега, и Макай сказал:
- Давай мою половину денег, я хочу кое-что купить.
- Как это половину? А Шеретлукову что я дам?
- А-а...- понимающе протянул Макай и добавил: - По-Мосму, нам лучше не заезжать сейчас в Бастук. Опасно.
- Согласен. Но мы с Наго договорились встретиться в одном месте, в лесу, там я с ним и рассчитаюсь. А тебе зачем на базар?
- Да так, посмотреть, может, что-нибудь и попадется. Базар всегда базар. Он меня так бодрит, будто я пью хорошую бузу.
Мамруко рассмеялся:
- Ты настоящий купец... Только как бы не встретить нам на базаре кого-нибудь...
- Хагура или темиргойца?
- Мне кажется, темиргоец ищет нас в Абадзсхии... Пусть ищет, пока его глаза не зальются кровью...
- Надоел он мне! Надо покончить с ним!
- Я уже кое-что придумал... Мамруко ошибался.
Бечкан и Дзепш, поискав его в лесу, там, где он обычно встречался со своими дружками, теперь приехали на базар. Обошли всех знакомых Мамруко. Дзепш приуныл. 1 яготила кольчуга, которую он не снимал уже третьи сутки, а главное то, что они так и не смогли напасть на след злодеев.
- Похоже, зря мы сюда приехали,- сказал он Бечкану.- Они, наверно, отсиживаются у кого-нибудь из дружков. И как я мог их упустить?
Бечкан ничего не ответил, только посмотрел на юношу ободряюще, мол, саМос главное - терпение.
В это время неподалеку раздался выстрел. Люди здесь привыкли к выстрелам, а потому никто не обратил на него внимания: стреляют - пусть стреляют.
Но вот снова прозвучали выстрелы, одни, другой.
Сбивая всех на своем пути, мчались два всадника.
- Мамруко! - вскрикнул Бечкан, дал коню шенкеля и кинулся наперерез.
Увидев Дзепша, Мамруко резко повернул копя и скрылся за возами сена. Макай, столкнувшись с Бечканом, кинулся в другую сторону.
Дзепш тоже кинулся за возы сена и увидел, что Мамруко уходит от него в сторону гор и что догнать его почти невозможно.
- А, ты вон куда скачешь! - Дзепш тоже понесся в сторону гор, только через долину, напрямик. И когда из-за куста боярышника выскочил на дорогу, столкнулся с Мамруко.
Заржали, вздыбились кони.

Блеснула на солнце сабля Дзепша. Мамруко не успел изготовиться к бою, не ждал здесь темиргойца, думал, что ушел от него. Сабельный удар Дзепша пришелся по плечу уорка. Он упал с коня, но тут же поднялся и бросился бежать. Сделал несколько шагов, споткнулся...
Из огромной рубленой раны хлестала кровь. Он смотрел на окровавленную одежду, руки, траву и не верил, что пришел конец. В глазах его не было страха смерти, только ярость. Она полыхала так же ярко, как кровь. Потом глаза его стали угасать. Он прилег у куста на траве и удивленно смотрел на Дзепша, силился что-то ему сказать, но не находил слов.
Дзепш успокаивал храпевшего коня. Он понял: второй удар можно не наносить, с заклятым врагом покончено, пусть подыхает, как собака... Первый раз в жизни Дзепш убил человека, но не испытал ни малейшего сожаления. Это месть за смерть отца, за собственное унижение, за все то, что он испытал, когда его, связанного, везли на побережье... Глядя на смертельно бледного Мамруко, он вдруг почувствовал огромную тяжесть во всем теле, тесной и жаркой показалась кольчуга. Снять бы ее, содрать!..
- Дзепш! Ты опять упустил Мамруко? -это кричал Хагур, скакавший по дороге во весь опор.
- Не упустил,- с холодным безразличием ответил юноша и как бы очнулся от забытья.- Он здесь. Я поскачу к Бечкану, там Макай...
И с новой яростью бросил коня в галоп.
Хагур спешился и подошел к Мамруко. Схватил его за окровавленный ворот черкески, приподнял:
- Куда ты дел Акозу?! Говори!
Мамруко с трудом открыл потускневшие глаза:
- Откуда ты взялся на мою несчастную голову, Хагур?..
- Это ты стал мне поперек дороги! Ты падаль, а не человек! Где Акоза?! - кричал в отчаянии Хагур, но тут же понял: кричать бесполезно, бессмысленно. И он стал просить умирающего: - Заклинаю тебя именем твоей матери, скажи, куда ты дел Акозу?.. Скажи, и я буду молиться за тебя, за твою грешную душу...
Мамруко снова открыл глаза. Только смотрели они не на Хагура, а в небо. Задыхаясь, он проговорил:
- Поклянись, что исполнишь мою просьбу, и я все скажу...
- Клянусь!
- Похорони меня, предай земле, не бросай на растерзание шакалам. Похорони, как подобает хоронить правоверного мусульманина.
- Хорошо. Где Акоза?
- Макай еще жив?
- Не знаю. Дзепш и Бечкан преследуют его.
- Макай - страшный человек... Он узнал, где я прячу золото, и захочет украсть его... Не дай ему сделать этого. В лесу Шеретлуковых, у подножья горы, под старым дубом, разбитым грозой... Зарыто много золота, серебра... Похорони меня, предай земле...
Жизнь покидала Мамруко. Он лежал с закрытыми глазами и судорожно дышал.
- Говори же, где Акоза? Умоляю, скажи.
Мамруко собрал последние силы, открыл уже потускневшие глаза:
- Корабль Хасан-Мурада еще стоит около утеса? Там твоя Акоза...
Мамруко умер.
Хагур бросился на коня, поскакал к морю.
Корабль с поднятыми парусами отходил от скалы.
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
I
Свадьба княжнна Алкеса справлялась пышно.
В аул Туабго потянулось множество набитых доверху повозок, гнали скот. Приезжали не только из ближних, но и из самых отдаленных мест, гостей было так много, что казалось невероятным, как они все умещаются на праздничном дворе.
Здесь были пешие и конные, богатые и бедные, молодые и старые. Было множество музыкантов, которым обещали щедрое вознаграждение. С четырех дорог, ведущих в аул, прибывали гости, несли подарки; всех их, независимо от того, богаты они или бедны, встречали и приветствовали родственники Хад-жемуковых и княжеские слуги, специально высланные на дороги.
Перед въездом в Туабго Алкес покинул свадебный поезд и ушел в дом Тартана. В этом не было ничего удивительного; по адыгским обычаям жених не имел права показываться днем на своей свадьбе, он отсиживался у одного из друзей. Удивительно было то, что Алкес избрал дом тфокотля. Новость быстро разнеслась по аулу. Зашептались приглашенные, важно закивали бородами старики, не решаясь ни одобрить, ни осудить поступок княжича. Достигла новость и ушей княгини.
Испуганно бросилась женщина в княжеские покон.
- Аллах наказал нас! Княжеский сын снял наши головы! - закричала она с порога.- Что это ему вздумалось пойти в дом тфокотля, племянника Ламжия? Неужели среди уорков не нашел друзей, которые утешили бы его душу!
- Успокойся, дочь Вочепшевых,- снисходительно глядя на жену, ответил Кансав.- Нет ничего зазорного в том, что человек в беде или радости ищет поддержки у другого. Наш отец, великий Хаджа, пока жил на этом свете, часто повторял, что нельзя показывать пренебрежение к тфокотлям. Он советовал, когда нужно, ходить перед ними на цыпочках, делать вид, что любишь их. Если в сердце нет искренней любви, зачем сеять на своем поле врагов? Помнишь, как тфокотли прогнали твоего деда и отомстили ему за многочисленные обиды? Нельзя до этого доводить. Нужно быть осторожным.
- Пусть загробная жизнь нашего свекра будет счастливой! В Бжедугии не было мужчины мудрее великого Хаджи. Правда на его стороне. Теперь я поняла, что ты заранее все обговорил с Алкесом и новость, которую я принесла, для тебя не новость. Слава аллаху! Мой муж не менее мудр, чем мой свекор,- успокоилась и повеселела княгиня Тлятаней.
- Нет, я не знал об этом,- возразил Кансав.- Эту новость принесла мне ты. В Бжедугии немало таких, кто будет смеяться за нашей спиной, некоторых поступок Алкеса напугает, как и тебя, но не это занимает мой ум. Мы, Хаджемуковы, думаем о будущем, а не только о настоящем, мы должны укрепить свои корни и на этой земле, поэтому я доволен поступком сына.
Княгине приятно было слышать эти слова. Когда муж напомнил о случае, происшедшем с ее родными по вине рассерженных тфокотлей, она вспыхнула от обиды. Но, подумав, поняла, что муж напомнил ей о давней неприятности не для того, чтобы оскорбить, и успокоилась. В душе она гордилась умом князя, и сейчас порадовалась дальновидности княжича, тому, что он сумел угодить отцу. Ведь для матери нет ничего важнее, чем согласие между мужем и сыном. Думая об Алкесе, она вспомнила и о младшем сыне, доставленном сюда Бариноко-выми чуть ли не раньше начала торжества, и при мысли о нем почувствовала в теле какую-то сладкую истому. К побледневшим со временем щекам снова прилила горячая кровь, заиграла ярким румянцем. Тлятаней встала, подбирая темно-коричневое платье, украшенное яркими узорами и серебряным поясом, повела плечами. Чуть располневшая, она была красива поздней,
зрелой красотой женщины, живущей в достатке. Взглянула на мужа, увидела, что он залюбовался ею, радостно смутилась и мягкими белыми руками поправила кисти тонкого большого платка.
- Прости мой глупый испуг. Правильно говорят: наша глупость такая же длинная, как подол платья.
- Не говори так о себе, дочь Вочепшевых,- улыбнулся Кансав,- тебя бог ничем не обидел. Хотел бы я, чтобы и у сына была такая же умная и красивая жена, как ты. Какую же невестку послал мне аллах?
- Ее мать - одна из лучших женщин в округе. Характер отца, как говорят, раз в день проявляется в сыне, неужели же дочь не будет достойна матери? - горячо вступилась за молодую княгиню польщенная Тлятаней.- Я довольна невесткой, теперь в нашем доме будет две женщины, а это куда лучше, чем жить одной среди мужчин, иногда они так несправедливы к нам.
Князя покоробили слова жены. Не должна она так говорить, ведь давно уже не девушка на выданье, чтобы заигрывать подобным образом. Неожиданно для себя князь обиделся на Тлятаней, почувствовал, как нарастает раздражение. Впалые щеки побледнели, как всегда, когда он бывал недоволен собой. С чего это он разговорился с женщиной, словно это ее дело - обсуждать поведение мужчины, хотя бы и собственного сына? Пусть знает свое место и не суется, куда не просят. Жену надо держать в руках с первого дня свадьбы, иначе сядет на голову. Сумеет ли поставить себя его сын? Как поговорить с ним, какие найти слова, чтобы понял - из-за женского коварства не одна голова слетела. "Поговорить надо сразу же, не теряя времени, но как это сделать, не нарушая обычаев старины? Хотя сумел же отец предупредить меня об этом еще до того, как я переступил порог комнаты своей жены. И Тлятаней в день свадьбы тоже, наверное, успели выложить все, что нужно. Да и невестке расскажут, не упустят случая, уже сейчас видно, что им хотелось бы прибрать Алкеса к рукам. Недаром отец невесты рассказал свой сон. А сон был странным, ему снилось, что мой княжеский трон стал дырявым. Пусть не волнуется, я услежу за ним сам! Много таких облизывается на'чужой кусок. Кто не знает меру желаниям, тот и умирает преждевременно".
- Иди, Тлятаней. Я занят,- важно и сурово сказал князь. Княгиня не стала мешкать.
В наступившей тишине явственно зазвучали голоса гостей. Кансав решил встретиться с сыном, когда наступит ночь и все
уснут. Надо постараться, чтобы ни одна душа этого не заметила. Не такие дела приходилось обделывать. Не беда, если кто и увидит. Разве в чьих-то силах навредить великому князю? Никто не узнает, о чем он будет беседовать с Алкесом, и хотя тайна, доверенная другому, перестает быть тайной, сын будет молчать.
Байколь Мерзабсч, все время шнырявший между гостями, зашел к князю.
- Зиусхан! Приехал князь Камиш с поздравлением, привез богатые дары.
Байколь отступил, за ним показался князь со спутниками.
- Да увидишь ты счастье своей невестки, Кансав! - приветствовал Камиш, прислушиваясь к своему молодому звонкому голосу.- Не только Хаджемуковы - вся адыгская земля осчастливлена этим событием.
- Аминь! - хором подхватила свита.
- Дай бог тебе здоровья, князь! - откликнулся на приветствие Кансав.- Дай бог и нам приехать к вам на такой же праздник. Дай бог, чтобы Хаджемуковы сделали для вас в сто раз больше, чем вы для нас!
Кансав, хоть и великий князь, стоял до тех пор, пока не уселись старшие по возрасту.
Гости успели переговорить обо всем, что случилось на адыгской земле, коснулись и Крымского ханства, когда снова вошел Мерзабеч:
- Зиусхан, Джимов Татау, возвращаясь из путешествия, услышал о свадьбе твоего сына и заехал поздравить тебя.
В дверях показался улыбающийся в усы Татау. Гости поднялись с мест, приветствуя его.
- Смотрю я на тебя, Кансав,- шутливо начал гость,- разве ты уже постарел? Не соблазняйся, друг мой, старостью, не призывай ее к себе, даже если она будет золотая. Не меняй скакуна, ссылаясь на то, что он устал. Тебе привезли невестку, но если ты сейчас скажешь мне, что хочешь жениться сам,- я буду готов сделать то же саМос. Аллах любит веселое слово на празднике и не обидится на меня. Я не собираюсь, конечно, отделаться этим визитом, тем более что я с пустыми руками. Просто не смог не заглянуть, проезжая мимо. Отец жениха - мой друг, отец невесты - тоже мой друг. Как тут не свернешь с дороги? Пришел, чтобы порадоваться вместе с вами, похвалить невестку. Оставляя пятку в доме родителей, пусть она вступает в новую семью счастливым носком, пусть ее появление принесет вам счастье!
- Аминь! - вторили гости.
бывших выразить соболезнование, и когда ложился спать или пробуждался ото сна - все его мысли были о доме. Куда больше, чем горе, постигшее Шеретлуковых, его мучила собственная обида. Он не мог смириться с тем, что свадьба сына прервана таким печальным событием. Это плохое предзнаменование для его семьи.
Неделю назад сиявший радостью, князь сильно изменился: опустились плечи, спина, заметно сгибавшаяся под тяжестью прожитых лет, согнулась еще больше, резко обозначились скулы, щеки впали - так втягивается живот у коня, проделавшего тяжелую дорогу.
Кансав думал о том, как не повезло княжичу, о том, что Наго, если уж суждено ему было умереть, мог бы умереть неделей позже, когда свадьба закончится. Он не знал, что теперь делать. Еще много гостей должно было приехать с поздравлениями, а теперь не приедет. Да если и приедут, что толку? Что хорошо сегодня, завтра уже теряет смысл. Завтрашний день, говорят старики, длиной в год.
Улучшив момент, когда рядом никого не было, Кансав велел слуге позвать княгиню. Вошла Тлятаней, по лицу было видно, что и ее мучили тяжелые мысли. Видимо, и она душой и телом была в Бжедугии. В глазах - недоумение, страдание - чувство, дотоле ей неведоМос. Кансаву стало жаль ее.
- Что же ты, дочь Вочепшевых, совсем пала духом ? По щекам Тлятаней покатились слезы.
- Успокойся, дочь Вочепшевых.
- Да, да, Кансав,- она осторожно, двумя пальцами вытерла набежавшие слезы.- Не могу удержаться. Так все обидно.
- Что же ты думаешь делать?
- Что скажешь, Кансав.
- Валлахи, дочь Вочепшевых, я больше не могу быть в Шапсугии. Наго все равно не вернешь, если пробудем мы здесь лишний день или даже месяц. Незачем настраивать против себя шапсугов, пытаясь найти убийцу, давай собираться.
- Я сейчас! - обрадовалась Тлятаней.- Только дам знать Алкесу.
- Княжичу ничего не говори, он останется.
- Как же? - испугалась княгиня.- Он столько здесь натерпелся! Мне его жаль. Если бы я хоть смогла встретиться с ним! Я велела бы ему поберечь себя, сильно не волноваться. У него молодая жена, нужно думать о ней в первую очередь, да и о нас с тобой тоже.
- Я беседовал с ним...
- Как же ты мог встретиться с ним, только что женившимся? Бог покарает нас за это,- у Тлятаней снова навернулись слезы.
- Я говорил, сидя к нему спиной.
- Аллах с нами,- прошептала жена,- это тоже дурной признак: разговаривать с сыном, сидя к нему спиной.
- Замолчи, женщина! - вспылил Кансав.- Еще скажи, что настанет конец света! Тебя только послушай! Приготовься. В пору взлета орла отправимся в путь.
Княгиня потянулась к дверной ручке, чтобы уйти, но в эту минуту младший сын Батчерий резко толкнул дверь и, как молодой весенний ветерок, ворвался в комнату. Он был одет в черное, но лицо его светилось радостью, черные глаза искрились весельем, выигранная у мальчишек связка чэн' висела на правой руке, словно он боялся, что отец не заметит их, не оценит его проворство. Коленки вымазаны в грязи. Мальчуган подрос - уже доставал Кансаву до груди.
- Что случилось, Батчерий? - оглядела сына мать.
- Не видишь, что ли, я выиграл у тфокотлей связку чэн! Принес показать отцу,- оживленно ответил мальчуган.- Вот смотри, зиусхан!
Мать и отец, довольные обращением, переглянулись. Мальчик растет почтительным, в старости будет отрадой, даст бог, станет настоящим мужчиной, защитником.
Батчерия позвали со двора.
- Иди, сынок, тебя зовут.
- Подождут, ведь я для них княжич,- важно ответил мальчуган, не спуская глаз с великого князя.- Что же вы ничего не говорите о моих чэнах?
Князь с княгиней снова переглянулись.
- Ты молодчина, не посрамил нас!
- Тогда я побегу,- обрадовался мальчик.
- Княжич, постой-ка...
- Что, зиусхан?
- Ты собираешься снова играть в чэны с тфокотлями, которых обыграл?
- Да, зиусхан. А что?
- Лучше остаться победителем и больше с ними не играть, а не то обязательно проиграешь, и будет обидно. Скажи им, что играть не будешь, потому что завтра утром мы уезжаем, надо собираться в дорогу.
Известие порадовало и Батчерия. Он убежал довольный.
1 Чэн - бабка, игра в бабки.
Наутро, когда осеннее солнце встало над вершиной горы Пепау, Хаджемуковы отправились домой. Сначала, как требуют ритуал и обычай, выехал великий князь в сопровождении байколей, потом, выдержав промежуток (пока осела пыль от колес), повезли Батчерия. Следом, на некотором расстоянии от них, ехала повозка княгини.
Как принято у адыгов во время траура, их никто не провожал. Али-Султан, на плечи которого легли отцовские заботы, только передал князю прощальное приветствие, но порог дома не переступил. Оставались на местах и родственники погибшего, и тфокотли, занятые во дворе. Тхахох и Хагур, так и не сумевшие помочь Акозе, даже не подняли глаз, чтобы посмотреть вслед уезжающим.
У кузницы стояло несколько тфокотлей. Последние дни только и разговоров было, что о гибели Наго. Кого только не подозревали! Перебрали всех шапсугов, дошли до абадзехов, темиргойцев, даже до бжедугов. В конце концов остановились на Мамруко и Макае. Что Наго, что эти уорки - одного поля ягоды. Наверняка что-нибудь не поделили между собой.
Некоторые считали, что не стоит придавать такое значение гибели богача. Вполне вероятно, что Наго убил родовитый, но зачем ломать головы? Однако толкам не было конца. Предполагали, что Наго загубили злые духи Хотя то же саМос могли сделать и обиженные им тфокотли. Шепотом называл имя Арсея. Арсей знал, что его подозревают, но вел себя гордо, недоступно, только улыбался втихомолку. Когда этот слух дошел до Тхахоха, он удивленно поднял брови, а Хагур откровенно рассмеялся. Арсей конечно же этого сделать не мог. А не опровергает сплетню потому, что это льстит ему, поднимает в глазах окружающих. Он стал задиристым.
Вот и сейчас не кто-нибудь, а Арсей едет на коне навстречу повозке великого бжедугского князя.
О Кансаве тоже шли бесконечные пересуды. Говорили, что горе Шеретлуковых сломило славного князя, сожгло его до черноты, так, что его почти не узнать. Конечно, легко ли со свадьбы сына сразу ехать на похороны друга!
Катит, катит по дороге повозка великого князя. Однако и Арсей не сворачивает. Что-то сейчас произойдет.
В ту же минуту байколь Мерзабеч выехал вперед и, выпучив глаза на Арсея, закричал:
- Ты что, не видишь, что перед тобой великий бжедугский князь?!
- Вижу.
- А если видишь, безбожник, почему не уступаешь дорогу?
- Приедешь к себе домой, там и командуй, а в Шапсугии я у себя дома,- надменно ответил тфокотль и гордо, ни на кого не взглянув, проехал мимо всадников.

III
Хагур исполнил клятву, которую он дал умирающему Мам-руко, и теперь занимался похоронами, но ни на минуту не забывал о любимой девушке. Помнил он и о золоте, о тайне, которую открыл ему Мамруко. Но к чему золото, если он не сумел вернуть Акозу? Все золото мира он отдал бы сейчас, лишь бы она оказалась здесь, рядом с ним. Но как отыскать былинку, занесенную ураганом на чужую землю? Что можно предпринять? Видимо, бог так судил. Но и мысли о боге не примиряли с несчастьем - наоборот, преисполняли решимости бороться. Зачем богу нужно разлучать любящих? Это сделал не он, это сделали злодеи, а перед ними опускать голову недостойно мужчины.
Впрочем, если искать Акозу, золото может и пригодиться. Оно будет использовано не для худых, а для добрых целей. Правда, Хагур не знал, жив ли Макай, ускользнувший от Бечкана. Макаю наверняка известен тайник, и не исключено, что золота там давно уже нет. Как бы там ни было, тяжело носить такой груз в душе, надо бы с кем-нибудь поделиться, спросить совета. Лучше всего с Ахмедом. Скорее бы прошли эти дни, тогда можно покинуть усадьбу. Плохим, хорошим ли был Наго, но долг перед покойником надо выполнить. Все умрем. Неизвестно еще, как ты проживешь жизнь, может, хуже, чем Наго, и умрешь не менее страшной смертью. Смерть надо уважать, даже смерть врага. Смерть - это таинство, это божье дело, и не тебе, смертному, постичь его волю.
Всю ночь Хагур не сомкнул глаз. Ему хотелось закурить, размяться, но боялся разбудить братьев. Лежал, уставясь в темный потолок, и ему казалось, что ночь бесконечна, что время не движется и рассвет никогда не наступит. А он так ждал рассвета, как будто новый день мог принести ему что-то новое, радостное.
Вопреки ожиданиям никаких изменений в жизнь тфокотлей смерть Наго не принесла. Память о нем постепенно угасает, как
гаснут днем звезды, как тают темные ночи. "Ничто под луною не вечно",- говорит эффенди Анзаур.
Память жива, доколе жив человек. Хагур все время думал об Акозе, о ее горькой судьбе, которая перевернула и его судьбу, обрекла и его на страдания. Где она, Акоза, как ей там, на чужбине?
Кажется, занимается рассвет. Хагур обрадовался и поднялся с постели, вышел во двор и зажмурился -¦ выпал первый снег. И хотя еще стояли сумерки, снег был ярок и слепил глаза, наполнял душу ликующей радостью, будоражил первыми запахами зимы. Снег шубами лежал на крышах, папахами на кольях плетней, забавными лапами на деревьях. "Да будет счастлив тот, кто вновь дождался первого снега. Пусть будет эта зима счастливой для меня и моих друзей, пусть принесет счастье Акозе!" - подумал Хагур.
Снег укрыл всю землю. И все еще зеленые холмы, и осеннюю слякоть, и могилы предков... Значит, и могилу Наго. Закрыл и место под старым дубом, о котором говорил Мамруко.
Внезапно, нарушив предрассветную тишину, над Бастуком раздался голос Анзаура, призывающего правоверных в мечеть для совершения намаза. Хагур усмехнулся: пожалел, видать, Натара, не стал будить на рассвете, сам пришел в мечеть. Хотя ведь Натара нет в ауле, парня отвезли в Крым, в медресе. Из мальчика наверняка выйдет толк. Голоса сына и отца так похожи, что порой и не различишь.
По пути в мечеть Хагур встретил Тхахоха.
- Постой-ка, Хагур,- остановил его Тхахох.- Хочу знать, что ты собираешься делать дальше.
- После намаза?
Тхахох немного помолчал, а потом решился:
- Ты уже забыл Акозу?
- Здесь мы оба бессильны,- тихо ответил Хагур.
- Быстро же ты сдался.
- А что я могу?
- О! - Тхахох даже захлебнулся от возмущения.- Если мужчина любит женщину, он перевернет горы! Говоришь так, будто между тобой и Акозой нет любви. Чего скрывать, она мне казалась лучшей девушкой в мире, но, как только я понял, что Акоза любит тебя, не стал вам мешать. Так будь же мужчиной! Если ты откажешься от нее, я не отступлюсь, поеду на край света, и если она жива - найду ее.
Хагура бросило в жар от слов друга, он резко повернулся и зашагал прочь. Слезы душили его, но расплакаться, показать слабость нельзя, поэтому он поспешил уйти. А Тхахоху стало
легче, когда он высказал наконец все, что держал в сердце. Он знал характер друга и не стал торопить его с ответом, пусть обдумает в одиночестве.
После разговора с Тхахохом Хагур весь день не находил себе места. Беспокойно провел он и долгую осеннюю ночь, лежал без сна, ждал рассвета. А когда выплыло из-за крыши сарая большое красное солнце, вдруг успокоился, обрел уверенность. Твердой походкой подошел к сараю, вывел коня. Перед выездом из аула резко повернул обратно, мелкой рысью подъехал к дому старшего брата Бидада и, не заходя в дом, позвал:
- Выйди, брат.
Дверь распахнулась, вырвались клубы пара, на порог вышел Бидад.
- Ты что кричишь с коня, тебя что, в дом не пускают?
- Седлай коня, брат.
Бидад молча посмотрел на младшего брата. Когда говорят "седлай коня", вопросов не задают, поэтому он вскоре вышел уже одетый.
Братья выехали из аула. Некоторое время двигались по руслу реки Иль, держась берега, затем спустились с холма. Аес, встававший с другой стороны, был уже близко. Все это время братья молчали.
Бидад искоса взглянул на младшего брата и усмехнулся: интересно, что он надумал, наверно, какую-нибудь чепуху. Братья не разговаривали друг с другим после ссоры из-за Шерет-луковых. Бидад до сих пор считает себя правым и винит младшего. Старший всегда прав, потому что он старший! До леса немного осталось, там Бидад узнает, что от него понадобилось Мосу. Его попросили, и он поехал, зачем спрашивать заранее и суетиться, как женщина.
Но чем ближе они подъезжали к лесу, тем больше волновался Бидад. Разные мысли обуревали его, он почувствовал, что лоб покрылся испариной.
Держась ближе к лесу, они спустились к подножию холма. Послышался шум падающей воды. Проехав еще немного, Мос остановил коня, направился к деревьям, стоявшим недалеко от высокого влажного берега. Не доезжая до покрытого снегом, разбитого молнией дуба, осторожно огляделся по сторонам, спешился, подошел к дереву и, сделав три шага к орешнику, начал ногой разгребать снег.
Бидад следил за братом, не слезая с лошади. Поведение его казалось странным.
Очистив землю вокруг орешника от снега, Мос еще раз
осмотрелся и стал копать кинжалом. Увидев очерченный кинжалом участок, равный могильной яме, ничего не понимающий Бидад не на шутку испугался.
- Ты что это делаешь? - спросил он.
- Узнаешь, если подойдешь ближе,- ответил Мос, продолжая работать.
- Мос, что ты задумал?.. Чувствует Мос сердце, ты задумал что-то недоброе.
- Вместо того чтобы выдумывать разную чепуху, лучше подойди и помоги мне,- не разгибаясь, сказал Мос.
- Мос, ты не путай меня с тем, кто сам себе роет могилу,- неожиданно тонким голосом прокричал Бидад, лицо его было бледно.
- Эх, а еще старший брат! - выпрямился Мос.- Да как ты мог подумать такое? С какой стороны пришла тебе в голову эта злая мысль?
- Откуда я знаю, чего ты хочешь!..
- Не бойся! Я тебе не сделаю ничего такого, чего бы ты сам себе не пожелал.
Бидад не поверил брату и не стал помогать ему. Он бы лучше уехал от греха подальше, но в это время Мос кончиком кинжала стал что-то нащупывать в яме. Тогда Бидад понял, что никто не собирается его убивать и тут наверняка что-то другое.
Когда Мос вытащил из ямы кожаную сумку, Бидад слетел с коня и бросился к яме:
- Что это?
- Это богатство, оставшееся после Мамруко.
- Кто тебе сказал, что он спрятал его здесь?
- Смерть заставила его сказать.- Мос развязал тесемки.
Бидад расстелил свою шубу. Движения его были лихорадочными. Из сумки посыпались золотые кольца, серьги, пиастры, перевязанные сыромятным шнурком, золотые ложки, два золотых и один серебряный пояс. Бидад во все глаза смотрел на этот блестящий поток драгоценностей, потом бросил на брата короткий горячечный взгляд. Кровь прилила к голове, он опустился на снег, пальцы его дрожали.
- Послушай, что мы будем делать со всем этим?
- Не беспокойся, уж если оно не сгнило в земле, теперь не пропадет,- довольно ответил Мос.
- Подожди. Может, еще что-нибудь осталось!..- Бидад накинул на золото полы шубы и стал концом кинжала копать в яме.
- Перестань, Бидад. Там больше ничего нет.
- Ты так думаешь? -- недоверчиво переспросил старший брат и еще раз торопливо порылся в перекопанной яме.
- Теперь вот что тебе скажу, Бидад.- Хагур откинул полы шубы и протянул руку к куче золота: - Бери себе эти три куска золота, эту серебряную серьгу и золотое кольцо. Такого нет у тфокотлей, значит, Мамруко обокрал не бедняка и не будет греха владеть кольцом. Бери то, что даю, вот еще бери золотую ложку. Я возьму с собой в дорогу золотые пояса и пиастры, три кольца, шесть серег и эти ложки. Вот эти две золотые ложки отдашь Тхахоху, если он женится в Мос отсутствие. Все остальное отдай матери на воспитание братьев.
- Не многовато ли тебе - два золотых пояса? - спросил Бидад, недовольный тем, что доля его меньше, чем надеялся. Жадными глазами глядел он на золотые пояса.
- Нет, Бидад, не могу отдать тебе ни один из них, уж ты не считай меня жадным.
- А серебряный пояс?
- Пояс отдай матери. Если вернусь живым, верну владельцу. Он принадлежал отцу Дзепша... Прощай, мне надо ехать. Счастливо оставаться, смотри за нашими младшими братьями, не обижай мать.
Мос сгреб золото и поспешил к коню.
Бидад, занятый созерцанием богатства, даже не заметил, как уехал брат. Только когда снег обломил ветку над головой, он пришел в себя. Испуганно вздрогнул и, оглядываясь по сторонам, накрыл золото. Понял, что опасности нет, облегченно вздохнул. Вспомнил, что брат с ним прощался, собирался ехать куда-то. Подумал, что брат у него непутевый, с таким золотом можно и дома сидеть, а не разбазаривать его по свету. Но, однако, время не ждет. Надо и ему собираться, не век же здесь торчать. Бидад внимательно оглядел кучу золота, разложил его по карманам, надел шубу и сел на коня. Выехав из леса, он увидел вдалеке фигуру всадника.
Хагур направлялся в сторону моря.
Далеко ли лежал его путь?..

IV
- Как воет ветер в трубе, будто хочет накликать новую беду,- сказала Дарихат Али-Султану.- Я знаю, беда не ходит в одиночку, мне страшно. Куда ты собрался, сын мой?
- Прогуляю коня и тут же вернусь.
- Не выезжай за аул один, возьми спутника.
- Что может со мной случиться, тян? - беспечно отмах-
нулся Али-Султан. На его щеках горел здоровый юношеский румянец.
- Я не выпущу тебя из дома! - испугалась его слов Дари-хат.- Твой отец говорил то же саМос...
Дарихат заплакала и беспомощно встала у дверей.
За последние месяцы она сильно сдала, постарела, похудела. Горе никого не красит. Али-Султану захотелось ее утешить, ободрить. Конечно же ей здесь тяжко, все напоминает о муже, о хозяине. Хорошо бы отвезти ее в родительский дом, пусть бы отдохнула душой. Или к Алкесу, тем более ее туда уже несколько раз приглашали.
Мать повернулась к нему спиной, плечи ее вздрагивали от рыданий. Али-Султан почувствовал, что к сердцу подступает жалость. Постояв немного, снял шубу, пододвинул матери табурет и присел рядом.
- Тян, мы договорились, что ты не будешь так убиваться. Слезами не поможешь, надо жить, а не умирать. Ты хоть меня пожалей.
Али-Султан стал гладить руки матери, ставшие почему-то совсем маленькими в его руках.
Нежность сына растрогала Дарихат, она зарыдала еще пуще.
Почувствовав, что и Али-Султан может отдаться горю, выпрямилась, умолкла: "Что я делаю с парнем, последний день, что ли, живем на свете? Кто умер, того не воскресить. Сколько я говорила Наго, чтобы был осторожен, а он не хотел меня слушать. Кого же теперь винить в случившемся? Сколько лет жила с ним, он ни разу не сделал по-Мосму, вот и накликал себе смерть".
- Прости, сынок, ты не увидишь больше моих слез, я сдержу их, утаю в глубине сердца. Узнать бы только, кто убийца твоего отца. О, что бы я только не отдала, чтобы это узнать! Тогда я бы скинула траурный платок и пустилась в пляс. Чтобы эти тфокотли, собачьи дети, не съели нас живьем, нужно знать и врагов наших, и друзей. И если ты, мой сын, не сможешь отомстить врагам, это сделаю я, женщина. У меня еще хватит силы. Пусть душа Наго будет в раю, мы ничего не хотим от мертвого, но не должны забывать свой долг перед ним. Иди, сын, куда хотел, только возьми с собой кого-нибудь, чтобы я была спокойна. Если увидишь Анзаура, скажи, пусть придет, у меня к нему дело.
В Шапсугии не помнили такой зимы. Свирепый ветер поднял бурю. За три шага ничего не видно. Ветер словно рычит, и это заставляет двух коней вскидывать головы. Тхахоху, еду-
щему за Али-Султаном, всадник кажется черным вороном, окутанным белой, молочной мглой. Полы шубы Али-Султана развеваются, ветер проникает внутрь, и она вздувается на спине.
Когда, покинув Бастук, они повернули к зарослям кустарника, Тхахох вспомнил, как встретил в ущелье Наго. Он не собирался убивать его, аллах свидетель, но, услышав, что Акозу увезли на побережье, закипел ненавистью. Некоторое время он так и стоял, подняв на вилах охапку сена, потом сбросил сено, повернулся и, ни у кого не спрашиваясь, сел на коня. Оказавшись в лесу, услышал стук копыт и увидел Наго. Он хотел пропустить Наго, спрятавшись за деревья. Наго ехал медленно и пел песню. Песню, в которой были слова о любви к девушке. Кровь застучала в висках Тхахоха: "Загубил Акозу, да еще распевает о любви, старый пес!"
- Наго, с чего это ты распелся?
Наго вскинул испуганное лицо, но, узнав Тхахоха, успокоился.
- Чтобы пес схватил тебя!.. Это ты, Тхахох?.. Что ты здесь делаешь?
- А ты, Наго?
Наго показалось, что пламя, полыхавшее в глазах тфокотля, обожгло ему ресницы, тяжелая дрожь пробежала по всему телу. Он круто повернул коня.
- Стой! - закричал Тхахох.- Не уйдешь!
- Что ты делаешь, нечести...- не успел Наго выхватить пистолет, как кинжал вонзился ему в грудь, он вцепился в руку Тхахоха, державшую кинжал.- Что я тебе сделал, Тхахох?..
Когда умирающий назвал его имя, Тхахох почувствовал слабость и разжал пальцы. Но руки Наго, уже охваченные предсмертными судорогами, притягивали его к себе, не отпускали.
- За одни только страдания, которые ты доставил мне, загубив Акозу, ты заслужил смерть! - придав голосу суровость, сказал Тхахох.
Наго попытался что-то ответить, но не смог, голова его резко упала вниз...
Дорога все тянулась и тянулась. А впереди ехал ничего не подозревавший Шеретлуков-младший.
Вернувшись в аул, Али-Султан, не оглядываясь, бросил:
- Возвращайся домой, у меня еще есть дело. "Делом", о котором говорил Али-Султан, была просьба
матери, чтобы он позвал к ней Анзаура. Подъехав к его воро-
там, Али-Султан обрадовался: Анзаур хлопотал возле сарая, задавая корм скотине. Он наскоро передал просьбу и, не дожидаясь ответа, повернул от ворот.
Анзаур же, окончив хлопоты, вошел в дом и присел к очагу:
- Валлахи, эти Шеретлуковы мне надоели. Как с ними быть? Только вчера я был у них, и вот Дарихат снова прислала за мной. Думают, у меня других дел, кроме как бегать к ним, нет?
Жена сдержанно промолчала.
- Вчера сказала, что ей сена не хватит,- продолжал разгоряченно Анзаур.- Хорошо, мол, во время намаза сказать тфокотлям, чтобы они не забыли о сене, и тут же просит напомнить им еще о тысяче других дел. Все время что-то выпрашивает.
- Успокойся, Анзаур, не перечь ей и не настраивай против себя. Мало ли о чем может говорить женщина, оставшаяся без мужа,- наконец произнесла долго молчавшая жена.
- Воистину, мне уже совестно,- никак не мог успокоиться Анзаур,- я и днем и ночью торчу в этом доме. Знаешь, в чем меня упрекнули друзья? Спросили, уж не нанялся ли я дворовым к Шеретлуковым? Если так будет продолжаться, они и похуже скажут. Все время торчу там, и сам Наго, наверно, чаще не сидел с ней.
Жена Анзаура вздрогнула и покраснела.
Анзаур тоже понял двусмысленность своих слов, и на душе стало еще тяжелее. Не хватало еще с женой поругаться из-за этой Дарихат.
И все же, дождавшись вечера, Анзаур пошел к Шеретлуковым. Дарихат внешне выглядела не так, как вчера или позавчера. О трауре напоминала только большая черная шаль, спускающаяся на платье, но на лице уже не было прежней тоски, горя. Она сидела, держа стан прямо, положив руку на руку и поставив ноги на низенький табурет. В этот раз они говорили мало, новых известий не было, а о старых они уже давно переговорили.
- Вот почему я велела позвать тебя, служитель бога,- Дарихат холодным взглядом окинула фигуру Анзаура.- Хватит нам вспоминать о покойном хозяине, об отце Али-Султана. Видит бог, что мы много раз читали коран в его честь. Кто умер, тот умер и обрел рай. Теперь надо говорить добрые слова о тех, кто жив и кому жить долго. Твой сын учится в Крыму, в Бахчисарае, дай бог, чтобы он осчастливил твою старость, ты во многом нуждаешься, а я тебе ни в чем не откажу. Но я хочу, чтобы и ты постарался. Надо, чтобы среди тфокотлей, приходящих в мечеть на намаз, шла добрая слава об Али-Султане. Для тфокотлей Бастука и его окрестностей правителем остался мой сын, все должны подчиняться ему, выполняя его волю быстро и беспрекословно. Я надеюсь, что ты употребишь на это богоугодное дело весь свой ум и все свои знания. До этого дня, да будет тобой доволен аллах, ты не обманывал наших надежд. Добро, сделанное нами, не пропало зря. Пусть так будет и дальше.
Дарихат умолкла, глаза ее смотрели вперед, поверх головы гостя. Словно она видела там, вдали, будущее Али-Султана, его славу, могущество. Нет, она не предастся унынию, еще хватит силы, род Шеретлуковых должен процветать! Он сделает для этого все, что может сделать любящая женщина, мать.
Анзаур молчал. Слова Дарихат не удивили его, так и должно быть, но какая сила у этой женщины, она достойна носить шапку, а не шаль.

V
Бидад после дележа золота потерял покой. Его мучило то, что Хагур, младший брат, взял себе золота столько же, сколько дал старшему. И вообще, почему дележкой занялся Мос? Он должен был откопать золото, отдать Бидаду, а старший уж сам знает, кому сколько дать. Но и это еще не все: он велел поделиться богатством с голодранцем Тхахохом и каким-то темиргойцем. Это еще зачем? Матери он, конечно, выделит кое-что, а тем двум - ни за что! Однако, если об этом узнают Тхахох и Дзепш, они могут или опозорить Бидада, или просто-напросто прикончить его. Еще бы, такое богатство! У каждого руки задрожат от зависти.
Прошло больше недели, как они откопали этот клад, но Бидад не только Дзепшу и Тхахоху ничего не дал, но и матери. Даже ни единым словом не обмолвился с нею об этом.
Да и как сказать? Страшно! А вдруг мать - по женской привычке - разболтает, тогда у Бидада отнимут золото. Нет уж, лучше молчать.
И он спрятал его. Долго мотался по двору, по сараям, по конюшне и все никак не мог найти надежного места. Зарывал в сено, прятал под ясли, пристроил в курятнике, но, стоило отойти, место казалось ему совсем ненадежным, и он доставал клад и носился с ним снова. Наконец, как ему показалось, нашел надежный тайник: засунул в сарае под стреху, а чтобы получше скрыть, повесил туда хомут и другую сбрую.
Спрятал и успокоился, однако среди ночи проснулся: ему послышалось, будто кто-то крался в сарай. Опрометью кинулся
туда в исподнем белье и, пока не нащупал драгоценный сверток, думал, что сердце выскочит из груди. И лишь потом, когда возвращался в дом, подумал: "Как я глуп! Если бы кто-нибудь из соседей увидел, как я почти голый бежал по снегу ночью, что подумал бы? Сказали бы - Бидад или колдун, или сумасшедший. Или догадались бы о кладе".
Пришел он в свою комнату, тихонько лег, чтобы не разбудить жену, прижался к ее теплому телу, крепко закрыл глаза, но сон не шел.
"И как это я позволил толстомордому олуху одурачить себя? Надо было просто отнять у него все да еще и поколотить хорошенько. Зачем ему золото, никогда в жизни из него не выйдет путного хозяина, а я развернул бы такое дело! Даром что мы рождены одной матерью - Мос чужой мне человек. Он совсем не уважает обычаи адыгов, не считается с тем, что я - старший в семье..."
Задремал Бидад, но вдруг услышал какой-то вой и свист.
Приподнялся, прислушался. На улице поднялась буря, свистел и выл ветер в трубе.
К утру буря улеглась, поднялось солнце и удивленно смотрело на землю, покрытую снегом.
Бидад вышел на веранду, глянул на сарай - снег лежал нетронутым, значит, никто не подходил к кладу. На душе стало хорошо. Он быстро расчистил дорожку: очень хотелось взглянуть на золото. Понимал, что это глупо, а удержаться не мог. И посмотрел бы, но в это время к сараю направилась жена. Бидад выругался про себя и вывел из конюшни верхового коня.
- Ты куда это собрался? - спросила жена.
- Гм, разве я когда-нибудь объяснял тебе, куда и зачем еду?
- Никогда не объяснял,- робко ответила Самет,- но неужели так вот и оставишь сугробы у порога?
- Бери в руки лопату и убирай сама, а то ты так разжирела, что можешь лопнуть,- бросил Бндад через плечо и уехал.
Самет ничего не сказала ему, только с горечью посмотрела вслед, вздохнула: "Аллах милостивый, за какие грехи ты наказал меня таким мужем? За всю жизнь не слышала от него доброго слова, одни грубости. Прости меня, всемогущий, за мой ропот, но ты сам все видишь... Надо браться за лопату, а то ведь засмеют, скажут, что в этом доме нет хозяев".
Она взяла лопату и стала чистить двор, складывая снег вдоль дорожек. Увлеклась работой, разрумянилась и даже ти-
хонечко запела. Совсем тихонечко, чтобы никто не слышал. Во двор вошел Лак, младший, шестнадцатилетний брат мужа:
- Невестка, ты что это занялась мужской работой? Или у тебя нет мужа? - Он хотел казаться взрослым, солидным и потому говорил немного свысока.
Она подняла голову, улыбнулась:
- Это ты? Рада тебя видеть. Как там у вас дома? Все ли хорошо? Здорова ли свекровь моя? Ты уже, наверно, убрал во дворе снег? Вот и я решила заняться. Бидаду зачем-то срочно понадобился эффенди Анзаур, а я так люблю делать сугробы...
- Я тоже люблю возиться в снегу. Дай-ка мне лопату... Мать прислала меня, говорит, узнай, не засыпало ли их снегом.
Ему неловко было за брата: нехорошо, когда женщина выполняет мужскую работу. Недаром говорят: "Если будешь заставлять жену делать тяжелую мужскую работу, она превратится в буйвола". Как с нею жить тогда, как любить?
Работал Лак споро и скоро: не только проложил дорожки по всему двору, но и почистил конюшню, коровник, сложив теплый навоз на белый снег.
Тем временем Бидад, чтобы угодить Шеретлуковым, убирал с другими тфокотлями снег на усадьбе родовитого. Работал так ретиво, как никогда не трудился у себя дома: пусть Шерет-луковы видят, как он для них старается.
Закончив работу у Шеретлуковых, Бидад вернулся домой. Он даже не обратил внимания, что во дворе наведен порядок, зато мгновенно заметил, что дверь в сарай отворена. Кто открыл ее, зачем?
Бидад бросился в сарай.
Лак затыкал пучками сена дыры, образовавшиеся в крыше. И затыкал как раз там, где был тайник.
- Ты что тут делаешь?! - истерически закричал Бидад, чуть не до смерти испугавшись за клад.- Вон отсюда!
И он взашей вытолкал брата из сарая.
Лак не мог ничего понять и оторопело смотрел на рассердившегося брата:
- Да ты с ума сошел, Бидад? Что случилось? Я вычистил у скотины, хотел позатыкать дыры, чтобы в сарай не набивался снег, а ты...
- Вон, я тебе сказал! - задыхаясь, орал Бидад.
- Хорошо, мой старший брат, я уйду и теперь уж никогда не переступлю твоего порога.
Бидад расхохотался:
- Не только придешь - прибежишь. Вы еще не знаете, что за человек ваш старший брат. Он не чета не только вам, бездельникам, но и людям посильнее, побогаче...- Бидад тут же спохватился, не выдает ли он своей тайны, а потому солидно добавил: - Кто у нас старший в семье, а? То-то. Велю, так и на четвереньках ползать будешь.
Лак вспыхнул от обиды, взыграла горячая юношеская кровь.
- Сам увидишь, старший брат, приду я к тебе или нет.- И направился к калитке.
- Ты посмотри, что он болтает, этот молокосос! А ну-ка вернись, пока моя плетка не догнала тебя! Вернись, говорю! - И Бидад взмахнул плеткой.
Лак сгорал от стыда за брата, от обиды, он мог бы ответить ему как следует, но, услышав голос старшего, послушный обычаю старшинства, который он впитал с молоком матери, сник. Покорно опустив голову, повернулся к Бидаду. Опустил голову еще и потому, чтобы брат не увидел в его глазах непокорности, бунта.
Бидад оглядел Лака с ног до головы и подумал: "Как этот сопляк похож на Моса. Упрям, норовист. И плечи и походка как у медведя... А все же смирился, значит, еще не совсем отбился от рук".
- Так-то лучше,- проговорил он.- Иди в дом, я сейчас тоже приду.
Когда Лак ушел в дом, Бидад направился в сарай, к своему кладу. Нащупал его рукой: "Слава аллаху, все цело... Но все ли?" И он не без тревоги достал сверток и долго любовался золотыми монетами, кольцами, подвесками. Сердце наполнилось несказанной радостью и гордостью оттого, что у него есть такое богатство. Никто еще не знает об этом, но придет время - и все узнают. Вот и дурачок Лак ерепенится, а ходит голодранцем. Ничего, придет время, и Бидад оденет младших братьев в лучшие одежды. И этот мальчишка Лак будет выглядеть не хуже сына родовитых... Потом он вспомнил, что должен отдать часть золота матери. "Зачем ей? Она ведь и цены ему не знает. Если поедет на базар, торговцы ее обманут. Мать никогда ничего не покупала и не продавала - это мужское дело ездить на базар, вести торги... Чего доброго, возьмет да и отдаст золото братьям, а парни ветреные, быстренько его размотают. Не-ет, никому ничего не дам. Сам буду распоряжаться богатством, буду его единственным хозяином. Так лучше для всех. Да мать, пожалуй, испугается, если ей показать все это..."
Он позвенел золотом, посмотрел, как оно блестит и пере-
ливается. Потом бережно завернул в холстину и решил положить в глубокие ясли, в дальний, глухой закоулочек, куда и мыши, наверное, не лазят. "Так будет надежней",- решил Бидад. А то Лак стал затыкать дыры в крыше и чуть не напал на клад. А если бы нашел?! Ой-ей, что было бы, что было! От этой мысли в глазах у Бидада помутнело.
Спрятав сверток, он отошел к дверям, внимательно посмотрел на ясли, нет ли чего подозрительного. Подобревший оттого, что увидел золото, он вошел в дом.
Лак сидел за столом и завтракал. Вошел Бидад, и он встал.
- Сиди, сиди,- сказал старший,- я уже позавтракал. Хочу немного погреться у огонька. На улице хоть и солнце светит, а холодно. Озяб я... А чего это ты, Лак, ходишь в дырявых штанах? Или залатать некому? Иди-ка надень шубу, которую мне подарили Шеретлуковы, а жена починит твои штаны. Нехорошо так ходить на людях. Иди, иди.
Бидад уже забыл, что он собирался Лаку купить новую одежду. "Еще в этих лето проходит. Нечего добром разбрасываться".

VI
Осенью прошлого года, когда Наго покинул этот мир, Али-Султану стало очень худо. Не знал, как справиться с бедой, как жить без отца, как вести огромное хозяйство, держать в руках норовистых тфокотлей. Боялась этого и мать. Однако Али-Султан довольно быстро совладал со своим горем, приобрел уверенность, хватку.
Говорят, пес кусает того осла, хозяин которого уже мертв. Но если у хозяина остался наследник, осел не будет бездомным, обиженным. Али-Султан оказался хорошим наследником. Он обнаружил, что отец не очень-то рачительно вел хозяйство, его рука была недостаточно твердой. Мать хоть и женщина, но воли у нее побольше, глаз позорче, рука пожестче. Али-Султан понимал это еще при жизни отца, а теперь все стало очевиднее. Он внимательнее присматривался к матери, учился у нее, прислушивался к ее советам, только делал все по-своему, по-мужски. Мать любила смотреть, когда маленький Али-Султан стегал кнутом кошку, она даже подбадривала его: "Так, сынок, дай ей хорошенько, чтобы духу твоего боялась!" И кошка ушла из дому. С огромным волкодавом было иначе. Пес воспротивился мальчишке, невзлюбил его за жестокость и однажды, когда Али-Султан пытался поколотить его палкой, бросился на него. Правда, не укусил, но свалил на землю и сильно напугал. Мать видела это и приказала убить пса.
- Видишь, мы сильнее пса, мы сильнее всех! У кого сила, у того и правда. Главное, сынок, не бояться и хорошенько колотить палкой всякого, кто не хочет тебя слушать.
Мальчишка тогда не понял материнских слов, но догадался, что ему позволено если и не все, то очень многое... Он стал ради забавы подкрадываться к служанкам и бить их по спине кнутом. Те не смели ему ответить и покорно сносили обиды. Это очень нравилось Али-Султану. Он почувствовал себя сильнее взрослых, ему даже было приятно, что они боятся его.
Потом он увидел, что и с мужчинами происходит то же саМос,- они не только не сопротивлялись ему, а заискивали перед ним, стараясь угодить.
И вот теперь, когда умер отец, а он стал полновластным хозяином, взял за правило обращаться с тфокотлями жестко и твердо. Скоро Али-Султан возомнил себя самым мужественным человеком в ауле. Его поддерживал великий князь Кансав, радуясь, что Али-Султан - крепкий хозяин и не по годам мудр. Бидад и ему подобные заискивали перед ним, лицемерили. Эффенди Анзаур говорил прихожанам:
- Добрый, добрый человек Али-Султан. Он хоть еще и совсем молод, а печется обо всех, будто заботливый отец. Мы должны благодарить аллаха за то, что он дал нам такого хорошего хозяина. А Наго смотрит теперь из райского сада на сына и радуется. Радуется и тому, что мы дружно живем с Али-Султаном, выполняем заветы аллаха нашего, ибо сказано: чти отца своего, а хозяин и есть отец наш.
Трудно сказать, почему говорил Анзаур эти слова: потому ли, что верил в них, потому ли, что получал за них деньги и благодарность родовитых. Да он, пожалуй, и не мог сказать правду - в голове у него все смешалось. Он с удивлением обнаружил, что после возвращения из Бахчисарая стал другим человеком, даже сам себя не всегда понимал. В длинные зимние ночи, когда плохо спалось, размышляя об этом, он в чем-то начинал сомневаться. Но саМос странное - не стыдился этого, а искал оправдания, ссылался на божью волю. Иногда называл свои сомнения греховными и гнал их прочь.
Али-Султан думал: "Интересно, верит Анзаур в то, что говорит? А почему бы и нет? Кормится в мечети, которую построили Шеретлуковы, учился в Крыму на наши деньги, а теперь вот дали денег на дорогу, на учебу и его Натару. Как же после этого не верить в то, что мы, Шеретлуковы, добрые люди? Ведь, заботясь о мечети, об эффенди, мы заботимся о душах тфокотлей. Только с нашей помощью они и смогут быть
правоверными мусульманами, смогут служить великому аллаху и снискать его милосердие".
Так размышлял Али-Султан, сидя теперь уже в комнате отца.
Открылась дверь, и вошла мать. За минувший год она так располнела, словно смерть мужа пошла ей на пользу. Дарихат молча села на топчан, Али-Султан подал ей под ноги скамеечку. Она поставила на нее ноги и улыбнулась:
- Что может заменить матери ласковые руки родного дитя? Служанки делают все из страха, из подхалимства, а это так противно! Акоза всегда ставила мне скамеечку с гаденькой улыбкой. По какой земле теперь шагают ее ноги? Кому она служит?.. Скучно что-то, сын мой! Да и тебе невесело - все один и один. Развеялся бы немного, а то ведь с тоски можно и заболеть. Сходил бы вечерком к Мамирхан - бедняжка тоже скучает.
Мать напомнила о невесте, и Али-Султан смутился. Щеки залились румянцем, словно сидел у пылающего очага. Он опустил голову.
О женитьбе заговаривал еще покойный Наго - когда Ха-гур собрался жениться на Акозе. Наго согласился, а сам подумал: "Сын мой еще холост, а этот раб уже хочет жениться. Не бывать этому до тех пор, пока вся Шапсугия не побывает на свадьбе Али-Султана!" Вот тогда-то он и решил сбыть Ако-зу - то ли от злости на Хагура, то ли от зависти, то ли Дарихат довела.
Али-Султан понимал: отец погиб из-за Акозы, хотя прямых улик против тфокотлей у него не было. Так это или нет, но его свадьба расстроилась из-за смерти отца, испорчена была и свадьба Алкеса.
Злоба закипала у Али-Султана против Хагура, против Акозы, против всех тфокотлей.
- Что же ты молчишь, сын мой?
- А что сказать?.. Рано еще говорить о свадьбе.
- Не рано. Я уже все обдумала. Главное, не стесняйся меня. Ты самый родной, самый дорогой мне человек. Если мы будем с тобою во всем едины, то все будет, как захотим. Ты, наверно, подумал об обычае? Но наши обычаи, законы - это мы, а если кто попытается указать нам или помешать, тот заплачет кровавыми слезами.
- Не об этом я думаю, мать.
- О чем же?
- Об отце. Не оскорбим ли мы его память?
- О, сын мой! Я совсем забыла тебе сказать: прошлой
ночью во сне ко мне приходил отец. Мы долго с ним беседо-нали, много говорили о тебе. "Сыну Мосму,- сказал он,- пришла пора жениться, пора ему позаботиться о продолжении славного рода Шеретлуковых.- И добавил: - Пусть Али-Султан будет мужественным, строгим к презренным тфокот-лям. Они и в аду грызутся друг с другом, аллах не любит их и постоянно наказывает - бросает в вечный огонь, в кипящую смолу". Отца приняли на небесах хорошо, перед ним широко распахнули двери рая.
- О чем еще говорил отец? - не без страха перед великим таинством спросил Али-Султан.
Дарихат немного растерялась, но тут же нашлась:
- Что... всех наших мерзких лентяев, и Шепако, и Устока и Бечкана бросят на том свете в ад. Шайтаны навострили пилы и ждут их с нетерпением.
Теперь Али-Султану стало совсем страшно. Он замер, смотрел на мать не моргая:
- А ты не спросила у отца, кто его убийца?
- Конечно, спросила. Он так ответил: "Сейчас вам незачем это знать".
- Почему?!-удивленно воскликнул Али-Султан.
- Откуда мне знать, сынок. Слишком много я не решилась спрашивать. Нельзя. И еще он говорил: "Пусть Али-Султан не забывает Мамирхан, это его судьба, такова воля небес". Видишь? Так что не думай об отце, он сам подумал о нас. Ох, какой это был добрый человек, как я его любила. Я не стыжусь тебе в этом признаться, хочу лишь, чтобы и тебе повезло с женитьбой, как нам с твоим покойным отцом. Думаю, Мамирхан - самая подходящая пара, не надо томить девушку...
Чем больше проходило времени после этого разговора, тем беспокойнее чувствовал себя Али-Султан. Он стал плохо спать. Иногда по ночам слышал, как его кто-то звал, и вскакивал с постели, обливаясь холодным потом. Стал бояться темноты, одиночества. По вечерам возвращался из мечети чуть ли не бегом, ему чудилось, будто за ним кто-то идет, кто-то подкрадывается.
Рассказал об этом матери. Она успокоила:
- Это отец напоминает тебе о своей воле. Надо готовиться к свадьбе.
И Али-Султан стал ходить вечерами к Мамирхан. Правда, ходил один, без друзей, а это вызывало у ее родителей недовольство: "Что скажут люди?"
Как-то днем, оставшись в мечети после обеденного намаза,
Али-Султан доверился Анзауру, рассказал ему, как отец приходил ночью к Дарихат, как они беседовали. Бывает ли такое, не греховно ли это?
Анзаур испугался: "Что болтает этот сумасшедший? Как это можно, чтобы покойники приходили к живым и вели с ними беседы? Греховно даже говорить об этом, но... Как знать? Надо бы спросить у Каймурзы-Хаджи, но не ехать же к нему в Бахчисарай". И Анзаур, подняв глаза к небу, ответил:
- Аллах сподобил Дарихат поговорить с Наго, да сподобит и тебя узнать незнаеМос. Аминь! Пусть будут светлыми и чистыми пред господом нашим, всем дающим и ни у кого не просящим, твои слова и мысли. Пусть они принесут счастье вашему дому!.. Почему же вы так долго скрывали, что Наго попал в рай? Значит, есть уже там наш человек, значит, многим из нас может быть открыта дорога в рай! Радостную весть ты принес, сын мой. Сегодня же во время вечерней молитвы я расскажу об этом всем правоверным. Пусть молятся усерднее, пусть берут пример с добродетельных людей, пусть уважают таких, как ты, тогда тоже попадут в рай...
- Подожди, подожди, Анзаур, что ты так зачастил? Не торопись... Надо посоветоваться с матерью, ведь это она разговаривала с отцом.
- Как можно не посоветоваться? Прямо сейчас и пойдем к ней. Дарихат мудрая женщина. Не у всякого мужчины столько ума, сколько у нее. Обязательно надо посоветоваться с ней!..
Именно этого и хотела Дарихат, хитрая дочь Наурзовых. Именно поэтому она и рассказала выдуманную ею историю Али-Султану. Знала, что сын не удержится и обязательно поделится с Анзауром. Ей надо, чтобы аульчане поверили в особое назначение рода Шеретлуковых, в его избранность.
Когда Али-Султан и Анзаур пришли к Дарихат, у нее сидел Макай. Он был небрит, выглядел уставшим - видно, много дней провел в пути.
После того как мужчины поприветствовали друг друга, Дарихат обратилась к Анзауру:
- Хагур, оказывается, украл богатство Мамруко, зарытое в лесу, и теперь пьет-гуляет в Крыму. Макай его видел там.
- Наш Хагур?! - удивленно воскликнул Анзаур.
- Не веришь, эффенди? - заикаясь спросил Макай и добавил: - Я видел его своими глазами. Если не веришь, поинтересуйся у Натара, когда вернется домой. Мы вместе с ним видели Хагура.

VII
Аак широко распахнул дверь, сияющий от радости, вбежал п комнату матери:
- Нан, нашего Моса видели в Крыму!
- Ей, что ты говоришь, сынок? ! Пусть счастьем для нашего дома обернутся твои слова! Но кто сказал тебе об этом? - с недоверием и вместе с тем обрадованно спросила Ляшина.
- Гость Шеретлуковых, Макай! - выпалил Лак и запнулся.
Услышав имя Макая, Ляшина очень встревожилась. Она знала, сын ее честен и добр, но что подумают люди, если узнают, что Мос в Крыму вместе с этим страшным человеком, решат, что он сдружился с Макаем. Такого позора она не переживет.
Нет-нет, этого быть не может! Мос случайно встретил Макая, он никогда не подружится с грязным и страшным человеком! Успокоившись, она спросила:
- Что занесло его в Крым? Бидад знает об этом?
- Знает, он мне и рассказал.
- Тебе рассказал, а матери не мог,- обиделась Ляшина. И заторопилась на улицу.
Солнце, миновав зенит, висело над Бастуком, как надетая набекрень папаха. Бормоча сердитые слова, Ляшина вышла из дому. Мальчишки гоняли по улице юлу и так шумели, словно было их в пять раз больше. Играл с ними и Рашид. Он был на голову выше, поплечистее их. Повзрослел, а все тянулся к малышам, словно не хотел расставаться с детством.
- Нана, куда ты? Можно я пойду с тобой?
- Ты лучше поиграй, я скоро вернусь.
- Вот я ему сейчас намылю шею, будет знать, как с малышами забавляться. Быстро иди домой! - закричал со двора Лак.- Сколько раз тебе говорено, чтобы не гонял с детишками юлу? Иди домой! Будем двор убирать!
Ляшина горестно улыбнулась, покачала головой: "О мой аллах! Да станут ли мои дети наконец мужчинами, чтобы я уже могла спокойно пожить, чтобы смогла хоть немного отдохнуть?.. Надеялась на двух старших, а они вон какими оказались. И в кого только уродился Бидад? С братьями грубый, со мной неласковый. Тянется к Шеретлуковым, лебезит, заискивает. Перед людьми стыдно... Мос будто бы хороший па-рень, но вот полюбуйтесь - он уже в Крыму! Зачем, как туда попал? Хоть бы слово сказал матери, так нет же! Я уже столько слез пролила, а им хоть бы что".
Ляшина остановилась, чтобы не перейти дорогу мужчине.
- Да это никак ты, Тхахох? Я так рада, так рада тебя видеть! Как поживаешь, что слышно у вас?
Остановился Тхахох, снял с плеча вилы:
- Спасибо, тян. Все у нас хорошо, милостью аллаха. А как ты поживаешь со своими парнями? Не хвораешь ли?
Ляшина посмотрела на него, укоризненно покачала головой:
- Если бы и в самом деле беспокоился о Мосм здоровье, давно бы пришел к нам. Ты ведь мне как родной, и когда долго не приходишь, я и о тебе думаю, тревожусь. Нехорошо, Непаш, забывать о том, кто тебя любит и тревожится за тебя.
- Валлахи, тян! Сейчас-то я иду к тебе. Видит аллах, говорю правду. Я ведь тоже скучаю по вас, да все некогда, все работа и работа... Я слышал, Мос где-то в Крыму объявился. Правда ли это?
- Об этом говорили в кунацкой Шеретлуковых. Тебе, как мужчине, надо бы раньше меня знать. Пошел бы сам, хорошенько все узнал, потом и мне рассказал.
- Я рад, что Мос жив-здоров. Надо бы порасспросить Макая, но мне противно даже видеться с ним, а не только разговаривать. Главное, что Мос жив.
- Правда, где бы он ни находился, лишь бы был жив и здоров... Вы друзья с Мосом, неужели ты не знал, что он собирался в Крым, а? Неужели совсем об этом не говорили, скажи мне честно, не лукавь.
Тхахох пожал плечами, переступил с ноги на ногу. Как ей сказать, что ответить? Сказать, что он поехал искать любимую девушку? Неудобно говорить об этом пожилой женщине. Притвориться, будто не знает, будто и разговора у них никакого не было,- стыдно.
- Он поехал по делам одного тфокотля, тян.-Тхахох все-таки сказал неправду, и ему стало неловко.
- А что, в Бастуке не нашлось человека более опытного и мужественного, чем Мос?
- Ты еще спрашиваешь.
- Если ты сказал правду, спасибо, что вы так хорошо думаете о Мосм сыне. Но в Бастуке живут люди и достойнее Моса. А не знаешь ли, с кем он отправился в Крым?
- Нет, тян, не знаю.
- Аллах меня покарал, если он там, на чужой стороне, один. Парень горячий, боюсь я за него.
- Не бойся за своего сына, тян. Он не из тех, с кем просто справиться. Да и друзей у него хватает, они не дадут его в
обиду... Иначе Макай бы расправился с ним. Но, видно, руки у него коротки. Так что успокойся. Я пойду, тян. Как-нибудь загляну к вам. Будь здорова!
Ляшина сына дома не застала. Посидев немного с невесткой, попросила:
- Передай Бидаду, пусть сегодня вечером зайдет ко мне, а я побегу - дома дел много.
Ни в этот, ни в следующий вечер Бидад не пришел к матери, хотя и не был занят.
Наступил третий вечер...
"Зачем я ей понадобился? - спрашивал себя Бидад.- 1 1еужели Мос рассказал ей о золоте? " Конечно, ему было очень жалко давать матери золото, но главное, обидно выполнять волю младшего брата. Если кто узнает об этом - позор! От этих мыслей он приходил в ярость.
А тут еще появился Макай. Он шнырял по дворам, все что-то выспрашивал, наверно, вынюхивал, с кем был Мос в лесу, с кем разделил клад.
Бидад затаился, выжидал. По ночам от страха его бил озноб.
Как-то вечером, убирая из комнаты мужа анэ, после того как он поужинал, Самет спросила мужа:
- Не из-за золота же твой брат убил Мамруко? Как ты думаешь? Говорят, у Мамруко было такое богатство, что его и в арбе не увезти, не то чтобы верхом на коне. Как же мог он взять все это в Крым и зачем? С таким богатством можно жить и дома.
- Неужели и в самом деле у Мамруко было такое богатство? - Бидад притворился, что ничего не знает.
- Говорят, несметные богатства!
Задумался Бидад. "Может, этот хитрый медведь показал мне только часть богатства Мамруко, а остальное утаил? Конечно, совсем не поделиться он не мог, побоялся, что я все равно узнаю. Ну а если это так? ! Я ему покажу, я проучу его! Пусть не думает, что ему это сойдет с рук. Поганец, неблагодарная свинья! Я забочусь о семье, бьюсь из последних сил, чтобы поднять на ноги наш род, а он!"
- Удивительную историю ты рассказала, если это правда. Но если бы эти богатства достались Мосу, думаю, он не стал бы скрывать, ведь мы самые родные ему люди. Наверно, Макай наврал.
- Ты еще не ходил к своей матери, Бидад?
- Послушай, жена, ты разболталась в последнее время: то
спрашиваешь, куда я еду, то почему я не иду к матери,- вспылил Бидад.- Укороти язык, не то я сам укорочу его!
Он вышел на крыльцо и задумался: что же делать? Куда идти?
В небе разгорались звезды. В саду, в огороде лежал, мерцая, снег. Это мороз спускался с ночного неба и светился звездочками.
"А вдруг люди знают, что Мос поделился со мною богатством Мамруко? Может узнать об этом и мать. О-о! Тогда молоко матери, которым она вскормила меня, обернется проклятием. Да и Мос, и младшие братья не простят мне этого. Что же делать?.."
Он решительно направился в сарай, достал из яслей сверток и долго размышлял, сколько же дать матери золота. Наконец положил часть золота в карман шубы и вышел из сарая. Постоял, оглядываясь вокруг. Не подсматриват ли за ним кто? Потом, закрыв сарай на засов, зашагал к матери.
Шел он легко, споро, но вот показались ворота материнского дома, и Бидаду стало не по себе. Во всем теле появилась слабость, ноги отяжелели, их трудно было переставлять. Золото в кармане шубы словно жгло ему бок.
Бидад вошел в комнату, и младшие братья вскочили, будто по команде. Поставили для старшего брата табурет к очагу. В доме было тепло. Огонь в очаге горел так ярко, что трепетный свет жировки, стоявшей в углу, был совсем лишним.
Бидад зачем-то огляделся по сторонам, решая, снимать ему шубу или нет. Решил не снимать. Сел на табурет, и ему показалось, что карман с золотом слишком подозрительно оттопыривается. Пришлось снять шубу и повесить на стену рядом с собой.
Ляшина обиделась на старшего сына, что он сразу не пришел к ней, но не подала вида:
- Ты так долго не приходил, сын мой, наверно, был занят очень важными делами?
- Валлахи, мать! Даже и не знаю, почему так получилось! Позавчера домой вернулся очень поздно. Вчера целый день возился со скотиной, а вечером меня позвали Шеретлу-ковы, потому что у них был гость.
- Ты, конечно, сидел где-нибудь у края стола? Услышав вопрос матери, младшие братья переглянулись,
пряча насмешливые улыбки. Бидад не заметил улыбок и продолжал:
- Не совсем так, мать. Сегодня Шеретлуковы не знали,
куда меня посадить, выбрали мне место получше, поближе к гостю.
- Ну и что ты узнал у Шеретлуковых о своем младшем брате? Что сказал тебе этот Макай?
- Вы уже все слышали. Макай ничего нового не сказал. Говорил, что, слава аллаху, Мос жив и здоров.
- Да пусть всемогущий хранит Мосго сына, вашего брата! И все-таки, зачем Мос поехал в такую даль, зачем ему понадобилась чужая земля?
- Гм, ты еще спрашиваешь! Наш легкомысленный Мос поехал в Крым жениться,- насмешливо ответил матери Бидад.
Ляшина отодвинулась от огня, в крайнем удивлении посмотрела на Бидада:
- Что ты говоришь, сын мой? Какая женитьба? Неужели Мос решил жениться на турчанке и опозорить нас?
- Нет, мать, не на турчанке. Дворовую девку Шеретлуковых продали в Турцию, вот он и поехал разыскивать ее.
- О мой аллах! Так бы и сказал,- облегченно вздохнула Ляшина.- Выходит, твой брат мужественный человек, раз не оставил девочку в беде, поехал, рискуя жизнью, в чужую землю выручать ее.
- Не знаю, что тут мужественного. Разве стоит ехать в Турцию из-за той, которая носит платок? Разве у нас в Бастуке или в Бжедугии нет достойных девушек? И потом, говорят, за нею ухлестывал Тхахох. Мос просто дрянь, он позорит весь наш род, вот что я должен сказать. Поехать бы в Крым да гнать его оттуда до самого Бастука плеткой, чтобы выбить из него глупость и легкомыслие!
Встала мать. Сдвинулись ее черные брови.
- Не говори так, Бидад. Мой сын не позорит нашего рода, он защищает его честь. Мос - мужественный и честный человек!
VIII
Хагур знал, что турецкие суда не подходят к адыгскому побережью Черного моря не только поздней осенью и зимой, но и ранней весной, и все-таки, не откладывая даже на день, поехал на побережье. "Кто знает? - рассуждал он.- Может, пристанет к берегу какое-нибудь судно. Воры, промышляющие куплей-продажей, ради денег пойдут на любой риск".
За одни сутки Хагур добрался до места. Конь его, словно чувствуя, почему так торопится хозяин, шел без устали. В час чаепития Хагур выехал на возвышенность, где прежде кипел
базар. Перед его взором встало отливающее свинцом море. Хагур долго, до боли в глазах вглядывался в туманную даль, но ничего там не разглядел, заметил только черный каменный утес неподалеку от берега и в первую минуту принял его за судно, но затем понял, что ошибся.
Море было пустынно, только волны, подгоняемые ветром, чередой набегали на прибрежные уступы и разбивались о них. Не успеют осесть брызги, как новые волны набегают и раздаются неумолчные стоны и грохот моря.
Мысли Хагура бежали навстречу волнам, устремлялись к другому, далекому берегу. Он не знал, что делать. Быть мужественным - это не только иметь смелость. Нужно уметь оценивать свои силы, знать, на что ты способен.
Красное солнце выплывало из-за гор, с той стороны, где была родная земля. Земля адыгов. И забыл Хагур все, чему учил его эффенди, потому что аллах был далек и непонятен, а восходящее солнце близко и понятно. И встал на колени, и протянул к нему руки:
- О Мос Солнце! О мой великий бог! Сжалься, будь милостив ко мне, подскажи мне дорогу, дай сил одолеть ее, не гаси в сердце надежду, мой лучезарный бог! Ты дал мне жизнь, доброте твоей нет предела, помоги мне исполнить свою клятву, которую я дал в своем сердце, верни мою любимую, подскажи, где она!
Хагур не помнил, сколько времени он провел наедине с морем и солнцем. Он высказал солнцу все, что лежало на душе. Все так же бушевало море, все так же носились большие быстрые волны, но теперь Хагуру казалось, что он снял с сердца камень.
Он решил искать судно. Собираясь сесть на коня, увидел могилу Мамруко, которого похоронил у самой дороги. Камень торчит из-под снега. Хагур вспомнил, как раненый Мамруко уползал на четвереньках, какой ужас был в его глазах в ту минуту. И этот короткий кровавый след за ним! "Жил как собака и умер как собака,- прошептал Хагур.- Умер и лежит здесь в стороне от родных мест. Никогда и никто не придет к нему на могилу, не оплачет его, не попросит сжалиться грозного бога. И будет душа его гореть в аду".
И все же Хагур подошел к могиле и громко сказал:
- Я прощаю тебе, Мамруко, зло, которое ты причинил. Пусть тебе станет хоть немного легче на том свете...
Он и сам не понял, зачем это сделал. Но на душе потеплело.
Хагур ехал берегом, пока солнце не поднялось к зениту. Надо было подумать о еде и отдыхе. Он остановился в первом же ауле, в доме тфокотля, а утром следующего дня отправился в путь.
Прошел еще один день в поисках судна. И еще один, и еще. Достигнув залива, где сливалось Черное море с Азовским, он решил ехать в Крым. Оттуда гораздо чаще, чем с побережья Кавказа, уходили в Турцию фелюги, а еще он точно знал, что сын эфенди, Натар, учится в Бахчисарайском медресе. Если ему посчастливится встретиться с Натаром, тот посоветует что-нибудь дельное. Ведь иногда добрый совет стоит мешка денег!
Итак, в путь! Хагур вспомнил, как Ахмед Шепако говорил, что в дороге не следует слишком доверяться случайным попутчикам. Ведь немало таких, как покойный Мамруко, встречается на дорогах адыгской земли и Крыма, таких, которые могут и ограбить и убить.
Через две недели он добрался до Бахчисарая. Пока Хагур находился на родной земле, его не заботило, где ему отдохнуть, где подкрепить свои силы. Его и кормили и давали ночлег. Так же встречали его и в татарских селениях. Каждый раз хозяин дома, где останавливался путешественник, делал все возможное, чтобы угодить гостю, а когда тот пытался заплатить за гостеприимство, его осуждали.
В Бахчисарае этого и в помине не было. На каждой улице множество чайных, сколько угодно квартир, но за все нужно платить. Бахчисарай не похож на адыгские аулы. Он напоминает пчелиный улей - столько здесь людей, которые все куда-то движутся, спешат. Столько людей - и ни одного знакомого! Прямо на улицах пекут тонкие лепешки, жарят нанизанные на железные прутья куски мяса.
И мечеть здесь не одна, как в Бастуке, их много. С разных сторон раздаются голоса муэдзинов, призывающих правоверных к молитве. Хагуру все было в новинку, он подолгу разглядывал и улицы и народ и поэтому однажды получил плеткой по спине.
Было это так. На улице, где он стоял, вдруг показались всадники, они кричали что-то на непонятном языке и разгоняли встречных. Хагур так и остался стоять, разинув рот, не понимая, в чем дело. Тут он и получил удар, но даже не успел рассердиться.
Всадники промчались, дорога опустела.
Это проехал хан.
Вскоре все стало по-прежнему. Тот же шум, та же толчея. Хагура огорчало, что он не знал языка этой диковинной
страны, ничего не мог понять, а спросить было некого. Деньги у него есть, но беспомощен он, как последний нищий. Надо обязательно найти Натара! Но как?...
Хагур стал останавливать прохожих, повторяя: "Медрес, медрес", но те, ничего не поняв, уходили, улыбаясь. Держа коня на поводу, он подошел к одному парню и спросил по-адыгски:
- Парень, ты не знаешь, в каком медресе учится Натар, сын эффенди Анзаура?
Татарин пожал плечами и пошел своей дорогой.
- Медресе! Не знаешь, что такое медресе, непутевый? - рассердился Хагур.--Медресе, в котором учится Натар?!
Парень приостановился, он догадался, что этот человек ищет медресе, и показал рукой на мечеть, видневшуюся в стороне. Хагур обрадовался так, будто он уже разыскал Натара.
Заглянув во двор мечети, Хагур никого не увидел. Напротив мечети стояли какие-то дома. Дома как дома, но именно оттуда высыпали молодые люди в одинаковых одеждах. "Здесь не только Натара, но и собственного брата не узнаешь",- озабоченно подумал Хагур. И в эту минуту он увидел Натара. Вернее, Натар узнал его и бросился к нему, радостно улыбаясь.
- Хагур, я узнал тебя сразу! - кричал Натар.- Сразу, как увидел. Каким чудом ты оказался здесь? И так неожиданно, будто луч солнца сверкнул в хмурый день!
Хагур тоже расплылся в улыбке и смотрел на Натара, как на чудо.
Натар не заставил гостя ждать, быстро отпросился и повел Хагура к себе. Они просидели до глубокой ночи. Хагур больше года не видел Натара и теперь с удивлением вглядывался в него, находя все новые и новые изменения. Натар вырос, возмужал. Он скромен, но густые черные усы придают ему мужественный вид. Рассказав о родном ауле, о близких и дальних знакомых, Хагур перешел к рассказу о себе и о своем деле. Весть об Акозе тронула Натара больше, чем смерть Наго, он взволнованно сказал:
- Судьбой человека распоряжается аллах, но находятся люди, которые идут против аллаха, покупают и продают себе подобных, убивают их или калечат им жизнь. За это они обречены гореть в огне, и никогда не будет им прощения!
- Что мне за дело, как покарает злодея бог? - горько усмехнулся Хагур.- Мамруко был убит Дзепшем, а мной похоронен. С ним мы уже рассчитались, и не на небе, а здесь, на
земле. Теперь мне надо найти Акозу. Вряд ли аллах займется ее поисками.
- Не говори так,- взмолился Натар.- Дзепш не сам покарал Мамруко! Аллах вел его руку, аллах привел тебя ко мне, он поможет тебе и в дальнейшем. Не закрывай свое сердце от него. А я помогу тебе, чем смогу. У меня здесь есть друг, его отец - владелец корабля, который часто плавает, в Турцию. Я поговорю с другом. Думаю, что нам не откажут.
IX
В поисках владельца корабля прошло несколько дней. Наконец им повезло, и владелец, выслушав просьбу Натара, обещал подумать и завтра же ответить. С этой надеждой Хагур отправился в мечеть помолиться, чтобы аллах расположил к нему сердце татарина, владельца корабля. Натар молился рядом. Когда вышли из мечети, Хагур сказал:
- Валлахи, Натар! Особой разницы между нашей и этой молитвой я не заметил. Твой отец, эффенди,- умный человек, он научил меня молитвам. И не только меня, а весь аул, дай бог ему долгих лет жизни.
Натару было приятно, что его отца похвалили. Он сразу представил и родной аул, и отчий дом, увидел, как встает солнце над красавицей Пепау, как бежит, играя волной, река Иль, и сердце его сжалось от острого чувства любви и печали.
- Беда, что отец не знает арабского языка, он запомнил молитвы, а пересказать их не может,- деланно суровым голосом отозвался Натар.
- Почему мы должны знать язык арабов, если арабы не знают адыгского языка? Это несправедливо!
- Ты не прав, Хагур,- мягко улыбнулся Натар.- И крымские татары, и турки, и мы, весь род мусульманский, служим одному богу, имеем одну веру, которая зародилась в Арабии, языком арабов написан коран.
- Разве есть целая страна Арабия?
- Есть и другие страны... Их много.
- Как удивителен наш мир! Так много стран, и у каждой страны свой язык?
- Да.
- Но тогда как же людям жить, как общаться? Разве не мог аллах создать одну общую страну и один общий язык, чтобы все люди могли понимать друг друга?
- Трудно сказать,- задумчиво ответил Натар.- Это ве-
домо только богу. Видимо, не напрасно он разделил людей. Я знаю таких, которым не страшно это разделение, они изучают чужие языки и могут свободно разговаривать и с арабом, и с турком, и с адыгом. Каймурза-Хаджа знает три языка: татарский, турецкий и арабский. Сейчас он овладевает адыгским, чтобы разговаривать со мной. Это очень умный человек. Может быть, аллах хотел, чтобы на земле жили умные люди, когда разделял языки. Выучить чужой язык - значит приобрести новые знания - саМос большое богатство.
- Удивительные слова ты говоришь! - восхищался Ха-гур.
- Каймурза-Хаджа не только изучает языки, но еще и сочиняет стихи.
- А что это?
- Не знаешь, что такое стихи? - задумался Натар, наморщив лоб, как бы пытаясь отыскать нужные слова.- Это... это так же складно, как песня.
- А, так он сочиняет песни,- обрадовался Хагур.
- Нет, Хагур, песня - это другое. Песню поют, играя на каком-нибудь инструменте. Стихи просто читают, как молитву, только они не обязательно обращены к аллаху. Они могут быть посвящены и морю, и цветку, и любимой или родной земле. Когда придем ко мне, я тебе покажу, и ты сам все поймешь.
Они молча шли дальше. Думали каждый о своем. Хагур размышлял о том, что жизнь делает человека умнее. Только вряд ли он поумнеет, если будет все время сидеть под собственной крышей? Вот если бы Натар не приехал сюда учиться, что бы он представлял из себя? А так узнал очень многое и, когда вернется в аул, сможет рассказать это другим. И те люди, которые нигде не бывали, ничего не видели, тоже смогут кое-что узнать благодаря ему. Он как бы их глаза и уши. Значит, учишься не только для себя, но и для других.
А Натар в это время шептал про себя две строчки небольшого стихотворения, которое как-то на днях совершенно неожиданно для себя сочинил.
С чем сравню я родные края. Где так молод и счастлив был я!
Едва вошли в комнату, он зажег жировку и, не раздеваясь, обмакнул гусиное перо в чернила и записал эти строчки арабскими буквами на листе бумаги. Хагур удивленно смотрел, как пишет Натар, потом сказал:
- Валлахи, какой ты умный! Пишешь так, как написан коран, простому человеку и не прочитать.
Натару вдруг стало не по себе от этих слов. Его стихи о любви к родному краю, а прочитать их никто не сможет. Нет, так не годится! На родном языке эти строчки зазвучат лучше. Натар снова вернулся к столу, переписал их, добавил несколько строк. Но Хагуру показывать не стал, застеснялся.
Уже лежа в постели, Хагур снова спросил:
- Как думаешь, не обманет владелец корабля?
- Не думаю! - отозвался Натар.- Он, конечно, поторгуется с тобой, чтобы поднять цену.
- Аллах свидетель! Я готов отдать ему все, что имею.
- Не спеши отдавать, тебе еще понадобятся деньги, когда ты пересечешь море. А теперь спи, Мос.
- Спи и ты,- отозвался Хагур, хотя ему самому спать не хотелось. Полежав некоторое время молча, он сказал: - Ты забыл, Натар, показать мне то, что обещал. Покажи!
- Завтра, Хагур, завтра. Спи!
- Нет, покажи сейчас! Мне совсем не хочется спать.- Хагур встал и зажег жировку.- Показывай, а то завтра закру жимся, и ты забудешь.
Натару было приятно, что гость вспомнил о том, чем он был занят весь вечер, чем мучился и наслаждался. Достал листок бумаги:
- Говорил я тебе - покажу, но смотреть тут нечего, надо читать. Слушай.
И он прочел стихи, сочиненные на адыгском языке. В них говорилось о красоте родной шапсугской земли, ее лесов, гор, быстрых речек и неба.
Хагур застыл, слушая Натара, а когда тот закончил, воскликнул восторженно:
- Какие удивительные слова про нашу землю! О милостивый аллах, я и не представлял, что она такая красивая! И скажи, Натар, неужели все, что ты прочитал, написано на этом маленьком кусочке бумаги?
- Да,- с гордостью ответил Натар.
Хагур запомнил и повторил последние строчки:
С чем сравню я родные края, Где так молод и счастлив был я!
И у Хагура защемило сердце, заболело, наверно, потому, что он собирался уехать еще дальше от родной земли. Что там ждало его? Найдет ли он свою Акозу? Когда увидит Бастук?.. О, Хагур знал, как красив его родной аул, как краси-
ва речка Иль! Но он как бы заново увидел их! И уже сейчас тосковал по ним, а впереди такая дальняя и опасная дорога. "Надо бы хорошенько запомнить все, что написано на том листке. С такими словами легче будет на чужбине". Он сказал об этом Натару, и тот согласился помочь Хагуру выучить стихи.
- Спасибо, мой младший брат, дай бог тебе здоровья! А когда вернешься в Бастук, обязательно прочитай написанное тобой в мечети. Пусть все знают, какая у нас красивая земля.
Гордости Натара не было границ. Хагур уже крепко спал, сладко похрапывая, а Натар все никак не мог уснуть. А ведь он думал, что Хагур посмеется над ним, скажет, брось заниматься глупостью, но получилось иначе: этот мужественный человек заучит их и будет помнить в далекой Турции. Натар даже не подозревал, что слова могут так сильно действовать, помогать жить. Радостно было и оттого, что написаны на адыгском языке. "Пусть земляки увидят, какой у них звучный язык",- подумал он, засыпая под утро.
На следующий день Хагур с Натаром отправились к хозяину корабля. Тот сказал:
- Я возьму тебя на корабль, если ты отдашь мне своего коня.
- Говоришь, коня? - переспросил Хагур и переменился в лице.- Если я дам тебе пиастры, ты сможешь купить себе еще лучшего коня.
- Не хочу. Мне очень понравился твой конь. А не хочешь, как хочешь, ищи другой корабль.
Хагур пытался уговорить хозяина корабля взять деньги, но тот был неумолим. Натар сказал:
- Ты видишь, хозяин - татарин, а татары очень любят адыгских коней. Так что лучше уступи, иначе ничего у тебя не выйдет.
- И чего ты так привязался к Мосму коню? Чтоб и ты испытал когда-нибудь, как трудно расставаться с другом! Ну да ладно, забирай только у меня к тебе просьба: не обижай коня, а то тяжкий грех на тебя падет.
Хозяин корабля подивился на чудака, который заботится о коне, уже отданном другому хозяину, а потом сказал:
- Твой конь будет жить у меня, как в раю.- И расхохотался.
Хагур обиделся, но смолчал - тут уж ничего не поделаешь...
На восходе солнца следующего дня корабль отплыл.
X
Шумел ветер в парусах, стонали волны, ударяясь о борт корабля. Хагур стоял вместе с другими пассажирами на палубе, смотрел, как садилось солнце, и горевал, что в Стамбул они прибудут затемно. В громадном чужом городе днем и то страшновато, а ночью-то куда пойдешь, кого спросишь?
Садилось солнце, оставляя людей один на один с морем. На душе у Хагура стало тревожно. "Ничего,- думал он,- все обойдется. Слава аллаху, он послал мне попутчика-ногайца, который говорит по-адыгски и по-турецки. Без него я был бы как без языка. Ногаец Капай поможет найти Хасан-Мурада. Через него я разыщу Талата, а там и Акозу. Только бы узнать, где она, и тогда я выкраду ее или выкуплю. Все обойдется. Да, да, все обойдется..."
Солнце уже скрылось за горизонтом, над землей остался лишь яркий золотой венчик, который тоже вскоре пропал Полыхала только алая заря.
К Хагуру подошел капитан корабля и спросил:
- Послушай, друг, чем ты так опечален?.. Э, да ведь ты не понимаешь меня. А как же в Турции будешь? Похоже, непутевый ты человек. А может быть, отчаянный. Или беда тебя погнала?
- Что ты бормочешь? Я совсем не понимаю тебя, как и ты не понимаешь меня. Вот мы с тобой и побеседовали,- рассмеялся Хагур.
Капитан тоже смеялся. Подошел Капай.
- Он что-то говорит, но я не могу его понять. Спроси, что он хочет?
Капай потолковал с хозяином, тот широко улыбнулся Хагуру, похлопал его по плечу.
- Ты чего зубы свои показываешь? Радуешься, что отнял у меня коня, да еще и хлопаешь по плечу, рожденный двумя собаками!
- Не сердись на него,- сказал Капай.- Он спрашивает, почему ты такой печальный?
- Вон как! А я подумал, он говорит какие-нибудь гадости. Растолкуй ему, если я потерял коня, это еще не значит, что потерял себя.
встречаешь то, чего вовсе не ждешь. И за коня пусть не обижается. Я давно хотел купить сыну хорошего коня. Мальчишка хочет обязательно черкесского скакуна. Ты нравишься мне, парень. Думаю, у тебя все будет хорошо. Вернешься благополучно домой и найдешь себе еще лучшего скакуна. Хагур выслушал перевод.
- И ты не обижайся на меня. Как зовут тебя?
- Фазиль Мос имя.
- Фазиль? Хорошее имя. А я - Хагур. Ха-гур... Зовут меня Мос... Тот, кто никогда не вдевал ногу в стремя, никогда не поймет боли человека, потерявшего своего коня. Но теперь я уже не жалею, пусть он принесет счастье тебе и твоему сыну. И еще раз прошу: не обижай Мосго верного и доброго друга, ты сделаешь ему добро, он тебе воздаст сторицей.
- Хорошо, хорошо, Хагур, мы с сыном будем любить твоего друга, не беспокойся.
Хозяин корабля хотел уйти, но Хагур задержал его:
- Ты случайно не знаешь в Стамбуле Хасан-Мурада?
- Хасан-Мурада? Какого? Их столько в Стамбуле, что не сочтешь.
- Ты не знаешь Хасан-Мурада? - удивился Хагур.
- А ты знаешь Абдула-Али?
- Абдул-Али? Кто это?
- Если ты не знаешь главного казначея крымского хана, откуда же мне знать какого-то Хасан-Мурада? Кто он? Богач, предводитель войска или простой бедняк?
- Что ты говоришь - бедняк! Хасан-Мурад, о котором я говорю, самый богатый человек в Турции. Он занимается куплей-продажей. С ним всюду ездит Талат, хорошо знающий по-адыгски. Славный такой парень.
- Вон о каком Хасан-Мураде ты спрашиваешь! ¦- воскликнул Фазиль.- Кто же его не знает? А Талат - мой племянник. Он в самом деле говорит по-адыгски, поэтому и ездит с торговцем на Кавказ.
- Да станут источником счастья твои уста, добрый Фазиль, сам аллах послал мне тебя! Я буду молиться за тебя, добрый человек, а пока возьми в знак Мосй благодарности вот это.- Хагур достал из кармана золотой перстень с дорогим камнем и протянул ему: - Возьми, если не хочешь меня обидеть. Пусть это маленькое колечко соединит нас с тобою добром.
- Нет, парень, такого постыдного поступка я не сделаю! -
решительно возразил Фазиль.- Ты в дороге, едешь в чужую страну, где не только золотой перстень, ломаный грош может обернуться для тебя богатством. Не сердись, но я не возьму твоего подарка, пусть он принесет тебе счастье, пусть поможет достичь того, зачем ты едешь в чужую страну... А Талата ты скоро увидишь, он обязательно придет в порт встречать мой корабль.
Хагур, еще вчера презиравший Фазиля, сейчас прямо-таки воспылал к нему любовью. Ему казалось, что Фазиль - самый близкий ему человек. Он готов был поклясться ему в верности. Незримая связь возникла между Фазилем, Акозой и Хагуром. И море, которое с закатом солнца потемнело, вдруг стало светлеть. Волны не так сердито бились о корабль, словно подобрели.
К вечеру третьего дня вдалеке показались огни. "Это,- подумал Хагур,- и есть Турция". Корабль вошел в залив. Теперь огни были со всех сторон. Все приближались, приближались, будто не корабль двигался к ним, а они шли ему навстречу.
Земля дохнула знойным теплом, накопленным за день.
Матросы убирали паруса.
С берега послышалась многоголосая перекличка муэдзинов. У, сколько их здесь! И кричали они так, будто спорили друг с другом, восхваляя каждый свою мечеть.
На пристани стояли люди, встречавшие корабль. Их было не очень много. Когда бросили с корабля на пристань трап, Хагур с ногайцем двинулись к нему. Их остановил Фазиль:
- Не торопись. Пусть Капай идет своей дорогой, он направляется в Каабу, а ты подожди. Ведь я обещал тебе помочь.
Фазиль ушел по трапу в темноту, но скоро вернулся с каким-то человеком. Незнакомец подошел к Хагуру и спросил на адыгском языке:
- Гость, кто ты?
- Я Хагур из Бастука. А ты?.. О-о, Талат!..
Талат и Хагур пробирались в темноте по каким-то кривым и тесным улочкам, через дворы.
Комнатка, в которую они вошли, освещалась жировкой. В ней - два стула, кровать, топчан, покрытый старым вытертым ковром.
- Добро пожаловать, Хагур! Хоть ты и гость, чувствуй себя как дома. Все что у меня есть - твое, чего нет - того нет. Проходи, располагайся.

- Ты один живешь?
- Я живу не в Стамбуле. Хасан-Мурад снимает здесь комнату, чтобы я мог остановиться в ней, когда есть дела в калэ . Живу в селении на расстоянии полдневного конного перехода.
- Как поживает Хасан-Мурад? - спросил Хагур Талата, который готовил ужин.
- А что ему? Живет. Скупает товары и ждет весну, чтобы ехать к вам в Черкесию, на Кавказ. Он - торговец, а торговца, как волка, ноги кормят... Я хочу тебе сказать - да, наверно, ты и сам это знаешь,- что Хасан-Мурад купил девушку из Басту-ка. Ну, купил так купил, но как подло он с нею поступает. До того подло, что я не могу смотреть ему в глаза. Зверь он, а не человек!
- Что он с нею сделал?! - испуганно воскликнул Хагур. Талат рассказал.
Хагур ужаснулся услышанному...

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
Возвращаясь из Шапсугии после похорон Наго, великий князь Кансав в дороге заболел: во всем теле вдруг появилась какая-то томительная слабость, и он уронил поводья. Закачался в седле, и спутники едва успели подхватить его.
Остановили лошадей, положили Кансава на бурку у обочины дороги. У великого князя отнялась вся левая сторона. Он лежал бледный и почти бездыханный.
Кое-кто из байколей заплакал, подумав, что Кансав уже мертв. А байколь Мерзабеч, припав к телу князя, громко рыдал. Оцепенение прошло, уорки заговорили. Всех беспокоил один вопрос: кто будет вместо Кансава великим князем? Конечно, им должен стать Алкес. Но он многим не нравился. Каждый хотел видеть на месте Кансава своего, близкого человека. Одни предлагали, что им станет князь из Химшее, другие хотели, чтобы этот титул был отдан князю из Чеченае... Душа великого князя еще не отлетела в райские кущи, а свита уже хоронила его. Но вот Кансав открыл глаза, и все спохватились, поняли, что слишком рано стали его оплакивать. И что-
1 Калэ - город.
бы искупить вину, каждый старался изобразить радость по случаю того, что Кансав жив.
- О великий аллах! - воздев руки к небу, сказал один.- Я благодарю тебя, что хранишь для нас великого князя, отца нашего.
- Жив, жив наш князь!
- Слава аллаху, великому и всемогущему!
Решили, что днем великого князя не стоит везти в аул: тфокотли не должны видеть его больным и беспомощным, потому что властитель только тогда властитель, когда он на коне и крепко держит в руках оружие. Хаджемукова привезли домой затемно. Впервые великий князь Бжедугии въезжал в свой аул без почестей.
Прошло полгода с того злополучного дня, а Кансав все еще не поднимался с постели. К нему привозили лучших лекарей адыгской земли. Был лекарь даже из Крыма. Каждый из них сулил больному выздоровление, брал за лекарства большие деньги, но лучше Кансаву от этого не становилось.
Лекарь, привезенный из земли некрасовских казаков, осмотрел князя и потом сказал Алкесу и великой княгине:
- Князь уже никогда не сможет сесть на коня, эту болезнь не вылечить никакими снадобьями. Если болезнь не станет развиваться, больной сможет прожить еще долго, много лет. Но ждать можно всякого.
Много ли мало был в забытьи Кансав в тот день, но все, что происходило, знал доподлинно. К постели больного приходили уорки, князья, байколи, он принимал их поодиночке, у одного выспрашивал о другом. И они рассказывали, доносили друг на друга. Знал, знал старый князь, как подлы и завистливы люди, рвущиеся к власти, но что они подлы до такой степени, этого представить себе не мог! Послушал их - возненавидел всех! Никому теперь не верил, ни единому их слову.
"Не о себе я пекусь, о великий аллах,- размышлял великий князь.- Забочусь о детях своих, о двух княжичах, думаю о Бжедугии... Отец покойный говорил: "Если ты будешь знать не только друзей, но и врагов, значит, сможешь править Бже-дугией". Я думал, что знаю всех как свои пять пальцев, а оказалось, никого не знаю, будто и не жил с ними, не набрался ума за все свои долгие годы... Отец мой, не настала ли пора последовать за тобой в мир иной? Хватит того, что я видел, чем жил. Пора на покой и мне, но как я оставлю детей? Они еще нетвердо стоят на земле, совсем неопытны. Я не успел выполнить отцовского долга. Прости, отец, но мне еще нельзя
уйти к тебе, хотя недуг и свалил меня с ног. Как подкрался, почему я не заметил опасности?"
Когда убили Наго и была прервана свадьба Алкеса, Кансав и все в округе сочли это крайне дурным предзнаменованием. Вздыхала великая княгиня: "Ох, не к добру это, быть большой беде в нашем доме!" Шептались князья, злорадствовали: "Качнулось великокняжеское кресло". Сокрушались древние старухи: "Злые духи кинулись на Бжедугию".
Когда случилось это несчастье, тайком привели в дом старую колдунью, спросили, что надо делать, как отвести беду? Она велела поймать тридцать кошек и ночью повесить их в лесу, привязав за задние лапы. Кошки диким криком отпугнут нечистую силу.
Кошек повесили. Они так орали, что слышно было в ауле.
Позвали эффенди. Он долго мял жиденькую бороденку, бормотал что-то невнятное, а потом изрек:
- Разгневался покойный Хаджа. Углядел у нас что-то неладное.
Вздрогнул от этих слов Кансав: кто в этом мире безгрешен, на кого не обижается аллах? Спросил у эффенди:
- Что надо сделать, как можно умилостивить Хаджу?
- Надо быть щедрее в подаяниях нищим и сирым.
- Но мы и так каждый четверг даем бедным женщинам по овечьей ляжке и по ложке соли.
- Будь щедрее, о великий князь,- пропел эффенди.
- Хорошо, я прикажу давать им по две ложки соли. Ох, разорят они меня!...
Будто сделали все, чтобы отвести беду, а сердце Кансава не успокаивалось. Аевую лопатку стало ломить до того, что руки не поднять. В голове появилась тяжесть. Будто свинцом наливался затылок, стучало в висках. Великий князь догадывался, что это предвестник еще более грозной болезни.
Однажды Кансав повелел Мерзабечу:
- Сходи к тфокотлям Мышоковым, пусть придут ко мне все три брата. И за Ламжием пошли. Пусть придет вместе с ними. Ох, как противен мне этот Ламжий, но ничего не поделаешь - он нужен мне.
Пришли все четверо, вошли в комнату Кансава и остановились у дверей. Один здоровее другого. Плечи широкие и крепкие. Кажется, прислушайся - и услышишь, как в каждом бурлит сила.
Великий князь смотрел на них завистливо и сердито: "У-у, собаками рожденные! Почему мои сыновья не родились такими богатырями? У-у, громилы! Попадись им в черный
день, только косточки хрустнут. А у Ламжия глаза горят, как у голодного волка. И не бреется почему-то, зарос, как шайтан. Позвать бы байколей, пусть бы всех четверых выпороли хорошенько! Нельзя. Не для себя, для княжичей стараюсь".
- Иди, Мерзабеч, займись делом... Садитесь, тфокотли.
- Мы постоим, зиусхан,- ответил Тартан, старший из Мышоковых.
- Если говорю: садитесь, значит, садитесь!
- В присутствии великого князя сидеть нам непристойно,- вмешался Ламжий.- Мы постоим, как велит нам наш старый обычай.
- Если я вам велю, значит, грех против обычая беру на себя. А вы когда-нибудь вспомните, как сам великий князь Бжедугии пригласил вас сесть в своем присутствии.
- Садитесь, младшие, если нам повелел сам великий князь Бжедугии,- Тартан робко шагнул от дверей и присел на край скамейки.
Младшие братья и Ламжий, смущаясь, вслед за Тартаном гуськом, чуть ли не на цыпочках прошли по комнате и сели.
Мач, младший из Мышоковых, увидев, что Алкес не садится, встал:
- А ты, зиусхан, почему не садишься?
- Ничего, при вас он может и постоять,- сказал Кан-сав.- Ведь теперь он стал вашим родственником. Не зря вы его приняли как шао1.
- Я здесь самый младший,- ответил Мач.- Пока не сядет княжич, я не могу сесть.
Великий князь согласился, и двое младших остались стоять.
Прежде чем начать разговор, Кансав сначала, как водится, поговорил о погоде, сказал, что не помнит такого большого снега. Да и морозы вот уже который день стоят небывалые. Не мерзнет ли скотина в базах? Не надо жалеть соломы на подстилку, тогда и коровы и лошади даже в такие холода чувствуют себя хорошо.
Надо было приступать к главному, а Кансав почему-то робел. Великий князь, а робел перед тфокотлями, не позор ли это? И правду говорят, подумал Хаджемуков, когда ты болен, то шуба твоя изнашивается, даже если просто висит на стене. "Если половина твоего тела мертвая, как можно править целой

1 Ш а о - жених, который во время свадьбы живет, не показываясь на люди, в выбранной им же семье. По истечении определенного обычаем срока его торжественно приводят домой. Парни и девушки, сопровождающие шао, поют, танцуют. И таким образом извещают аул о возвращении шао. После этого обе семьи считаются родственниками.


страной? - горько усмехнулся он про себя.- Э-э, великий князь! Похоже, тебе и в самом деле пора поторапливаться к отцу, в лучший мир. Так что уж давай, сворачивай земные дела..."
- А позвал я вас, тфокотли, по очень важному делу. По воле аллаха Мышоковы и Хаджемуковы породнились. Княжич Алкес стал вашим названым братом. А Ламжий - племянник Мышоковых. Вот и получается: все мы здесь родственники. Я рад, что Алкес именно вам, таким богатырям, стал братом, рад, что вы очень хорошо приняли его. И Алкес и все вы оказались достойными друг друга... Но, как вы знаете, во время свадьбы в Шапсугии случилось большое горе, и мы не смогли вдоволь попраздновать, попировать, как это полагается. Тут уж ничего не поделаешь, такова воля аллаха. Вот и я лежу, не могу подняться с постели. Половина Мосго тела не подчиняется мне. Лекари сказали, что жить мне осталось считанные дни...
Голос у великого князя дрогнул, лицо побледнело, на мгновение перехватило дыхание, но Кансав собрался с силами, улыбнулся и продолжил:
- Они так говорили, а я все живу и живу. Лекарь из бат-келей сказал, что я жить буду долго, однако все мы ходим под богом, его святая воля правит нами...
- Не отчаивайся, зиусхан, не падай духом,- ободрил князя Тартан.- Мы уверены, что еще увидим тебя в седле.
Младшим неудобно было повторять слова Тартана, показалось неприличным восхвалять князя в его присутствии, а Кансаву почему-то так хотелось этого, он так ждал ободряющих слов от тфокотлей.
- Да будет аллах доволен тобою, Тартан! - вздохнул великий князь.- А теперь я вам вот что должен сказать. Рано или поздно все мы по воле аллаха покинем подлунный мир. Вы, Мышоковы, и ты, Ламжий, сделали доброе дело для Алкеса, для рода Хаджемуковых, мы тоже не остались у вас в долгу, но главное - впереди. Тому, кто уже не может сидеть на горячем скакуне, трудно быть великим князем, править такой страной, как наша Бжедугия. Если я доживу до весны, думаю, соберем всебжедугский хасе, который решит, кому стать великим князем земли нашей. И если вы, родственники княжича Алкеса, станете жить с ним в дружбе, поддерживать его, тогда в великом княжестве будет мир и вы с новым князем будете счастливы. Думаю, в Бжедугии не найдется ни одного князя, который бы ослушался Хаджемуковых, не поддержал нашего Алкеса. Но все-таки от вас тоже многое зависит.
Вас, четверых, уважают, ваше слово среди тфокотлей имеет вес, вот и постарайтесь...
"У-у, хитрая старая лиса, вот зачем ты нас позвал, вот почему усадил в своем присутствии. Даже умирая, держишься за титул и Алкеса хочешь возвысить,- подумал Ламжий, поглядывая из-под бровей на Кансава.- Как ты хорошо поешь: "Теперь вы братья". Знаем, какие мы братья1. Пока нужны наши руки и спины, а в другой раз "брат" Алкес может так огреть плеткой по спине, что кожа лопнет. Ишь ты, добряк какой! Хочешь, чтобы мы забыли, как ты грабил нас, унижал. Но если я и забуду, то спина напомнит, на ней до самой смерти останутся рубцы от плети твоего пса Мерза-беча..."
В княжескую комнату - легок на помине - вошел Мерза-беч:
- Зиусхан, приехал князь Шерандук и хочет тебя видеть. "Нелегкая его принесла! - подумал Кансав.- Чтоб у него
ноги отнялись. Ведь не звал я его, сам приперся. Зачем? Раз так, пусть посидит, подождет". Кансав ухмыльнулся:
- Отведи его в кунацкую. Пусть уМостся с дороги, отдохнет. А потом покормите... И скажи женщинам, пусть не торопятся - хорошенько пускай покормят князя. Иди, Мерзабеч, а мне еще надо побыть с Мышоковыми и Ламжием.
II
- Какие новости, зиусхан, у Хаджемуковых? - спросил Меджир у своего отца.
- Мало хорошего,- огорченно ответил князь Шерандук.- Князь лежит в постели. Маленький какой-то, высох весь. Подняться не может, а все еще бодрится, хорохорится, норовит править Бжедугией,- будто ничего с ним не случилось.
- На то он и великий князь.
- Какой там великий! Смерть ему уже дорожку подмела, а он все пыжится. Ой, как не хочет умирать! Машет здоровой рукой, грозится, командует. Жалко на него смотреть. А глаза уже какие-то потускневшие, и лицо мертвое.
- Крепка хаджемуковская порода, зиусхан!..
- Ну, перестань же! - раздраженно перебил сына Шерандук.- Сколько раз я говорил тебе, когда мы с тобой вдвоем, не называй меня зиусханом. Когда ты говоришь так, мне все кажется, будто ты отдаляешься от меня. Есть в этом слове "зиусхан" что-то холодное... Ты младший у нас в семье, а в народе недаром говорят: последний сын - самый любимый.
Я ведь и в самом деле люблю тебя больше всех своих детей. Мой отец, твой дедушка, тоже очень любил меня, последнего. Прошу тебя, не обижай своего отца, который так тебя любит!
- Что ты, тят , как я могу обидеть того, кто мне на земле всех дороже!
- Спасибо, Меджир! - довольно улыбнулся князь.- Если мой сын будет говорить отцу такие слова, я подарю ему табун лошадей. И еще думаю, ты вырастешь умным, дальновидным человеком. Дай бог тебе здоровья!
Вспоминая свой разговор с Кансавом, Шерандук задумался. Конечно, печально, что его родственник, великий князь Бжедугии, заболел, но так уж устроено в этом мире: кому сделали колыбель, тому выроют и могилу. На земле еще не было человека, судьба которого была иной - простой ли мужик, великий ли князь или царь царей. Печально это. Однако Шерандук вернулся домой не столько опечаленный, сколько ожесточенный.
Обменявшись приветствиями, спросив о здоровье, благополучии родственников, князья заговорили о деле. Вернее, заговорил Кансав:
- Князь Шерандук, у меня к тебе большая и, может быть, последняя просьба.
- Скажи, Кансав, я исполню любую твою просьбу. Мы много лет с тобою дружим, ты знаешь мою верность.
- Спасибо, князь. Ты прав, связывали нас и доброе товарищество, и дружба. Случалось, делились последним куском хлеба, заслоняли друг друга грудью. Спасибо тебе за дружбу! Покидая этот мир, я не изменил к тебе отношения, да видит это всеведающий аллах! Покидая этот мир...
- Зачем ты так говоришь, Кансав?! - воскликнул Шерандук, стараясь, чтобы в его голосе прозвучало искреннее огорчение.
- Затем и говорю, что это так. Зачем себя обманывать, зачем лукавить перед аллахом. Если не тебе, кому еще я могу открыться, ведь мы теперь не только друзья, но и родственники. Дай бог, чтобы наши семьи жили в согласии тысячу лет. А просьба моя касается Мосго сына, твоего зятя. Думаю, и Хаджемуковым и вам будет выгодно, если великим князем Бжедугии станет Алкес. Нет на нашей земле князя или уорка, который бы ослушался тебя, не посчитался с твоим мнением, и ты должен сказать свое слово. Думаю, дочь твоя, которая
' Тят - отец.
вступила в наш дом, будет счастлива так же, как и мы с тобою... Не знаю, князь, возможно, мои слова тебе не по душе?..
- Во-ви-ви! Как ты можешь говорить такое, Хаджему-ков?.. Если не Алкеса, кого еще избрать великим князем Бжедугии? Кто на нашей земле более достоин этого титула, чем Алкес?..
Вспомнив свои слова, Шерандук со злостью посмотрел на Меджира: "Чем мои сыновья хуже Алкеса? Что из того, что Алкес наш зять? Да мы просто осчастливили его, выдав за него дочь. Интересное дело, этот старый хрыч думает, будто великокняжеский титул - личная привилегия Хаджемуковых. Глупый я человек - не надо было отдавать им дочь! Теперь бы мы еще посмотрели, померились силой, кому быть великим князем. Досадно, досадно! Можно сказать, титул великого князя уходит прямо из рук!"
Меджир думал о другом. Ему было жалко Кансава, ведь каждый умирающий напоминает, что и ты смертен. Хоть эффенди и говорит, будто великий князь обязательно попадет в рай, но почему никто не радуется этому, и вообще почему все плачут над покойником? А очень просто: неизвестно, что это за штука такая рай, а вот красивой снежной зимы больше никогда не увидишь, не глотнешь свежего ветра, когда скачешь на коне,- это очень тоскливо. И, прислушиваясь к разгулявшемуся на улице бурану, Меджир сказал:
- Какая суровая зима нынче.
- Ничего, пройдет и эта лютая зима, настанет весна. Все будет так, как должно быть.
- Было бы счастьем, если бы великий князь Кансав еще увидел, как зацветут сады, зазеленеют луга,- искренне вздохнул Меджир.
Шерандук покачал головой, тоже тяжко вздохнул:
- Не дотянет князь до весны, а жалко, очень жалко!..- Но не Кансава пожалел Шерандук - подумал, что, если великий князь доживет до весны, легче будет отстоять на хасе титул великого князя для Алкеса, а значит, и дочь Шеран-дука станет великой княгиней. Хоть половина великокняжеского куса достанется дому Шерандука.
- Э-гей, Шерандук! Позовите князя Шерандука! - послышалось у ворот.
Князь вздрогнул, настороженно вскинул голову, прислушиваясь. Прошлым летом кто-то вот так же кликнул его, он легкомысленно вышел во двор, а там какой-то неведомый всадник на виду у всех тфокотлей отхлестал его плетью.
Взяв пистолет, Шерандук подошел к окну и увидел у ворот
двух всадников. Они были закутаны в башлыки, сразу и не узнать, кто такие:
- Подожди-ка, сын... Эй, или в нашем доме все повымерли?! - крикнул он сердито.
Навстречу всадникам вышли двое тфокотлей. О чем-то поговорили.
Всадники спешились и направились в дом.
Распахнулась дверь, и в комнату вошли Тамбир Войкок и Мишка Некрасов.
- Да будет добрым ваш день! - поприветствовал Тамбир.
- Да осчастливит тебя аллах, гость, добро пожаловать! - ответил Шерандук. Он узнал тфокотля Тамбира, но не подал виду, встретил его, как и полагается встречать гостя. Узнал и русского парня.
Меджир их не знал и смотрел на гостей с любопытством.
- Как поживаешь, князь? Все ли хорошо у тебя по великой милости аллаха? - проговорил Тамбир таким тоном, словно они были с Шерандуком добрыми друзьями.- Гляжу я на тебя, хорошо выглядишь, совсем не постарел. Хорошо это, хорошо.
"Что этим прохвостам нужно? - лихорадочно думал Шерандук, сохраняя внешнее спокойствие.- Как могли они, не стыдясь, войти в мой дом? С чем пришли: с просьбой или угрозой? Слишком уж независимый у них вид, не похоже, что пришли с просьбой. Угрожать, сводить счеты? Пожалуй, нет: слишком спокойно и даже приветливо ведут себя..."
- Живем потихоньку, дорогие гости. Лютая зима загнала нас в дом, вот и сидим, дожидаемся весны, да пошлет нам ее аллах счастливой. А вы молодцы - не испугались бурана, в такой далекий путь пустились. Может, у вас там хорошая погода?
- У нас еще хуже,- ответил Тамбир.- Метет и днем и ночью.
- Ничего, скоро распогодится,- с наигранным спокойствием сказал князь.- Не такие зимы бывали, но и те отступали перед горячим солнышком.
Шерандук хотел было назвать гостя по имени, однако сдержался, а то как бы Меджир не наделал глупостей. Он хоть и не видел Тамбира, но слышал о нем, знает, что это за человек.
Тамбир улыбнулся:
- Правда твоя, князь! Я смотрел на почки деревьев, знаешь, уже набухают, чувствуют приближение тепла..
- Валлахи, это удивительно! Воистину велики и непостижимы дела твои, господи...- Потом Шерандук обратился к
Меджиру: - Что же, сын мой, так и будем стоять? Гостей надо принимать с радостью и почетом. Пойди и скажи, чтобы обед подали...
- Подожди-ка, парень, не ходи,- прервал князя Там-бир.- Мы не сидеть сюда приехали. Очень торопимся... Мы приехали к тебе вот почему. Слышали, тебя оскорбил какой-то всадник? Говорят, плеткой... Мы хотели бы узнать, как он выглядит, сколько ему лет. Молод он или стар?
- Валлахи, не знаю, о каком всаднике говоришь, гость! - весело воскликнул князь, а у самого щеки загорелись, будто его еще раз хлестнули плетью.- Был случай, какой-то шалопай подъехал к нашим воротам, начал молоть всякую чепуху, но мои байколи так пугнули его, что бежал не оглядываясь, забыл, наверно, как мать родную зовут.
Ухмыльнулся Тамбир, почесал затылок:
- Всадник больше у тебя не появлялся?
- Говорили тфокотли, приезжал еще раз, но меня не было дома. Ну, они опять дали ему от ворот поворот.
- Я скажу тебе, гость,- вступил в разговор Меджир.- Этот всадник приезжал со стороны Тхамезского леса, туда он и удирал. А когда удирал, кричал: "Если вы мужчины, догоните Тамбира!" Конь у него добрый. Редкостный конь.
- Ну вот,- широко улыбнулся Тамбир,- все и выяснилось, нам только это и нужно было узнать. Оставайтесь счастливы, дорогие хозяева, а нас ждет дорога. Трудная и долгая дорога! Но мы ее одолеем. Обязательно одолеем. Будьте здоровы!
Оба гостя поспешно вышли.
И когда топот их коней утонул в шуме бурана, Меджир спросил у отца:
- Что это были за люди, неужели в такую непогоду они только за тем и приезжали? Странные гости. Кто они?
- Откуда мне знать? - уклончиво ответил Шерандук.

III
В это зимнее утро Алкес встал довольно поздно. Присел к очагу, помешал угли. В комнате было тепло и уютно, ехать никуда не хотелось. Джансуру он видит только ночью, деля с ней супружеское ложе. Жена ничего не говорит, но Алкес сам видит, как за последнее время изменилась молодая женщина. Ей все чаще хочется остаться с мужем подольше, задержать его, хотя она и не смеет высказать свое желание. Да и сам Алкес находит всякие причины, чтобы не уезжать из дома. Хотя это
ему не всегда удается. Боится только, как бы не заметили, не сказали, что привязался к женской юбке. Если бы не это, вообще бы никуда не ходил, сидел бы рядом с милой да смотрел в ее ласковые очи.
Алкес догадывался, что происходит в сердце его жены, потому что и с ним происходило то же самое. Сладко любить и быть любимым - это саМос большое счастье.
С каждым днем все плотнее облегает фигуру жены длинное платье.
Алкес достал оселок и навел бритву. Джансура молча наблюдала за мужем. Алкес взял со стены кусок мягкой кожи, положил на табуретку и осторожно сделал на нем несколько надрезов, потом попросил Джансуру:
- Ну-ка, моя красивая, подержи.
Джансура охотно присела напротив мужа, взяла концы кожи, испуганно вздрогнула, когда бритва коснулась ее ногтя.
- Осторожно, порежешь мне руку, Алкес.
- Какая ты трусишка, дочь Бжегаковых! -рассмеялся Алкес.
- Зачем тебе столько ушивальников?
- Мало ли зачем они понадобятся: без них не отправишься в дорогу. Ушивальники бывают нужны и женщинам.- Алкес сощурил глаза и лукаво посмотрел на жену.
- Что женщине с ними делать? - удивилась Джансура, не поняв намека.
- Мягкий, прочный ушивальник туже стягивает корсет, делает фигуру стройней, после того как женщина станет матерью...
Молодая жена стыдливо потупила очи и покраснела. Глядя на нее, Алкес вспомнил свою первую брачную ночь. И тогда на щеках Джансуры был такой же румянец.
Пока оплакивали Наго, Алкес, как и все его родные и близкие, носил траур. Вернувшись в Бжедугию, он, боясь пересудов, проводил ночи у друзей, да и болезнь отца тяготила. Потом друзья, переговорив между собой, решили привести его в дом невесты. Трудно вернуть прежние ощущения, но Алкес, который уже был женат, а с женой ни разу не виделся, снова испытал такое же волнение, как перед самой свадьбой. Хаджемуковы, хоть и были в трауре, все же позвали музыкантов, устроили небольшой пир. Почему Хаджемуковы должны печалиться в первую брачную ночь княжича?
Тайная тревога, волнение, ожидание чего-то нового, неизведанного не покидало Джансуру и перед свадьбой, и после нее. В доме Бжегаковых знали, что княжич уже вернулся, но ей
пока не говорили. Смеялись, шутили, играли. С приближением ночи женщины стали покидать ее комнату, остались только две ближайшие подруги и молодая невестка родственников Хаджемуковых. Она заговорила с Джансурой об Алкесе, о том, как должна она вести себя, когда он придет к ней.
- Не бойся, Джансура, в твою комнату придет тот, с кем тебя свел сам аллах. Ты не должна противиться желанию своего мужа. Доверься его сердцу, и если ваши души сблизятся в эту минуту, то всю жизнь вы будете жить в любви и согласии. А это очень важно. У женщины нет ничего, кроме ее мужа, ее детей и любви к ним,- молодая женщина внезапно умолкла и стала прислушиваться.
У дверей раздались голоса, вошел провожающий жениха. Подруги невесты, даже не успев ответить на приветствие, смущенно выбежали из комнаты. Немного погодя вошел и Алкес. Он был смущен не меньше, чем убежавшие девушки.
- Да будет добрым ваш вечер...
- Мне пора идти...- сказала невестка родственников и ушла.
После ее ухода Джансура совсем растерялась. В комнате оставался еще провожающий жениха, но что он говорил, Джансура уже не слышала.
- Что же, так и будем сидеть всю ночь? - бодрым голосом обратился к молодым сопровождающий.- Ну-ка, Алкес, дай-ка я сниму с тебя один сапог, а с другим справится Джансура.- Рывком снял сапог, бросил его на пол и не оглядываясь направился к двери.- Счастливой вам ночи! - сказал он уже на пороге.
Второй сапог Алкес снял сам, ему казалось, что это нехорошо - заставлять любимую ухаживать за собой.
А Джансура, оставшись наедине с мужем, которого, как она верила, послал ей бог, почувствовала себя увереннее.
- Джансура, разбери постель,- стараясь быть спокойным, попросил Алкес. Раздевшись, он прошептал: - Иди сюда!..
Все, о чем говорили ей женщины и ее подруги, Джансура забыла в одно мгновение. Сильные мужские руки подняли ее, и она прижалась к тому, о ком грустила все последние дни...
Алкес ласково взглянул на жену, она была такой же красивой, желанной, как и в ту ночь...
IV
Тамбир не находил себе места. Он не сомневался, что одиноким всадником, сказавшим: "Если вы мужчины, то догоните Тамбира", была Цицара.
Молодой чабан Нардем из Бесленеи тоже разыскивает Цицару. Почему он разыскивает ее, непонятно! Тоскует Тамбир, мучается. Может, Цицару ищет ее брат, родственник или... иоэлюбленный?! Ведь столько лет прошло с тех пор, как их разлучили.
- Миша,- обратился Тамбир к другу,- я верю, я чувст-ную, что это была Цицара. Надо ее найти!
Михаил Некрасов за последнее время заметно возмужал. Русский парень не носил бородку, как Тамбир, он тщательно брился. Но усы придавали ему мужественный вид. Абадзехский язык он усвоил так, что мог спокойно объясняться, хотя употреблял вперемешку с ним и русские слова. Глаза его, отлипающие небесной голубизной, стали глубже, серьезнее.
Кончилась зима. Солнце растопило снега, обнажило землю, иазвенели ручьи. Однажды Михаил сказал:
- Давай, Тамбир, еще раз поедем в Шапсугию,- может быть, отыщем Цицару.
Тамбир ничего не ответил. Зачем говорить о том, что уже решено. Конечно же надо ехать искать Цицару. Вот немного подсохнут дороги - и в путь! А сейчас мысли Тамбира кружились далеко отсюда. Тамбиру вспомнился Нарыч. Он позавидовал жизни этого человека. Большая, дружная семья у На-рыча, что один уронит - другой поднимет. Две дочери и три сына. Тамбир несколько раз заезжал в этот дом, и всегда встречали его радушно. Он забывал с ними и усталость и обиды и начинал смотреть на мир другими глазами. Но уходил от них, и снова его мучили тяжелые мысли: "Разве это жизнь? Какой толк, что у меня есть дом, в этом доме нет счастья, нет женской ласки, нет детей. Бжегаковы принесли мне столько горя, а сами живут припеваючи, не покарал их аллах за черные дела. Женили сыновей, выдали дочку замуж. А Михаил? Ему тоже суждено быть одиноким. Я помню, как он посмотрел на одну девушку. А ночью называл какое-то женское имя - кажется, Лиза. Михаил не может жениться, у него нет дома, куда бы он смог привести жену. Так мы и будем с ним скитаться по чужим землям в поисках счастья. И скорее всего не найдем его".
- Ты прав, Михаил,- очнулся Тамбир от своих дум.- Надо ехать в Шапсугию. Мы побывали уже в Бжедугии, На-
тухае, Темнргойе, и, хотя поиски были бесплодны, сердце подсказывает, что все равно мы ее отыщем.
- Как ты думаешь, Тамбир, Цицара живет в ауле или поселилась где-нибудь в глухом месте? - спросил Михаил.
- Думаю, ушла подальше от людей...
- Но разве она может жить одна в глуши, в лесу например. Она -- женщина, а женщины слабы душой и телом.
- Только не моя Цицара! - горячо возразил Тамбир.-- У нее мужественное сердце, сердце джигита. Нет лучшего друга, чем лес. Он укроет, даст убежище и никогда не выдаст. Раньше мне тоже казалось, что в лесу страшно, повсюду слышались шорохи, мерещились призраки, а потом я полюбил лес. Доверчиво шепчется листва, и ты узнаешь ее тайны, и лес и радуется и печалится с тобой вместе. Он - щедрый, добрый, все готов тебе отдать.
- А зимой? - не согласился Михаил.
- А что зима? И в ней есть своя прелесть. Зима кажется трудной только тому, кто не подготовился к ней. Ведь чего не приобретешь в хорошую летнюю пору, того не обретешь и в непогоду. А что растет в поле, может вырасти и в лесу, только приложи руки. Если хорошо потрудишься, и зима не страшна.
- Ты прав, Тамбир, только как мы в лесу разыщем твою жену? Если бы она жила среди людей, от людей бы мы и узнали о ней. А деревья не спросишь, они молчат.
- А помнишь, Михаил, нам рассказывали о какой-то женщине на берегу реки Иль? Видели, как кто-то купался, и подумали, что это русалка. Молодая русалка с длинными волосами, распущенными по плечам. А если это была Цицара?..
- Я думаю, надо ехать сейчас же, не откладывая! - воскликнул Михаил.- Если это и вправду Цицара, она далеко не ушла, и, значит, искать ее надо в этих местах.
- Спасибо тебе, Михаил, ты верный друг. И Тамбир с Михаилом пустились в путь.
Ночи они проводили в аулах, а дни в лесу, обыскивая каждую ложбинку, каждую полянку. Но напасть на след Цица-ры не смогли. Усталый и грустный Тамбир ехал по заброшенной лесной дороге, Михаил двигался за ним.
Внезапно дорогу сменила тропа, на которой снег уже местами растаял и проступила земля. Полуденное солнце стояло прямо над головой, и сквозь голые ветви, пронизанные солнечными лучами, окрестность просматривалась далеко.
Тамбир остановился и огляделся, места ему показались знакомыми. Проехав еще немного, он увидел огромную вербу и
понял, что не ошибся. Он узнал свою старую стоянку, где вынужден был скрываться от Бжегаковых. Проехав через ложбинку, поднялся на пригорок, пересек поляну и снова углубился и лес. Вскоре он оказался перед небольшой постройкой: ее плетенные из хвороста стены покосились, глина осыпалась. Чуть поодаль была вырыта землянка.
- Нашли, Тамбир! - вырвалось у Михаила, который по-думал, что это жилище Цицары.
- Ничего мы не нашли.- Тамбир слез с коня, помолчал.- Когда-то я жил здесь...
- О-о! - воскликнул Михаил.
Легко было догадаться, что в землянке давно уже никто не бывал, вход завалило. С тихим журчаньем бежала неподалеку маленькая речушка, на берегу до сих пор лежал камень, на который вставал Тамбир, когда умывался.
Не долго постоял Тамбир у своего бывшего жилья, вскочил на коня, тронул поводья.
- Поедем, Михаил, в Бастук,- сказал он.- Как можно, доехав до этих мест, не заглянуть в аул, не повидать Хагура, Тхахоха, не встретиться с Анзауром? Если нас с тобой постигла неудача, куда же еще идти, как не к друзьям?..

V
Мирная, спокойная заря занялась над Бастуком. Солнце, уже по-весеннему теплое, вставало медленно, плавно, будто всплывало со дна глубокого темного озера и окрашивало его прозрачные воды в розовые, теплые тона. Тфокотли давно не помнили такого славного утра: все три зимних месяца стояла жестокая стужа, она заперла скот в сараи, корма подходили к концу, и люди с надеждой смотрели на небо, ждали, когда же придет долгожданная пора пробуждения земли, пора цветенья.
Выпущенный из сараев в загоны скот мычал, блеяли овцы. Люди высыпали на улицу. Они тоже радовались солнцу.
Двор Шеретлуковых освобожден от снега, в дальнем, большом загоне топчутся лошади. Из трех прошлогодних скирд осталась одна, и та уже начата. Через плетеные стенки амбара виднеется кукуруза. Ее еще много.
Во двор в большом черном платке, закрывающем ниже плеч тяжелую шубу, вышла Дарихат. Прошла по дорожке в сад, осмотрелась по сторонам. Ей понравилось и то, как подмели двор, и то, что тфокотли, выпустив в загоны скотину,
проветривают конюшни. Потом взгляд ее остановился на том месте, где стояли скирды сена. Нет, ей не показалось, сена на самом деле совсем мало. Лицо ее изобразило сперва недоумение, потом испуг. Сверху со скирды двое тфокотлей сбрасывали сено.
- Тхахох, спускайся немедленно вниз!- крикнула Да-рихат.
- Мы готовим для скота корм на вечер,- ответил Тхахох, не понимая, зачем ему велят спускаться.
- Да накажет тебя алах великой бедой, пропади ты пропадом и сам и твои корма! Кому сказала, спускайся вниз! Расскажи-ка, куда девались еще две скирды?
- Не думаешь ли ты, Дарихат, что тфокотли употребляют в еду это паршивое сено? - рассердился Тхахох.
- Убери с моих глаз вилы, бесчестный! Я не говорю, что вы съели сено, я говорю, что вы плохо следили за скотом и скот затоптал, попортил наши запасы! - Дарихат побаивалась тфокотлей. Теперь у нее уже не было защитника, а сын еще молод. Что он может сделать? - Когда кончится последняя охапка, где возьмем? Кто нам даст? Сено нужно расходовать осторожно, беречь!
Тфокотли промолчали. Дарихат повернулась и быстрыми шагами ушла в дом.
О, ей совсем не хотелось уходить! Напротив, будь у нее в руках плетка, она прогулялась бы по спинам этих грабителей, которые не жалеют хозяйского добра. Отвела бы душу, исполосовав им спины. Наго тоже был вспыльчив, несдержан в гневе, не поэтому ли он лежит сейчас в сырой земле. Нет, надо быть осторожнее.
Дарихат все ходила по комнате взад-вперед, заложив, как мужчина, за спину руки. Потом села, но, заметив, что под ногами нет скамеечки, выплеснула злость в крике:
- Нет в этом доме людей, все куда-то разбежались, никому нет дела до своей госпожи, аллах вас накажи! До каких же пор я буду терпеть это безобразие?
Прислужница, которая была неподалеку, явилась в ту же минуту, как только ее позвали.
- Подставь мне под ноги скамеечку и убирайся вон, негодница!
Служанка принесла скамеечку, поставила, боясь, как бы Дарихат не ударила ее ногой, как обычно, когда бывает в гневе. Дарихат заметила ее страх. Он распалил ее еще больше:
- Вы все завидуете мне, заритесь на Мос богатство! Израсходовали столько сена, прихлебатели, и управы на вас нет! Но
я найду на вас управу, вы у меня еще попляшете! Почему ты смотришь на меня, как голодная собака? Я же сказала тебе - убирайся!..
Служанка убежала вся в слезах, а из головы Дарихат все не выходило злосчастное сено. Она бы еще, наверное, долго бушевала, но тут вошел Али-Султан.
Али-Султан в это утро был весел, он радовался солнечному свету, теплу. Вчера он довольно долго, весь вечер, просидел у Мамирхан. Поговорили, повеселились, нагляделись друг на друга.
- Сказали, тян, что ты хотела меня видеть.
- Да,- ответила Дарихат. Сердце ее при виде сына смягчилось, гнев пропал. "Это настоящий княжич,- с гордостью подумала она, глядя на Али-Султана.- Я родила лучшего мужчину в Шапсугии. Сколько ни ищи, такого на всей адыгской земле не найдешь. Благодарю тебя, о великий аллах, я довольна тобой!.."
- Что же ты, сын мой, ничего не сказал мне о том, что у нас кончается сено? - ласковым голосом спросила она.- Выйдя во двор, я увидела, что осталась всего одна скирда. Тхахох не жалеет нас, он израсходовал все сено, а скот все равно худой, будто его не кормили. Весной погода обманчивая, еще похолодает. Чем же будем кормить скотину? До новой травы еще долго. Не забывай, что твой бедный отец советовал приберечь семь охапок сена на семь дней того месяца, когда начинается окот... Дай бог ему спокойствия в раю. Твой отец говорил со мной и этой ночью, просил, чтобы мы бережнее расходовали корма. Он напомнил мне, кто из тфокотлей задолжал нам сено. Сказал, чтобы сегодня же забрали свой долг, потому что еще будут холода, а ему лучше знать, он теперь ближе к аллаху.
Радостное лицо Али-Султана, верившего словам матери, постепенно тускнело, на него словно набегала тень. Ему захотелось узнать, кто им должен. Он не помнил, чтобы последние два-три года они кому-то давали сена.
- Разве в Бастуке есть хоть один тфокотль, который не должен нам сена? - удивилась Дарихат, видя недоумение на лице сына.- Они все живут на нашей земле, пользуются ее плодами, они все наши должники. Надо будет сегодня сказать дворовым, чтобы они возвратили этот долг.
После обеда в Бастуке поднялся шум. Никто из тфокотлей не занимал у родовитых сена, каждый запасал корма сам. Долго ждала Дарихат, когда вернут несуществующий долг, наконец велела запрячь волов и сама пошла по дворам. Ближе
всех к усадьбе Дарихат жили Вотаховы, к ним она и свернула. Навстречу ей, опираясь на палку, вышел старик, самый уважаемый член семьи.
- Добро пожаловать, Дарихат! - сказал он.
- Послушай, почтенный, ты нанес оскорбление Шеретлу-ковым! Ты прожил долгие годы, а не знаешь, что долг надо возвращать, иначе прослывешь бесчестным человеком.
- Мы ничего не должны Шеретлуковым,- с достоинством ответил старик.- Так говорю тебе я, а ты, женщина, покрытая платком, слушай!
- А где же ты тогда взял эти два стога,что стоят у тебя во дворе?
- Там, где берет весь аул.
- Значит, ты косил на нашей земле, а прикидываешься святошей! - торжествующе воскликнул Дарихат.
- Зачем ты позоришь мои седины, объявляя меня должником, если я делал только то, что делали все мои предки, жившие на этой земле?
Дарихат не стала его слушать.
- Подъезжайте и грузите сено! - велела она сопровождавшим ее тфокотлям.
- Нет, невестка Шеретлуковых! Я не позволю, чтобы у меня силой отняли то, что принадлежит только мне. Если ты нуждаешься в сене, попроси у меня, и я тебе дам, и даже не в долг, а подарю.
Дарихат ринулась к сену. Старик Вотах преградил дорогу.
На шум стали сбегаться ближние соседи, заторопились к дому Вотаховых и тфокотли, толпившиеся у кузницы. Тамбир с Михаилом, в эту минуту как раз въезжавшие в Бастук, повернули коней и поскакали туда, где слышались возмущенные крики.

VI
- Я схожу к Шабану Патарезу в кузницу, узнаю, о чем говорят тфокотли,- сказал Анзаур жене после ужина.- Совершу там омовение и пойду в мечеть на вечернюю молитву.
- После такого шума в ауле лучше сегодня вечером никуда не ходить,- отозвалась жена.
Анзаур задумался. "Конечно, женщина в чем-то права, можно нажить себе лишние неприятности. Зачем ссориться с Дарихат или с тфокотлями, надо остаться хорошим и для тех, и для других. Мне незачем угождать родовитым, напрасно гнуть перед ними спину, у меня сын учится в Крыму. Он скоро
вернется, станет эффенди, ученым человеком. Мы, слава аллаху, не голодаем, живем в достатке",- рассуждал Анзаур. Перемыв посуду, жена вытерла руки и села напротив мужа. Мерем выглядела очень молодо и была так же хороша, как и тогда, когда он привел ее в дом. Женщина долго остается молодой и красивой, если муж любит ее, жалеет и оберегает. А Анзаур любил свою жену, был с ней ласков с самого первого дня. Он и семейные отношения строил с умом: будь ласков, и с тобой будут ласковы, делай добро другому - и тебе будет хорошо.
- Ты здесь посланник великого аллаха, аллах стоит над всеми живущими на земле. Ты тоже должен быть выше и родовитых, и тфокотлей,- продолжила начатый разговор Мерем.
- Ты не права, жена,- довольно улыбнулся Анзаур.- Ты впадаешь в грех, сравнивая меня с аллахом. Я простой смертный и одинаково должен служить всем людям: и родовитым, и тфокотлям, и последнему нищему.
Анзауру были приятны слова Мерем. Значит, она ставит его выше всех, а это всегда радостно волнует, даже если знаешь, что на самом деле это не так и твое место куда скромнее.
- Анзаур, а если бы ты узнал, кто убил Наго, что бы ты сделал? - неожиданно спросила жена. Хотя то, что она перевела разговор на другую тему, не было неожиданным. И Мерем, и Анзаур, и все их близкие и родные, с кем они постоянно встречались, только и говорили об этом убийстве.
Анзаур осторожничал, никогда не высказывал своего мнения, но оно конечно же у него было. Перед женой он не стал таиться:
- О аллах! Не дай мне согрешить. Я думаю, что это дело рук Хагура...
- Мне тоже так кажется,- понизила голос Мерем.
- Если бы не содеянное зло, если бы он не боялся, он бы не уехал из аула. А так получается, что он скрывается...
- Он не скрывается,- возразила женщина,- все знают, что он поехал разыскивать Акозу.
- Девушка только предлог. Из-за покрытой платком он бы не побежал на край света.
- Зачем ты так говоришь о женщинах? А если бы похитили и продали меня, ты бы разве сидел дома? Или в твоем сердце нет мужества, чтобы отомстить обидчику и защитить честь женщины?
- Что за вопрос, Мерем, конечно же мужество не оставило бы меня в такое время.
- Тогда в чем же ты винишь Хагура?
- Если Хагур оседлал коня из-за дворовой девочки Ше-ретлуковых, он молодец и поступил правильно. Я готов сделать для тебя все, что в моих силах! Аллах велел охранять нам наших женщин. Но не велел убивать! А смерть Наго на его совести. Аллах ему не простит убийство родовитого. Хагур должен был прийти ко мне в мечеть и спросить совета, я бы от имени аллаха запретил ему это делать. Я бы сказал так: "Поезжай, Хагур, за своей невестой, да будет тебе удача, а Наго не трожь, за черное дело его бог накажет, человек человеку не судья".
Мерем с удовольствием выслушала мужа. Она гордилась его любовью к себе, его умом, его положением среди аульчан. Он правильно говорит, и она с ним согласна. Пусть он сходит в кузницу, поговорит с людьми, он не малый ребенок, чтобы его держать возле своей юбки. Надо так ему и сказать. А если не сказать, он просидит весь вечер возле жены и будет недоволен. И тогда мир в семье может быть нарушен. В доме тепло не только от очага, но и от хозяйки.
Мерем, как и Анзаур, тоже была умным и осторожным человеком.
- Если ты очень хочешь, сходи к Патарезу,- она нежно, ласково улыбнулась.- Мужчине нужно мужское общество, а Патарез - достойный человек. У меня же есть свои дела, я скорее управлюсь с ними, если тебя не будет дома. Только постарайся прийти не совсем поздно, чтобы я не боялась одна в доме и не волновалась за тебя.
В кунацкой Патареза собралось много людей. Почетное место было отведено гостям из Абадзехии, тфокотли помоложе толпились возле двери. Когда вошел Анзаур, все встали и провели его на почетное место. После приветствий все вернулись к тому, что произошло в ауле днем.
- Правильно ли поступил старик Вотах? - спросили эф-фенди.- Скажи правду людям.
- Валлахи, не знаю, что и сказать! - начал Анзаур. Хотя это было неправдой, он заранее был готов к вопросу и подготовил ответ.- Долг надо возвращать, этому учит аллах. Но я не знаю, брал ли старик Вотах сено у Шеретлуковых, и поэтому не могу утверждать, что права Дарихат. Это спорный вопрос. Почтенный старик мог забыть какой-нибудь давний
должок, и это понятно, ему так много лет. Все мы будем когда-нибудь стары, и наша память ослабнет. Но могла забыть и Дарихат. Мы знаем, что у женщины ума меньше, чем у мужчины, так повелел бог. А горе могло помутить рассудок пдовы, и она поверила в то, чего никогда не существовало. И ее обвинить я не могу, виновата не она, а ее горькая судьба, оставившая ее без мужа, без хозяина.
Анзаур говорил складно, закругляя фразы, слушали его с напряжением, но постепенно на лицах слушателей стало появляться выражение недоумения, даже досады.
- Ты хорошо говоришь, эфффенди, тебя приятно слушать, но не можешь ли ты сказать покороче, кто же все-таки виноват? - крикнули ему из угла.
- Поспешишь - людей насмешишь! - важно ответил Анзаур.- Я не аллах и не могу решить спор так быстро, как бы вам хотелось. Тут надо все хорошенько обдумать, взвесить, посоветоваться мне наедине с аллахом, а уж потом решить. Верно я говорю, Бидад?
- Конечно, конечно! - заспешил Бидад.- Ты прав, эф-фенди Анзаур. Мне не хочется брать грех на душу, а поэтому скажу, как совесть велит: думаю, неправильно Вотах поступил с Шеретлуковыми, нельзя такому глубокому старику вести себя легкомысленно.
- Но Вотах не брал у Шеретлуковых сено,- заметил кто-то.
- Правильно, не брал,- согласился Ханан.
- Но Дарихат ведь не дура, чтобы взять у человека то, что ей не принадлежит,- огрызнулся Бидад.
- Правильно, не дура,- согласился Ханан и с ним.
- А вот Арсей, когда Дарихат приехала к нему, слова не сказал госпоже, молча отдал то, что она требовала. Он - настоящий мужчина, потому что сказано: спорить с женщиной - все равно что против ветра плевать,- чувствуя поддержку Хапана, горячился Бидад.
- Правильно говорит Бидад! - опять поторопился поддержать его Ханан.- Тот не настоящий мужчина, который...
- Да помолчи ты, наконец, Ханан! - вспылил Арсей.- А тебе, Бидад, я вот что скажу. Несчастный ты человек, пустой и никчемный. Чего ты защищаешь эту сварливую бабу? Чего ты меня хвалишь? На одну доску с нею ста-вишь? Прошу, не говори обо мне ни плохого, ни хорошего! Не хочу!
- Тфокотль Арсей, не задевай меня! - вспылил Бидад,
глаза у него сузились от злости.- Не задевай, говорю, ты недостоин того, чтобы меня осуждать! Рассердился и Арсей:
- Слушай же, Бидад, сын Хагуровых, правду, коли хочешь знать. Дарихат сказала, будто мой дед задолжал сено Ше-ретлуковым. Пусть она заберет у меня еще два воза сена, только бы не позорила Мосго покойного деда... Шеретлуковы сегодня обидели семью Вотаховых, совершили тяжкий грех, а ты прислуживаешь им. Тебе должно быть стыдно, хотя бы из-за твоих младших братьев. Чему ты научишь их, если пресмыкаешься перед богатеями и позволяешь им обижать слабых?
- Ты что, плохое знаешь за мной, рожденный двумя собаками, что так оскорбляешь меня?! - встал Бидад.
-o Это я рожден двумя собаками?! - поднялся и Арсей.
Оба выхватили кинжалы и готовы были кинуться друг на друга...
- Позор вам, позор затевать при гостях ссору! - вскричал эффенди Анзаур.
И все-таки Арсей взмахнул кинжалом и задел острием ухо Бидада.
Мужчины бросились разнимать поссорившихся: Бидада вывели в соседнюю комнату, а Арсея во двор.
- Гости! - сбивчиво заговорил Анзаур.- Не обижайтесь на нас за неразумный поступок этих тфокотлей. Просим всем аулом.
Тамбир согласно закивал головой:
- Двое подравшихся тфокотлей - это еще не весь аул, так я говорю, младший брат?
- Да, конечно,- сказал Михаил.
- Трудно поверить, что Бидад и Хагур родные братья, они будто небо и земля,- прибавил Тамбир.- Неужели их родила одна мать, неужели они выросли в одной семье?
- Бидад тоже неглупый человек,- примирительно сказал эффенди.- Он просто погорячился. А Мос... Он хороший, но почему так ненавидит родовитых? Нехорошо это, грешно. Все люди братья и должны по-братски любить друг друга. А Мос? Ох, как он лют против родовитых!
- Как жалко, что нет в ауле Моса,- перебил слащавую речь эффенди Тамбир.- Мы с Мишкой так хотели видеть его. Но ничего, увидим.
VII
На другой день мальчишки у плетня Хагуровых затеяли
ссору.
Обиженный Рашид наступал на соседского мальчишку: - Кто ты такой, чтоб говорить о Мосм старшем брате
разные гадости? Почему ты позволяешь себе такое?
- А потому так говорю, что Бидад не мужественный человек, а значит, и недостойный мужчина! - петушился соседский мальчишка.
- А почему ты знаешь, что он не мужественный? Как смеешь говорить мне об этом? Ты можешь доказать, что Бидад не мужественный, что Бидад трус?
- И доказывать нечего. Был бы мужественным, не позволил бы отрезать ухо.
- Кто сказал, что ему отрезали ухо? - воинственно выпячивая грудь, наступал Рашид.
- Я сказал!
- Ну, если ты сказал, так ты и получай! - Рашид ударил парнишку кулаком по голове.
Мальчишки начали драться, зашумели.
- Если ты мужчина, не бей меня по голове! - сопел соседский мальчишка.
- А если ты мужчина, то не рви мою рубашку! - отвечал Рашид.
На шум к плетню подошел брат Рашида, Черим. Он, к удивлению младшего, стал поддерживать соседского мальчишку:
- Не отступай, Бадже!.. Так, так! Дай ему по носу! Молодец, а теперь дай подножку! Вали на землю и садись верхом!
Рашид вскочил, прыгнул в сторону, схватил камень и запустил в Черима:
- Получай и ты, старший брат, если держишь сторону Бадже. Сейчас я ему покажу, как обижать братьев Хагуровых!
- Черим, на кого ты там кричишь? - спросила Аяшина, выйдя во двор.
- Вот на этих двух вояк,- смеясь, ответил Черим.
- Люди добрые, посмотрите: мальчишки дерутся, а старшему, видите ли, весело. Сейчас же их разними!
- Нет, они не перестанут драться до тех пор, пока ты не бросишь между ними свой платок, как это полагается в пое-
динках,- пошутил Черим. А потом разнял мальчишек, походя дал подзатыльник Рашиду.
- Вот как ты защищаешь наш род! - расплакался Ра-шид.- Помогаешь нашему врагу...
Черим стал серьезным. Взял мальчишек за плечи:
- Вот что я вам скажу, соседи-тфокотли. Если дерутся тфокотли, родовитые радуются, говорят, подрались два наших пса. Им очень нравится, когда мы деремся между собой. А поэтому, если я еще хоть раз увижу, что вы деретесь, обоим надаю таких тумаков, что ни сесть, ни лечь не сможете.
- Но ты скажи, Черим, этому Бадже, пусть он не срамит нас, пусть не говорит, будто нашему Бидаду отрезали ухо.
Черим вопросительно и строго посмотрел на Бадже.
- Я не соврал. Честно говорю! - защищался мальчишка.- Арсей вчера вечером в кунацкой отрезал ухо Бидаду.
- Откуда ты это узнал?
- Отец сказал.
- У, пусть пес схватит за ногу твоего отца! - вспылил Черим, но тут же спохватился: при чем тут мальчишка? Погладил по голове Бадже и направился в дом. Про себя он ругал брата: "Надо же - услышать про такой срам от мальчишки, будто Бидад сам не мог прийти и рассказать".
Мать и все братья Хагуровы тотчас отправились на подворье Бидада.
Первым во двор старшего брата вбежал Рашид.
Бидад чинил пришедший в ветхость плетень.
Рашид уставился на него: оба уха у Бидада были целые. "Значит, Бадже бессовестно наврал. Да еще и рубаху мою порвал. У Бидада ухо только поранено. Даже не завязано. Так, пустяк".
Бидад удивился: чего это вдруг к нему пожаловало все семейство Хагуровых?
- Э, что у вас случилось? - удивленно спросил он. Ответила Ляшина:
- Если бы тебя волновало, что у нас случилось, сын мой, ты не скрыл бы от нас своего позора.- Она увидела порезанное ухо и запричитала: - Боже милостивый, что же они, негодники, сделали с тобой, как посмели?..
Бидад рассвирепел, налился кровью, сжал кулаки:
- Ну-ка, братья, пойдем и покажем Арсею, как надо драться.
Все семеро только этого и ждали. Ринулись к воротам.
- Постойте, дети мои! - требовательно крикнула мать. Они остановились.
- Куда вы идете, глупые, даже не разобравшись, в чем дело? С каких пор тфокотль Арсей стал нам врагом? Скажи, Бидад, всю правду, и мы вместе рассудим, что к чему.
- Э-э, пустое дело затеяли! - махнул рукой сразу же успокоившийся Бидад. Посмотрев на братьев, он ощутил чувство гордости, что у него такая родня,столько защитников. Разве можно чего-то бояться, если за спиной такие молодцы? И он сказал примирительно: - Повздорили с Арсеем, погорячились. Но вчера Арсей перед всем аулом помирился со мной. Вот и все.
- Идемте домой,- скомандовала мать.- Я думала, поссорились соколы, а были петушиные бои. Слава аллаху, все кончилось миром!
Братья потянулись к выходу. Оглядывая их, Бидад подумал, что кого-то не хватает, но не мог вспомнить, кого именно. Потом его осенило: Моса! "Вот так дела! - усмехнулся он.- Я стал похож на того, кто однажды забыл собственное имя".
VIII
Три месяца Хасан-Мурад держал Акозу под замком. Держал не потому, что не находил покупателя, в Стамбуле нашлись бы люди, которые заплатили бы за нее приличные деньги, принеся тем самым большую выручку. Он хотел, чтобы девушка после тяжких испытаний пришла в себя, поправилась, похорошела. Но помешала торговцу, как ни странно, его собственная жена.
Акоза очень похудела, но все равно оставалась красавицей. А грусть, поселившаяся в глазах, делала ее еще привлекательнее. Поэтому-то и невзлюбила ее жена Хасан-Мурада Зейнаб. Стала завидовать ей еще сильнее, чем младшей жене, которую муж привел после нее. За это время Акоза не сказала ни слова, только испуганно вздрагивала, когда к ней входили. А Зейнаб никак не могла найти покоя в доме, где прожила много лет и родила детей. Каждый раз, ложась спать, она проклинала Акозу, просила аллаха послать ей на голову болезнь, заразить ее оспой, чтобы она умерла или осталась изуродованной.
А у Акозы не было уже ни сил, ни слез, чтобы оплакивать свою горькую участь. Без слез плакала она в закрытой комнате на втором этаже. Глядя в окно, из которого был виден только кусочек синего неба, она тосковала о далекой родине и жалела, что у нее нет крыльев, чтобы подобно птице взмыть в небеса, перелететь через море. Днем и ночью, наяву или во сне
думала о Хагуре. Рядом с Хагуром вставал образ Дарихат, вспоминались прежние обиды, но она предпочла бы смерть в родном ауле, чем жизнь на чужбине. Ей хотелось умереть, но она не знала, как можно умереть, не взяв на душу греха, ведь бог карает самоубийц. И тогда она обращалась к богу: "О мой аллах, щедрый ко всем людям, сжалься надо мной, верни мне все то, что отобрали злые люди! Смягчи сердце Хасан-Мурада, привезшего меня сюда, внуши желание отпустить меня на волю. Буду снова служить Шеретлуковым, угождать Дарихат и никогда не пожалуюсь тебе на ее жестокость и несправедливость. Только бы снова оказаться в родном ауле, большего счастья я у тебя не прошу. А если не можешь этого сделать, пошли мне смерть, дай умереть с твоим именем на губах, не отдавай меня чужим людям, я не вынесу позора. Стою я сиротой перед тобою, точно упавший с верхушки дерева птенец, и некому мне помочь, кроме тебя, всесильный!"
Как-то днем Хасан-Мурад пришел к Акозе. Ласково ей улыбнулся. Но улыбка не обманула бедную пленницу. Торговец протянул руку, чтобы погладить ее, прикоснуться к ней, Акоза ударила его по руке и отскочила к двери.
- Какая ты злючка! - укоризненно сказал Хасан-Мурад, отходя от Акозы подальше.
- Увези меня обратно!- закричала она.
Торговец не понял ее слов, но не так уж трудно было догадаться, о чем его просят.
- Ничего, пройдет время, ты смиришься перед судьбой, сама бросишься мне на шею.
Акоза, конечно, не поняла, что говорит этот человек.
- Если ты носишь человеческое имя и рожден матерью, увези меня домой,- с мольбой в голосе повторила она.- Прошу тебя, сжалься надо мной, аллах зачтет тебе это как милостыню!
Хасан-Мурад знал слово "милостыня" и решил, что Акоза просит его дать кому-то милостыню, чтобы за нее молились.
- Охотно это сделаю для тебя, милая, дам милостыню и велю, чтобы за тебя молились божьи люди, на тебе не будет никакого греха, ты будешь чиста перед аллахом.
Акоза жадно ловила его слова, но смысл их не доходил до нее.
- Иди ко мне поближе, не бойся,- позвал торговец и поманил пальцем.
Акоза сжалась, глаза ее полыхнули ненавистью.
- Эй, Талат! - крикнул Хасан-Мурад.- Зайди сюда.
Спроси, что хочет от меня эта дикарка, и переведи ее слова.
- О какой милостыне ты говорила хозяину? - спросил Талат, с жалостью глядя на Акозу.
- Пусть вернет меня на родину, всемогущий аллах зачтет ему это как великую милостыню - так я сказала.
- Это слишком много, красавица! - рассмеялся Хасан-Мурад, выслушав толмача.- Я не могу подавать так много, иначе я разорюсь и дети мои станут нищими.
- Если не можешь отвезти домой, отпусти меня, я сама найду дорогу,- просила Акоза.
Хасан-Мурад посидел молча в раздумье, потом сказал:
- Если позволишь мне одну ночь провести в твоей постели, сделаю то, о чем просишь. Буду считать, что денег, которые отдал за тебя, у меня никогда не было. Переведи ей, Талат, не пропускай ни слова.
Талат, смущаясь, перевел слова торговца и отвернулся. Ему было тяжело присутствовать при этой сцене.
- Скорее я брошусь грудью на острые ножницы, чем соглашусь на это! А если ты посмеешь сделать недоброе дело, я задушу тебя ночью, я всажу эти ножницы в твой живот! - бросившись вперед, Акоза выхватила из-под подушки ножницы.
- Эй! - закричал Хасан-Мурад, как будто его уже резали.
Талат кинулся к девушке и вырвал ножницы.
- Не делай этого, сестра! - громко сказал он ей и тише добавил: - Не падай духом. Пока я жив, я не дам тебя в обиду...
Спустя какое-то время после этих событий Хасан-Мурад поссорился со своей старшей женой Зейнаб из-за Акозы. Жена отвернулась от него, и ему ничего не оставалось, как уйти к младшей. Но и младшая не пустила его в постель, потому что она заранее обещала это сделать старшей жене, когда они вместе ругали пленницу. Хасан-Мурад был обескуражен. Он никогда бы не подумал, что Зейнаб станет такой злой и обидчивой. Прежде тихая, покорная, она стала злой, как дикая кошка. Она сказала:
- Если ты не уберешь из дома эту бесстыжую черкешенку, я выжгу ей глаза кислотой.
Хасан-Мурад рассвирепел:
- Попробуй только! Я не посмотрю, что ты родила мне троих детей, и выколю твои кошачьи глаза.
А сам призадумался: "Ревнивая баба, как ядовитая змея,
зла и опасна. Надо от греха поскорее продать Акозу Осману. Уж очень девчонка ему нравится, каждый день присылает кого-нибудь узнать, не надумал ли я продавать Акозу. Но идти самому к Осману тоже нельзя - подумает, что я набиваюсь. Пусть еще немного походит, а потом уж продам, возьму хорошую цену..."
Размышления Хасан-Мурада прервал Талат.
- Что у тебя за дело такое важное, что пришел ночью? - спросил Хасан-Мурад.
- Просто зашел на огонек. Вижу - не спишь, вот и зашел.
- Не помню, чтобы ты заходил ко мне когда-нибудь без дела. Не хитри, выкладывай, зачем пришел?
- Хотел узнать, какую ты цену назначил за черкешенку? -не без робости спросил Талат.
- Вон как! Тебе-то зачем это знать? - удивленно поднял брови Хасан-Мурад.
- Если не секрет, скажи, пожалуйста.
- Уж не купить ли ты ее хочешь? - еще больше удивился купец.
- Что ты, где я такие деньги возьму?
- Не хитри, говори! - прикрикнул Хасан-Мурад.- Если тебе понадобятся деньги, ты их со дна моря достанешь.
- Тогда скажи цену.
- Значит, решил купить? Решил торговаться со мною, с тем, кто сделал из тебя человека! А теперь за мои деньги хочешь отхватить себе лакомый кусочек? Если на то пошло, я велю выбросить тебя вон из Мосго дома, сучье племя!
- Что ж, ты - хозяин,- пряча обиду и злость, сказал Талат.- Я и сам могу уйти, если не нужен.
- Ты нужен мне! Только поэтому и позволяю тебе болтать разные глупости, щенок! Иди и больше не болтай о черкешенке... Постой! - Хасан-Мурад прошелся по комнате, чтобы унять свой пыл. Да и с Талатом надо бы помягче поговорить. Слова словами, а дело делом.- Будущей весной опять отправимся с тобой на Кавказ, в Черкесию. Там у меня намечается одно хорошее дельце. Готовься к дороге, присматривайся к товарам... Иди спи, до утра еще далеко.
Совсем плохо стало на душе у Хасан-Мурада: "Придется идти самому к Осману, продать ему Акозу... Надо поторапливаться, а то вон еще какая беда подкрадывается к Мосму дому, вон что задумал этот грязный мужик Талат".
...Хасан-Мурад рассказал Зейнаб, что он решил продать Акозу Осману. Обрадовалась старшая жена, повеселела. Она села к зеркалу и стала прихорашиваться: конечно, муж придет сегодня ночевать к ней, а не к младшей жене. Вот как надо держать в руках мужчину.
Она подрумянилась, заплела густые длинные косы и любовалась собою: "Я родила троих детей и стала от этого красивее, чем раньше. Стала настоящей женщиной... Разве я хуже этой глупой, ничего не знающей о тонкостях любви черкешенки?"
И странное дело: ей почему-то захотелось увидеть черкешенку.
Услышав, как открывается дверь, Акоза вздрогнула, вскочила со стула и прижалась к стене, но, увидев Зейнаб, успокоилась. Какой бы злой ни была хозяйка, она все-таки женщина. Опустились судорожно сдвинутые плечи, расслабились.
- Что, черкешенка, испугалась? - злорадно спросила Зейнаб.
Взглянула Акоза в глаза хозяйки, и ту будто жаром обдало. "Звереныш, звереныш. Дикая, необъезженная кобылица". Снисходительно улыбнулась Зейнаб, как улыбаются мудрые наивным.
Акоза уже несколько раз видела хозяйку, но такой нарядной ни разу не видела. Золотые кольца с яркими камнями. Голубое, почти до самого пола шелковое платье. Отделанные золотом с загнутыми носками комнатные чувяки. Тело полное и крепкое. А взгляд... Зейнаб улыбалась, а Акозе страшно стало от ее взгляда. Так может улыбаться и тот, кто пришел отрубить тебе голову, пролить твою кровь.
"Что она задумала сделать со мною?" - плечи ее снова сжались в страхе. Она прижалась спиной к стене.
Зейнаб сделала несколько шагов к девушке, и Акоза чуть не закричала.
Зейнаб увидела ужас в глазах девчонки и остановилась.
Ее внезапно осенило: ведь это она хочет, чтобы муж продал девушку в гарем Османа, значит, она причастна к греху, который сотворит мужчина. А аллах? Аллах не простит ей этого, и на ее душу ляжет грех, который, может, за всю жизнь не искупишь. "Хромой Осман будет тешить свою свинскую плоть, он испоганит то, что аллах сотворил столь красивым". Зейнаб быстро подошла к девушке.
- Чего ты хочешь? - отчаянно закричала Акоза.- Не подходи!
Зейнаб приложила палец к губам и прошептала:
- Чего ты кричишь, глупая? Пойдем-ка, пойдем со мной. Только тихонько.
Хозяйка приоткрыла дверь, выглянула, а потом взяла Ако-зу за руку и повела. Они быстро, бесшумно прошли по коридору. Остановились у двери.
Зейнаб прислушалась - тихо кругом. Раскрыла дверь и вытолкнула девушку в темноту... Вернулась в свою комнату взволнованная и довольная собой. "Я сделала доброе дело, о великий аллах, зачти мне это... Но ведь на улице холодно, а у девчонки нет ни копейки денег, она так легко одета".
Зейнаб схватила шерстяную шаль, достала из шкатулки несколько золотых монет и выбежала на улицу, однако, как ни металась по двору и за воротами, найти в темноте Акозу уже не смогла. Позвать бы, но ведь услышат... Невдалеке застучали колеса. Наверно, возвращается домой муж. Зейнаб опрометью кинулась к себе в комнату...
Когда глаза Акозы привыкли к темноте, она стала искать выход со двора, но никак не могла найти и вылезла на улицу через какой-то пролом в ограде.
Услышала стук колес и спряталась за выступ. Потом она долго бежала. Не зная куда, зачем - только бы подальше от дома Хасан-Мурада. Вынырнувшая из-за туч луна выхватила высокие придорожные деревья, осветила каменистую дорогу.
Кричали на минаретах муэдзины.
Шли на молитву мужчины. Она спряталась за какой-то огромной бочкой.
"О милостивый аллах! Сделай так, чтобы мужчины не увидели меня". Единственный выход - идти на берег моря, где стоят корабли. Правда, она не знала, в какой стороне море, и, как ни прислушивалась, ничего не услышала. Пришла в голову мысль зайти в какой-нибудь дом и спросить: люди скажут, они же не звери, их бояться не надо. Акоза хорошо знала, что есть хорошие и плохие люди, добрые и злые, но бедняки повсюду одинаковы, она обратится к беднякам.
И все-таки, поразмыслив, она не стала заходить ни к кому: даже если это окажется добрый человек, он не поймет ее, она ничего не сможет объяснить.
Долго ходила Акоза по тесным кривым улицам, пытаясь услышать шум моря, почувствовать его прохладу. И услышала шум прибоя и пошла на него.
И вот оно - сонно плещется у берега, вздыхает, словно жалуется на свою тяжелую долю бесплодно биться о берега.
- Эй, кто там!
Акоза услышала мужской голос и сжалась, превратилась в горячий комок, в котором гулко стучало сердце. Она боялась выйти к мужчине. Но если не выйти, как ей помогут добрые люди?
На востоке едва начало бледнеть небо, как из порта пришел к Талату парень и сказал, что его ждет дядя, что-то у него не ладится на корабле.
- Я скоро вернусь,- успокоил Талат Хагура.- Если немного задержусь, не волнуйся. Акозу мы найдем обязательно. Мне думается, она уже у хромого Османа. Сходим к нему и уговорим его, тем более что у тебя есть золото, а Осман не только Акозу, но и отца родного отдаст, только заплати ему хорошенько.
Над Стамбулом светало. По сонным улицам потянулся люд. Кто на базар, кто к кораблям в порт. У каждого свои заботы: один спешит делать золото, другой идет добывать хлеб насущный.
"Что за крик был вчера вечером у хозяев?" - вспомнил Талат. Хасан-Мурад так кричал, что брань была слышна чуть не за версту. Слуг поносил, обзывал их безмозглыми лентяями и разбойниками. Может, срывал на них зло, потому что Осман плохо заплатил ему за Акозу?
А тут еще дядя. Что у него случилось, зачем он ему понадобился в этакую рань?
- Ты не знаешь, что стряслось у дяди? - спросил Талат у парня, который пришел из порта.
- Не знаю.
- Может, на судне какая неурядица?
- Придешь на судно и узнаешь. Не допытывайся!
- Тогда быстрее, пойдем быстрее! - и Талат почти побежал.
Половина неба уже пылала зарей. Казалось, будто пылал невиданной красоты огнем Стамбул. Пылал бесшумно и удивительно красиво. И море горело и корабли.
Дядя стоял у трапа и, нетерпеливо, опасливо поглядывая, ожидал Талата. Увидев его на трапе, кивнул: мол, иди за мной.
Они вошли в каюту.
Навстречу Талату кинулась из угла Акоза:
- Талат, старший брат! Сам аллах прислал тебя, чтобы ты спас меня!
Она повисла у него на шее и забилась в рыдании.
- Успокойся, сестра. Лучше расскажи, как ты сюда попала, как ушла от купца?
Акоза пыталась ему что-то сказать и не могла - ее душили рыдания.
- Откуда эта девочка знает тебя, Талат? - строго спросил дядя.
- Хагур, которого ты привез сюда из Крыма, ищет эту самую девочку, ради нее он пустился в далекое и опасное путешествие.
- А где же Хагур? - спросил Фаэиль.- Ему надо немедленно уходить. Хасан-Мурад поднимет на ноги весь Стамбул.
- Хагур у меня дома. Сейчас я приведу его сюда.
- Быстрее! - приказал Фазиль и обратился к своему помощнику: - Ни один человек не должен сходить с судна на землю, и на судно без Мосго разрешения не пускайте никого...
Вскоре хозяин сулна привел Хагура в каюту, где была Акоза, и оставил их вдвоем, чтобы не мешать встрече. Талат, остановив дядю на палубе, спросил:
- Что ты намерен делать, дядя?
- А как ты думаешь?
- Девочку наверняка уже ищут. Могут прийти сюда.
- Не успеют. Я сейчас прикажу сниматься с якоря. Мы делаем угодное аллаху дело. Должны же мы хоть иногда заботиться о своей душе!.. Я собирался уходить к обеду, но могу и сейчас. Но... Хагур должен мне хорошо заплатить, он говорил, что у него достаточно денег. Как ты думаешь, заплатит, если я их благополучно доставлю домой?
- Не беспокойся, дядя, Хагур порядочный человек. Он не только заплатит хорошо, но всю жизнь будет тебе благодарен.
- Ты поговоришь с ним?
- Да, дядя!
- И еще к тебе просьба: пусть никто в Стамбуле не узнает, что девочка уплыла на Мосм корабле. А если и пойдет разговор, то Хагур и Акоза пробрались на Мос судно тайком. Понял?
- Да, дядя.
Талат зашел в каюту.
Хагур сидел. Акоза стояла перед ним. Она была счастлива, хотя страх все еще жил в ее глазах. Талат молча постоял и решил, что не надо лишних слов. Только сказал:
- Сейчас корабль снимается с якоря. Доброго пути вам! Он не стал говорить о плате, был уверен, что Хагур и сам
догадается сделать все, как надо.
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ I
Стоял месяц окота овец.
До созыва всебжедугского хасе оставалось несколько дней. В аулах только об этом и говорили. И у мечетей, и в кунацких, и в овчарнях.
Каждый день глашатаи напоминали жителям аулов о том, сколько осталось дней до хасе. Напоминали, что каждый мужчина должен вдеть ногу в стремя и приехать на это собрание. Они перечислили князей каждого аула, называли тех, кто будет сопровождать их на хасе.
Три глашатая Туабго, выхваляясь друг перед другом мастерством, рассказывали о достоинствах князей и уорков, о состоятельных и добропорядочных тфокотлях.
Услышав глашатая, Кансав приказал открыть двери на улицу, чтобы лучше слышать слова о хасе.
- О люди, о счастливый аул! До всебжедугского хасе осталось три дня. Да причислит нас аллах к тем мусульманам, для которых этот хасе станет счастливым! Пусть этот светлый праздник увеличит наше богатство, пусть он напомнит нам о нашей земле, о ее счастье! Близится день, когда мы расскажем всем вам, счастливые люди нашего аула, о достославных деяниях великого князя Кансава Хаджемукова, о том, как преуспела наша земля во время его правления. О аллах! Пошли великому князю Бжедугии Кансаву Хаджемукову тысячу лет жизни. Мы славно жили при нем и будем жить еще лучше, если он будет здоров, если он снова будет править нами. Посмотрите, о люди добрые, как бродит и набирает силу буза у вас в сосудах. Пусть так же крепнет ваше хозяйство! Да продлится жизнь великого князя - глубокая, как море, высокая, как небо!
- О чем болтает этот дурак? - рассердился на глашатая Кансав.- Байколь Мерзабеч, пойди скажи ему, что дело не во мне, хватит с меня и того, что обо мне знают. Надо говорить о добрых делах князя Алкеса, о его мужестве, уме. Пусть гонцы, которых мы разослали по аулам, славят молодого прави-
теля. Если кто из гонцов вернется, сразу же направь ко мне, надо узнать, как настроены тфокотли. Алкесу тоже незачем сидеть дома, пусть отправляется по аулам, пусть походит по домам, чтобы его встречали как гостя. Он правильно поступил, что повидал князей, с которыми мы в ссоре, надо, чтобы и наши враги стали на это время нашими союзниками.
Голос глашатая внезапно оборвался, но тут же, приглушенный расстоянием, раздался крик другого глашатая, слов которого невозможно было разобрать. Да это и не заботило князя, потому что его думы перекинулись на того, кто был послан как тайный наблюдатель, чьи донесения ждали с особым нетерпением. Интересно, что говорят глашатаи в дальних аулах. Неужели их не соблазнили отрезы на рубашки и штаны? Если они обманут ожидания, сколько пропадет материи. Но известно, когда даешь человеку то, чего у него нет, он добреет душой и возносит тебе хвалу. Князьям не всучишь отрезы, мелкие подачки их могут только обозлить. Князьям надо будет полнее наливать заздравные роги с медовым напитком. Нельзя скупиться и на ласковые слова, превознося мужество одних, богатство других, ум и благородство третьих.
- О соседи! О аул! Воздадим хвалу и честь достойному князю Алкесу! - раздался голос глашатая, который до этого кричал хвалу Кансаву.
"Мерзабеч подсказал ему верные слова,- с удовлетворением подумал старый князь.- Хорошо иметь расторопного слугу, который понимает хозяина с полуслова".
В комнату вошел Хазрет, тот, чьего приезда так ожидал князь. Кансаву это показалось добрым предзнаменованием.
- Зиусхан!..
- Слава аллаху, приехал наконец! - оборвал его великий князь.- Какие новости у тебя оттуда, откуда ты прибыл?
- Зиусхан, один из глашатаев обманул нас! Он рассказывал тфокотлям о князе Кунчуке и восхвалял его до небес.
"Значит, подарок Кунчука был богаче, чем мой",- подумал Кансав, но вслух сказал совсем иное:
- Что о нем говорить? Он поет песню того, на чьей арбе сидит. Мы своего аульского глашатая учим говорить то, что нам нужно, вот и его научили тому, что нужно князю Кунчуку.
- Зиусхан! Великий князь вправе требовать отчета от любого глашатая в ближних и дальних аулах. Он - единственный владыка!
- Что поделаешь, если князь Кунчук другого мнения? - лицемерно вздохнул Кансав.- Он себя видит верховным пра-
пителем, а нас не замечает.- В груди князя вскипал гнев, но усилием воли он сдержал его и спросил: - А как ведут себя глашатаи в других аулах?
- Они одинаково хвалят и своего князя, и великого князя всей Бжедугии, боятся брать грех на душу и стараются угодить всем.
"Эти еще хуже, чем первый, который откровенно хвалит нашего противника. С тем все ясно, наградишь его щедрее - и он будет служить тебе, а эти трусливы и готовы служить любому. В следующий раз они уже не будут глашатаями. Об этом я позабочусь..."
Вот такими делами заняты были и князья, и уорки, и тфо-котли...
А весна старалась вовсю, она пришла рано, была полна сил, щедра. Уже зазеленели поля, распустились почки на ветвях, на пастбища выгнали исхудавший за зиму скот.
Алкес лег спать, так и не приняв решения по делу, которое беспокоило его уже несколько дней. Его мучил вопрос: как доставить завтра больного отца на хасе? Усидеть на стуле, предназначенном для великого князя, он сможет, но как доберется до этого стула? Пешком не дойдет, на коне не удержится, придется, видно, привезти его на повозке, хоть это и вызовет насмешки. Но что делать, если другого выхода нет? С такими мыслями он и уснул.
Проснулся Алкес на рассвете. Вышел во двор, походил немного, ожидая, когда покормят и оденут отца. Сегодня станет ясно, быть ли Алкесу великим князем. Или сегодня, или никогда. Это волновало, тревожило его. Мысли его были заняты предстоящей дорогой, но не покидало ощущение, что он что-то забыл, не сделал что-то важное. Взглянув на розовевший небосвод, понял, что его беспокоило. Ему хотелось встретить солнце так, как это делали шапсугские тфокотли. Но он постеснялся поднимать руки к небу, ведь его могли увидеть. Что тогда подумают о молодом князе? Поэтому он просто застыл на месте, шепча: "О мой бог! О Мос Солнце! Взойди сегодня на счастье мне, смягчи сердце того, кто хранит на меня в сердце зло".
- Отец, повозка уже готова,- сказал Алкес.
- О чем ты говоришь, сын, разве я уже покрываю голову платком? Мне не нужна повозка, я еще могу сесть на коня. И что это за великий князь, скажут люди, который, как баба, ездит в повозке... Думаешь, князья уже съехались?.. Запомни, зиусхан, надо уметь делать так, чтобы тебя ждали, а не ты.
Особенно если ты - великий князь. Тебя обязаны ждать все. Вся твоя страна. Твое появление должно быть праздником. Если ты приучишь к этому людей, так всегда и будет.
У опушки леса собралось много народу. Были здесь и пешие и конные. Несколько в стороне в громадных котлах варилось мясо и крутое пастэ . У куста шиповника громоздились бочонки бузы и медовухи.
Куда ни кинь взор, всюду папахи, папахи.
Молодежь джигитовала на горячих скакунах, показывала свою удаль. На врытых скамьях сидели каждый на своем месте князья Бжедугии. За их спинами стояли именитые и неименитые уорки и потом уж тфокотли. Каждому свое место на этой невидимой лестнице, каждому свой почет и кусок пирога с громадного стола Бжедугии. У кого кусок больше, у того больше силы, перед тем ниже сгибаются спины жаждущих и страждущих. Да что люди! Даже кони и те стояли, отделясь друг от друга. Это - княжеские, это - уорков, а это - тфокотлей. И сбруя на них разная. У одних отделанная черненым серебром, у других поскромнее, а у третьих - простенькая, из сыромятной кожи. Лошади, принадлежащие знати, словно бы чувствуя это, встряхивали гордыми гривами, высоко вскидывали головы, предостерегающе били звонкими подковами о землю.
Все ждали появления великого князя Кансава. Ждали, затаив любопытство: каким он покажется перед людьми, ведь половина его тела мертва. Одни ждали со злорадством, другие - сочувствуя. Но всех тревожило одно: кто займет место великого князя, кто будет править страной?
Показался великий князь. Он был верхом на добром коне. Позванивали серебром богатая сбруя, редкой работы седло.
- Э, да я смотрю, он еще довольно крепок,- шепнул князь Казаноков соседу.
Тот ответил:
- Посмотрим, как он будет слезать с коня.
Байколи Кансава были так ловки, что никто не заметил, как сошел с коня великий князь, увидели его уже сидящим в великокняжеском кресле. Он был торжествен и величествен, как и всегда на хасе. Выждал, пока смолкнет шум, и потом, обращаясь к князьям, сказал:
- Садитесь, зиусханы. Да причислит всех нас великий аллах к мусульманам, которым надлежит открыть счастливый хасе. Князья Бжедугии, именитые уорки, простые уорки, име-

' Пастэ - пшеничная или кукурузная каша.

питые и простые тфокотли, все люди, пришедшие сюда с аллахом в сердце, к вам обращаюсь я и объявляю хасе открытым! Как только Кансав начал говорить, глашатаи эхом стали повторять его слова для тех, кто стоял поодаль, кому не досталось места на верху невидимой лестницы.
- Сейчас весенняя страда. Раньше мы никогда не собирали хасе весной, потому что весенний день год кормит, но в этот раз мы вынуждены оторвать вас от горячего дела. Я буду краток и призываю всех вас беречь драгоценное время. Здесь нет человека, который бы не знал, что я стар, что меня выбили из седла заботы о вас, болезнь. Долгие годы я носил титул великого князя Бжедугии. Я старался так править страной, чтобы во всех наших земных делах торжествовала справедливость, старался быть верным великим заповедям великого аллаха. Наверно, по воле аллаха меня одолела болезнь, по его воле я сегодня и обращаюсь к вам. Думаю, пришла мне пора покинуть великокняжеское место. К нашему счастью, в Бжедугии есть достаточно людей, которые и по возрасту, и по уму достойны принять от меня этот титул, знак власти, посланной нам милостью великого бога. С вашего разрешения, я и выношу это дело на рассмотрение хасе.
Конечно, сказанное Кансавом ни для кого не было неожиданностью, затем и собрались сюда, более двух месяцев говорили об этом в кунацких, но все-таки для приличия сделали вид, будто не ожидали этого, будто огорчены, что старый князь собирается уходить на отдых.
Некоторое время все молчали, ожидая, кто скажет первое слово. Скорее делали вид, что ждали, ведь заранее известно, кто и как будет говорить: Хаджемуковы готовились к этому дню, и теперь у них здесь не мало своих людей из князей, уорков и даже тфокотлей. Есть среди них такие краснобаи, что, указывая на черное, будут доказывать, что это белое, есть и такие, которые не рассуждая согласятся с тем, что им предложат, и заставят согласиться других.
И все-таки люди волновались:
- Вдруг его не изберут!
- А если одолеют другие?
Слово не воробей, выскочит - и не поймаешь, пойдет гулять по ветру, смущать правоверных...
- По воле всемилостивого аллаха ты, зиусхан, произнес верные слова и вовремя...
Это заговорил князь Тавепш. Глашатаи разнесли его слова, а он тем временем продолжал.
- Верно я сказал? - обратился он к князьям и уоркам.
- Твое слово - наше слово! - дружно откликнулись те. Кансав согласно и довольно закивал головой. И когда умолкли глашатаи, торжественно спросил:
- Тогда кого вы назовете новым великим князем?
- Ты мог бы об этом и не спрашивать,- сказал Шеран-дук.- У нас есть один род великих князей - род Хаджему-ковых.
Толпа одобрительно загудела, но тут случилось то, чего больше всего опасался Кансав,- в разговор вступил князь Казаноков:
- Ты называешь имя своего зятя! Хорошо ли это?
- Ну и что? - вызывающе ответил Шерандук.- Разве я уже не ношу титул князя и лишен слова? Вот я и говорю: князья Казаноковы не менее имениты, чем Хаджемуковы, но я не хочу нарушать доброй старой традиции, а потому и называю Алкеса Хаджемукова новым великим князем!
- Почему? - надсадно крикнул кто-то.
- Если Казаноковы не менее имениты, чем Хаджемуковы, то почему не они?
- Верно!
- Замолчите, еще жив великий князь Кансав!
- За ним последнее слово!..
Хасе разделилось: одни поддерживали Шерандука, другие Казанокова.
Ссорились, мирились.
Снова ссорились...
И только на третий день, как и ожидал Кансав, буза и медовуха, выставленные им, сделали свое. Хмель примирил соперников, и титул великого князя Бжедугии был единодушно присвоен Алкесу Хаджемукову...
Покидал Кансав хасе на одном коне, а в аул его привезли на двух - с ним случился второй удар...
Его оплакивала вся Бжедугия.
Оплакивал своего отца и великий князь Алкес Хадже-муков.
II
- Сегодня будет славный день,- сказал Багдасар, входя в свою комнату.- Зря мы вчера посмотрели на черные тучи и не выехали из дома. Теперь уже были бы в Шапсугии.
- Но разве сейчас нельзя выехать? - возразила ему Карина.- До вечера еще далеко.
- Нехорошо покидать аул в обеденный час. Дурная при-
мета. Дождемся завтрашнего дня да утречком по прохладе и тронемся... А где Батчерий?
- Поехал с Леваном прогулять коней. Пусть мальчики немного развеются.
При мысли о двух своих сыновьях Багдасар всегда испытывал радость. Слава аллаху, растут настоящими мужчинами. Расторопны, деловиты, не неженки, с прошлой зимы уже помогают в хозяйстве. Это хорошо, что они заняты трудом, что их не влекут пустые детские забавы. Сейчас мальчики рано становятся мужчинами, таково время. Багдасар не различает родного сына и приемного. Для него одинаково дороги и Леван и Батчерий, тем более сейчас, когда родной отец Батчерия покинул этот мир.
"Не дожил до осени Кансав,- думал Багдасар.- Не успел закончить хлопоты о сыновьях. Особенно тяжело пришлось великому князю Алкесу: на свадьбе принужден был надеть траур по воспитателю, немного погодя потерял отца. А каких трудов ему стоило добиться титула великого князя, много было соперников. Эта вражда подхлестнула болезнь и свела отца в могилу".
- Плохо вышло с Батчерием,- сказал Багдасар жене, очнувшись от своих дум.- Если бы мы не говорили княжичу о дне его отъезда домой, он бы не так мучился, не так ждал этого дня. Его угнетает смерть отца, он думает о доме и даже иногда Левана называет Алкесом.
- Отведи, аллах, от меня грех! - внезапно горячо заговорила Карина.- Когда пришла весть о смерти Кансава, я, вместо того чтобы опечалиться, обрадовалась... И Батчерий и Леван мне одинаково дороги, оба пили Мос молоко, оба выросли у меня на руках. Несправедливо отрывать от меня Мосго красавца Батчерия, Мосго любимого сыночка, и отдавать его тем, кто его не кормил, не холил, не заботился о нем, совсем чужим для него людям.- Карина не выдержала и разрыдалась.- Откуда знать Тлятаней, как спалось Батчерию, чем он болел, о чем грустил и чему радовался? Она ничего этого не знает, мы воспитали его, а когда мальчика отвезут домой, она назовет его своим сыном и будет гордиться. А я? Как мне быть?
- Женщина, мне кажется, ты начинаешь заговариваться! Ты что, собираешься силой отнять у Хаджемуковых княжича?
- Ну и что? Ведь главное не родить, а воспитать человека!
- Да, так говорится, но что поделаешь, мы не имеем на это права. Здесь был честный договор. И Хаджемуковы и мы делали то, что велит нам обычай. Я думаю, Тлятаней тоже было не сладко отдавать своего ребенка в чужие руки, и сделала она
это не для того, чтобы ты ее упрекала в бездушии. Она не бросила своего сына на произвол судьбы, а мы его не подобрали, о чем же говорить? И потом, запомни, женщина! Длинный язык приводит к несчастью. У нас есть и золото, и скот, и земли, но у нас нет княжеского титула, мы не сможем подняться против Хаджемуковых. Они сильнее нас, запомни и это.
- Если бы я могла не отдать им Батчерия, если бы я смогла откупиться от них богатством! - тяжело вздохнула жена.
- Ты совсем сошла с ума! -- возмутился Багдасар.- Это нам Хаджемуковы отдали часть своего богатства за воспитание сына. И дали немало. А ты хочешь им отдать все, что у нас есть. Если Батчерий уедет от нас, разве он перестанет быть нашим пуром? Даже родного сына отделяют, когда он женится.
- Так поступают те, у кого много сыновей, а мне самой придется отрубить одну из двух своих веток. И зачем только я стала воспитывать сына Хаджемуковых? - плакала Карина.
- Ну, поплачь, поплачь,- смирился Багдасар.- Может, станет легче. А я выйду навстречу ребятам, что-то они задерживаются, не случилось бы худого.
Багдасар объездил места, которые любили посещать Батчерий и Леван: лес, заросли вербовника. Поднялся на гору, спустился с другой стороны - парней нигде не было видно, и сердце его обдало холодом. В голову полезли дурные мысли. Он представил, что им встретились бандиты, напали и взяли их в плен. Не разбирая дороги, одним рывком он достиг реки, которая после обильных дождей была мутна, полноводна. Не зная брода, в ней можно утонуть. Здесь Багдасар встретил чабанов и бросился к ним с вопросом, не видели ли они двух юношей на конях? Чабаны ответили, что видели их еще утром.
- Может, они направились в сторону Туабго? - жадно расспрашивал Багдасар.
- Нет, счастливый тхаматэ, не думаем, чтобы они поехали туда, они поднялись вверх по реке,- объясняли чабаны.- И если ты поедешь туда, увидишь следы.
Багдасар поскакал в верховье Псекупса.
Воды Псекупса оказались чистыми, дожди не замутили их. Река медленно текла между зарослей вербы, обильно росших по ее обоим берегам. Из воды изредка выпрыгивали белобокие рыбины и, сверкнув как молния, уходили в глубину. Резко бросались вниз ласточки и кончиками крыльев как бы разрезали речную волну. Было солнечно, тихо. Но Багдасар не заме-
чал красоту дня, не смотрел по сторонам - он искал следы Батчерия и Левана.
По большой бжедугской дороге скакали три всадника. Им наперерез и кинулся Багдасар. Это были его Батчерий и Леван, но кто третий? На темно-серой черкеске блестели наконечники газырей. На ногах мягкие сапоги, на голове невысокая папаха. Ружье в чехле, башлык, а на плечах - отличная бурка.
- День добрый, счастливый тхаматэ! - поприветствовал его Багдасар, ничем не выдав тревоги и гнева на сыновей.
- И тебе доброго пути, счастливый тхаматэ! - ответил незнакомец.
- Валлахи, я никуда не еду!.. Может, эти непутевые джигиты навязались к тебе в спутники? Я их уже столько времени ищу.
- Нет, старший брат, не говори недостойных слов о моих младших братьях. Они так вежливы и внимательны. Я спросил их о дороге в Шапсугию, вот они и вывели меня, да хранит их аллах!
- Спасибо, счастливый тхаматэ, спасибо, что ты сказал добрые слова об этих сорванцах!.. Добро пожаловать к нам в аул. Переночуешь у нас, отдохнешь. Я из рода Бариноковых, по имени Багдасар.
- Спасибо! Да будет милостив к тебе великий аллах, старший брат. Ты, вероятно, меня не знаешь, а я тебя хорошо знаю, много слышал о тебе от добрых людей. У нас в Темир-гойе женщины всегда радуются, когда пройдет слух, что Багдасар едет с хорошими заморскими товарами. Меня зовут Ма-хош. Я непременно зашел бы к тебе, отведал твоей шуг-пастэ, но к завтрашнему вечеру мне надо обязательно попасть в Ба-стук, а путь неблизкий. Еду я туда по приглашению достойного Моса Хагура. Может, слышал это имя?
Багдасар сделал вид, что не знает Хагура. Настороженно взглянул на незнакомца, на сыновей.
- Кажется, слышал это имя. Он тфокотль Шеретлуковых? Верно я говорю?
- Не знаю, чей он тфокотль, знаю только, что Хагур - один из достойнейших джигитов Шапсугии. Он много сделал мне добра, когда мы встречались с ним у нас в Темиргойе. А теперь я еду к нему в гости.
- Валлахи, младший брат! Жаль, что ты отказываешься переночевать в Мосм скромном доме. Тогда мы проводим тебя, выведем на шапсугскую дорогу.
Услышав последние слова отца, юноши переглянулись,- обрадовались, что будут провожать гостя.
Они проводили Махоша и к вечеру вернулись домой, а перед рассветом отправились на побережье за товаром.
У развилки, где одна из дорог уходила в аул Хаджемуко-вых, Багдасар спросил у своего пура:
- Ну, как, Батчерий, может, заедем к твоему старшему брату, великому князю Бжедугии?
Батчерий промолчал, но Багдасар понял его и молча повернул в Туабго, хотя знал, что жена не одобрит этого поступка.
III
Тфокотли допоздна засиделись в кунацкой Тартана. К Мы-шоковым приехал в гости Батчерий. Пира, который надлежало бы устроить в честь такого высокого гостя, не было, потому что Хаджемуковы и весь аул были в трауре по Кансаву. Посидели, поделились новостями. Хотя Батчерий и Леван были еще молоды, их посадили на почетные места.
Когда из кунацкой унесли обеденный стол, Тартан обратился к Ламжию:
- А расскажи-ка нашим гостям историю с Хатуноковым. Ты недавно рассказывал ее нам.
Улыбнулся Ламжий:
- Вы-то слышали эту историю, но пусть ее послушают и те, кто не слышал. Думаю, это интересно... Рассказывают, что Хатуноков был мужественным тфокотлем - пусть аллах дарует ему на том свете мир и покой. Много доброго рассказывал о нем мой несчастный отец, и сам я дважды его видел: заходил как-то к отцу по делу. Было мне в то время лет десять. Очень он мне понравился. Есть такие люди: доброта, чистосердечие у них прямо-таки написаны на лице. С ними всегда приятно, не опасаешься их взгляда, слова, веришь всему, о чем они говорят. И говорят они так, будто угадывают твои мысли. Вот таким и был Хатуноков. Сила у него была необыкновенная. Если уцепится за задок повозки, волы не могут ее с места стронуть. А пшеницы носил на спине сразу два-три мешка. Его мужество, мудрость и доброта многим не нравились, уж очень откровенным и прямым был - хоть тфокотль перед ним, хоть князь. Он всегда был у всех на виду.
- Конечно, чья шапка виднее, на того все и смотрят,- заметил Тартан.
- Правильно! - согласился Ламжий.- И почему-то каждый винит в своих бедах того, кто на виду у всех... Хатунокова тоже многие не любили - и в Бжедугии, и в Темиргойе. Особенно князья и уорки... Однажды он услышал, как Джанке-
типш женил своего сына. Это произошло в Темиргойе. Свадьба была богатая, многолюдная. Кроме темиргойских джегуако пригласили двух из Бжедугии. Но вот прошло семь свадебных дней, каждому джегуако заплатили за его труды. Но хвастливый хозяин сказал бжедугским джегуако: "Если плата показалась вам маловата, я могу дать в придачу хвастливого тфо-котля из Бжедугии - Хатунокова". Прослышал об этом Ха-туноков и отправился в Темиргойю. Путь туда, как вы знаете, не близкий, и Хатуноков прискакал к дому Джанкетипша в полночь. Подъехал к воротам и позвал хозяина. Тот или не услышал, или не хотел слышать, как его ночью зовут на улицу, а потому не отзывался. Тогда Хатуноков предупредил:
- Хозяин, если ты не выйдешь на мой зов, об этом узнают все, вместо папахи позор наденешь ты на свою голову. Так что уж лучше тебе вsйти.
И Джанкетипш, накинув на плечи бурку, прихватив пистолет, вышел.
- Это ты - Джанкетипш? - спросил Хатуноков.
- Я.
- Тогда знай, что Хатуноков, которого ты отдал в придачу к плате джегуако, это я.
С этими словами он подхватил князя Джанкетипша, бросил его поперек седла и увез.
Долго искали князя и никак не могли найти. Стали оплакивать всем аулом, княгиня надела траурное платье.
Прошло несколько месяцев. Хатуноков послал людей и передал княгине, чтобы она сняла траур. А вскоре привезли в аул и самого князя. Он лежал связанный поперек седла. С тех пор и до самой смерти князь даже не упоминал имени Хатунокова и от других слышать его не мог...
Выслушав эту историю, Батчерий нахмурился. Он понял, что сидит среди чужих ему людей. Взглянул на Левана - тот тоже сидел потупившись.
А тут еще Мач, младший из Мы шоковых, забыв, что среди них Батчерий и Леван, как говорят, подлил масла в огонь:
- До чего обнаглели князья и уорки, они нас за людей не считают. Видишь ли, живого человека отдали в придачу. Правильно поступил Хатуноков!
Тартан толкнул младшего в бок: мол, что ты болтаешь! Мач смутился:
- Ну-у, бывает такое... Не знаю, как и сказать... Щеки Батчерия запылали, усы встопорщились, в глазах
блеснула злость: "Я пришел к ним как гость, я брат великого князя, а они!.. Нахлебники, хамы, смеют в Мосм присутствии
так говорить о князе!" Батчерий не выдержал и, с трудом сдерживая злобу, молодую горячую кровь, сказал:
- Князь Джанкетипш и тфокотль Хатуноков - оба недостойные люди. Здесь нет никакого мужества - только грязь и хамство с обеих сторон. С сегодняшнего дня я не считаю Джанкетипша князем - он опозорил всех князей адыгской земли.
- А что бы ты сказал, Батчерий, наш свояк, о случае с Ха-мирзепшем из рода Хаджемуковых? По-Мосму, он тоже опозорил ваш род, а? - спросил Тартан.
- Я ничего дурного не слышал о Хамирзепше! - резко ответил Батчерий.- Но если ты говоришь такие слова, объясни их, а иначе...
Помялся Тартан, подумал, что не надо бы затевать новый разговор, который тоже обидит Батчерия, но уж ничего не поделаешь: раз замахнулся, бей!
- Ты не успел еще этого узнать, Батчерий, это случилось только вчера. На свою беду и я там оказался... А дело было так. Вчера князь Хамирзепш с байколями возвращался из Че-ченае. Скакали мы долиной реки Пчаша и увидели всадника. Он пересек нам путь. По обычаю он должен бы пропустить нас, все-таки князь едет. Но он не обратил никакого внимания. Может, занят был своими мыслями и не заметил нас? Случается иногда с человеком такое. Но князь рассердился:
"Что это за хам, как он посмел перейти нам дорогу?!"
"Эй, путник! Подожди-ка, остановись!" - крикнул ему байколь.
Однако всадник не остановился. Возможно, не слышал окрика. Тогда два байколя бросились вдогонку. Ну, догнали они его, о чем-то начали говорить, кричать, размахивая руками. Тут-то и произошло невероятное: одного байколя всадник сбил с лошади грудью своего коня, а второго ударил наотмашь и тоже выбил из седла. Похоже, удар у него богатырский!.. Расправился с байколями и поехал своей дорогой. Князь рассвирепел и погнался за ним. Мы - следом за князем. Догнали его.
"Слезай с коня!" - приказал ему князь Хамирзепш. Всадник усмехнулся:
"Почему я должен слезть с коня? Разве ты меня на него посадил? Скажи, что тебе надо?"
"Не болтай, а делай, что тебе говорят! И брось оружие!" - опять приказал князь.
"Не знаю, кто ты такой, но почему так оскорбительно разговариваешь со мной?" - спокойно спросил всадник.
"Ах ты, хам сиволапый! Так ты разговариваешь с князем? ! Я проучу тебя! Слезай и кланяйся мне, проси прощения за свою грубость! Слезай!"
Но всадник оставался спокойным, будто ничего не происходило:
"Послушай, Хаджемуков! Я сижу на своем собственном коне, у меня Мос собственное оружие, поэтому советую - езжай своей дорогой, не придирайся ко мне".
Тут уж князь совсем вышел из себя и замахнулся на дерзкого всадника плетью.
Дальше я плохо помню. Случилось так, что всадник начал хлестать нас всех длинной и какой-то уж очень тяжелой плетью. И делал он это так ловко, что мы едва успевали поворачиваться. Нам почему-то даже в голову не приходило отбиваться от него.
Разогнал он нас, а потом выхватил из чехла ружье, направил на князя:
"Если посмеешь шевельнуться, я продырявлю твою голову, хоть она и княжеская!"
Уорки и байколи тоже было схватились за ружья, но всадник предупредил их:
"Замрите! А не то я пристрелю князя! Ну! Опустите руки, иначе стреляю!"
Мы все опустили руки.
"Я не стану тебя убивать, князь, если поклянешься, что больше никогда не будешь приставать к незнакомым путникам, не будешь их оскорблять. Если не сделаешь этого, молись".
Мы все стояли ни живые ни мертвые.
Ждали.
Каково князю такое унижение?
А что делать, если умирать страшно?
И князь поклялся...
В кунацкой воцарилась гробовая тишина. Нарушил ее Бат-черий.
- Что это за мерзкий человек объявился в Бжедугии? - не скрывая возмущения, спросил он.- Кто такой, откуда?
- Валлахи, не знаю! - ответил Тартан.- В Бжедугии немало гордых тфокотлей, зиусхан.
- Если ты рассказал правду, Мышоков, то Хамирзепш больше не князь! - сказал Батчерий.- Пусть он возьмет у своей служанки платок и повяжет голову!.. Пойдем, Леван, нам нечего делать в доме, где позорят князя из нашего рода...
IV
О том, что произошло в кунацкой Тартана, наутро уже знал весь аул. Весть эта бродила из уст в уста, из кунацкой в кунацкую и вернулась в дом Мышоковых почти неузнаваемой.
Одни рассказывали, что Мышоковы выгнали Батчерия и Левана из своей кунацкой. Иные утверждали, будто Ламжий подрался с самим Батчерием, и если бы не Леван Бариноков, княжич мог бы погибнуть в этой драке. А еще говорили, что князья и уорки после ссоры Батчерия с Тартаном подожгли дом Мышоковых. Но вот огня и дыма почему-то никто не видел.
Несмотря на все эти слухи и Хаджемуковы и Мышоковы встали рано и занялись своими делами. А Батчерий и Леван тем временем ехали на побережье, ничего не подозревая о подобных разговорах.
Как только эту новость услышал князь Шерандук, он сразу же позвал младшего сына:
- Седлай-ка коня и поезжай вместе с байколями в Туабго, разузнай всю правду. Если тфокотли напали на Хаджемуко-вых, не бросайся в огонь, это не твое дело, а дай знать мне. Если бы был жив Кансав, ничего подобного случиться бы не могло. Но после его смерти я ни за что не могу ручаться.
За короткое время Меджир со спутниками покрыл расстояние до Туабго. Поднялись на холм, долго вглядывались, но не заметили в ауле ничего подозрительного. Жмутся друг к другу дома тфокотлей. Дом Хаджемуковых побогаче, покрепче, двор попросторнее. И мечеть высится над аулом, выделяется, как князь среди слуг.
То, что в ауле тихо и мирно, успокоило Меджира. Для него не было ничего хуже, чем шумные стычки, суматоха, драка, где лилась кровь. В свои двадцать пять лет он еще ни разу не обнажал кинжал; даже испытывая сильный гнев, он никогда не хватался за оружие. Не выстрелил, погнавшись и за тем одиноким всадником, который отхлестал кнутом его отца. И дело не в трусости: страшно было отнять у человека жизнь. Меджир считал, что распоряжаться жизнью людей может только аллах. Но если аллах своей волей заставит его обнажить меч, тогда он это сделает безоглядно.
Меджир стоял на возвышенности и думал об отце: "Вечно ему что-нибудь чудится. Услышит новость и обязательно добавит что-то от себя. А это не мужское дело. Пусть этим занимаются женщины, у них больше досуга и язык, как известно, без костей".
Заметив всадников на холме, в ауле забеспокоились. Великий князь Алкес не знал, что и думать. Если враги - маловато, если гости - не ко времени. Но по тому, как они себя ведут, на врагов не похожи. И для игрищ сейчас не время, идет вспашка полей. Тогда кто они и что им здесь надо?
Когда всадники спустились вниз и приблизились к княжескому дому, Алкес узнал родственника Меджира. Он тотчас вернулся в дом и, подражая отцу, занял почетное место.
Два байколя ввели Меджира в дом и, отступив назад, вышли. Алкес встал навстречу гостю.
- Как живы-здоровы? - приветствовал он вопросом, пожимая гостю руку.
- Живы, слава аллаху! - ответил Меджир.- Гляжу на тебя, великий князь, и вижу, что хорошо выглядишь, да продлит аллах время твоей жизни! Да умножатся завершенные тобой дела и станет меньше неоконченных! Пусть станет больше тех, кто смотрит на тебя добрыми глазами, и сократится число завистников. Как поживает твой младший брат, достойный Батчерий?
- Спасибо, Меджир, здоров и он! Вчера был здесь, заезжал к нам по пути и отправился вместе со своим аталыком и его сыном Леваном на побережье. Хотят успеть на весенний базар. Хотелось побыть с ним вечером, но он навестил Мышоковых и задержался у них почти до полуночи.
Когда Алкес упомянул о Мышоковых, Меджир понял, что новость, дошедшая до них, ложная. "Зря мы приехали в такую даль, испугав весь аул,- мучился гость.- Что я теперь скажу? Если окажется, что Хаджемуковы ничего не знали, то я выступлю в роли сплетника, а если в сплетне есть хоть доля правды, выйдет, что я первым принес зятю неприятную весть. Если я ничего не скажу и они узнают обо всем от посторонних - позор падет на мою голову. Плохо это или хорошо, но, если аллаху было угодно, чтобы я сюда заявился, скажу, с чем приехал".
- Батчерия я довольно долго не видел. Вырос, наверно? - начал Меджир издалека.
- Вырасти-то вырос, уже выше Мосго плеча, а все живет не в родном доме. Если бы не смерть отца, стал бы моим помощником, но смерть оттянула приезд брата. А мне одному тяжело. Только сейчас я понял, как трудно быть великим князем, каждую минуту меня беспокоят, и все больше по пустякам, с которыми и сами могут справиться. Беспрестанно надоедают уорки и тфокотли.
-¦ Рановато ты начал жаловаться, князь,- улыбнулся
гость, слушая речь Алкеса. Он почувствовал в его речи фальшь и скрытое хвастовство своей занятостью.- Не переживай из-за этого, быстро привыкнешь - и все пойдет как по маслу. Человек ко всему привыкает.
- Тоже верно,- согласился Алкес, уже жалея, что наговорил лишнего. С князьями и уорками надо быть осторожным. Если им не угодишь, они напомнят тебе об этом при первом же случае. Меджир, видя, как лицемерит великий князь, опять заколебался: "Говорить или нет? Князь уже хитер, но ума у него маловато,- подумал он.- А я схитрю, но с умом, умолчу о причине приезда, да простит меня аллах".
- Ну, что ж, Алкес, нам пора ехать. Спутники меня ждут, да и дело наше не стоит на месте.
- А что у вас за дело? - не сдержался Алкес.
- Одинокий всадник, назвавший себя Тамбиром, снова был замечен вблизи аула, вот мы и выехали,- нашелся Мед-жир.
- Я не слышал об этом. Если нужно, я дам тебе несколько байколей,- предложил князь.
- Ну зачем же, нас и так много на одного,- усмехнулся Меджир, прощаясь с Алкесом.
Не успел Меджир со спутниками подняться на возвышенность, как в комнату великого князя шумно вбежал байколь Мерзабеч. Глаза его тревожно блестели, он часто дышал, плечи его высоко поднимались. С того дня, как стал Алкес князем, он близко не подпускал к себе старшего байколя, подбирал на его место другого, а его хотел отпустить, присвоив ему звание уорка. Но ведь нужного человека быстро не подберешь, князь тщательно приглядывался, взвешивал все "за" и "против". Старший байколь - лицо доверенное, но каков он, таков и князь. По слугам судят о хозяине.
- Какую новость ты привез из аула? Что стоишь, говори! - прикрикнул Алкес.
- Зиусхан, нас оскорбили! Твоему младшему брату вчера нанесли оскорбление в доме Мышоковых!
- Кто в Туабго может встать против Мосго брата? - стараясь говорить спокойно, спросил великий князь.
- Кто еще, кроме Ламжия, ненавидит нас в ауле, зиусхан?! Если бы его воля, он бы нас растоптал, уничтожил весь род Хаджемуковых.
Алкес вспомнил, как по приказу Мерзабеча Мамруко со своими друзьями однажды жестоко избили Ламжия. В этом деле был замешан не только байколь Мерзабеч, но и князь Кансав. Но Батчерий-то был ни при чем. Если Ламжий захотел
мстить, он должен был обратить гнев на кого-нибудь другого, а не на этого мальчишку.
- Батчерий мне не говорил о том, что Ламжий оскорбил по. Не знаю, откуда у тебя такая новость? - В голосе Алкеса проскучало недоверие. Он холодно посмотрел на Мерзабеча.
- Ты мне не доверяешь? - испугался байколь.
- Сколько раз я говорил тебе, чтобы ты не болтал языком, пока не разузнаешь все как следует.
- Но, зиусхан, Батчерий покинул дом, в котором гостил!..
- Это другое дело,- прервал его Алкес.- Князь Батчерий обиделся в кунацкой из-за того, что Ламжий посмел рассказать гостям о том, что когда-то наш родственник не про-явил достаточного мужества. Если у Батчерия мало разума, пусть не ходит по кунацким. Тфокотль рассказал то, что видел, и это правда. Так на что же обижаться? А ты, Мерзабеч, не приходи ко мне больше с подобными донесениями. Не нужно мне это! Я не собираюсь заниматься такими пустяками. Меня ждут дела куда поважнее этого.
Мерзабеч покинул комнату, чувствуя себя униженным. Он понял, что ему не удержаться на своем месте при новом хозяине, лоб его покрылся испариной, и первый раз плетка в руке показалась тяжелой. "Старался всю жизнь, делал Хадже-муковым только добро - и вот награда,- подумал он.- Что ж, выгоняй старого пса на улицу. Но учти, содеянное тобой ало злом к тебе и вернется, а мне все равно умирать, хоть под забором".
Старый байколь обиделся на молодого князя. А когда чело-пек в обиде, то и мысли у него грустные. Чем больше возрастала обида, тем мрачней становилось у него на душе. Хотя Мерзабеч хорошо знал, что под забором он не умрет, у него есть, слава аллаху, и жена, и дети, и дом - полная чаша. И не просто так уйдет он с княжеской службы, а получит звание уорка и будет доживать век на покое. Все знал старый Мерзабеч и тем не менее растравлял свою рану.
Алкес думал о другом. Он еще до того, как стал великим князем, считал, что Мерзабечу нужно уйти со двора. Но во время траура заговаривать об этом было рано. Хоть он и иыбрал нового байколя, все еще колебался, боясь ошибиться. И сообщить преждевременно имя избранника не считал нужным. Мог передумать, да и уорки, узнав, кто будет байколем, постарались бы повлиять на его решение, склоняя каждый в свою сторону. Но дело даже не в этом. Главное сейчас - Батчерий. Не потому Алкес во время свадьбы ушел к Мышоко-вым, что не было выбора, а потому, что хотел укрепить с
тфокотлями отношения. Уже тогда он предвидел, что станет князем, и ему нужно было ядро среди тфокотлей, на которое он мог бы опереться в трудное для себя время. То, что создавал Алкес, прикидываясь простым и добрым, разрушает Батчерий, строя из себя умного. Как теперь поступить? Попросить, чтобы на брата не держали обиду - мол, молод, глуп,- или лучше промолчать, ожидая, пока расскажут про этот случай свидетели происшествия? По их тону можно будет понять, как они к этому относятся и чего ждут от Алкеса. Самому же Батчерию говорить ни о чем не следует, он только обидится, а понять пока не сможет. Лучше поговорить с его воспитателем, чтобы тот объяснил брату, как нужно вести себя в той или иной ситуации, не роняя собственного достоинства и не наживая врагов.
Спустя несколько дней, услышав, что Багдасар вернулся с побережья, Алкес поехал к нему.
- Сегодня ночью, зиусхан, мы тайком съездили к Мышо-ковым и вернулись ни с чем. "Мы не примем извинения от Хад-жемуковых,- сказали мне.- Соберутся тфокотли, которые были в кунацкой в тот вечер, и тогда пусть при всех Батчерий попросит извинить его". Но мы не можем пойти на это,- окончил свою речь Багдасар.
- Я ожидал этого,- сказал великий князь и встал.
V
Теплый, погожий день, дома невозможно усидеть. Ни зноя, ни ветра. Все будто замерло, разнежилось под солнечными лучами. Сквозь расцветшие ветви деревьев виднеется усадьба Шерандука. От груши, стоящей у колодца, доносится жужжание пчел, летают бабочки.
На дворе пусто. Все, кроме князей и уорков, заняты полевыми работами. Женщины еще на рассвете вышли на прополку, не слышно даже голосов мальчишек, которые обычно весь день галдят, играя в бабки.
Вблизи дома на солнце греется князь Шерандук. Он даже снял папаху, показавшуюся ему тяжелой, и подставил голову под льющееся с неба благодатное тепло. До сих пор он никак не хотел уступать старости, но время не стало спрашивать и согнуло его спину. Глубоко запали глаза, пальцы стали костлявыми и сухими, обвисла на щеках кожа. Много похорон перевидал Шерандук, но смерть Кансава оставила в его душе тяжелый след. После кончины друга он отчетливо осознал, что близится и его черед. Так остро он не переживал
лаже смерть родителей, потому что был молод, полон сил и смерть его не пугала.
"Как прекрасен этот мир! - думал князь, поглаживая свою обнаженную голову.- С чем сравнить глоток воздуха в этой жизни? До прихода старости мы, как собачья свора, деремся и грыземся друг с другом из-за какой-то парши-пой кости, начинаем понимать кое-что на этом свете, когда надо уже уходить, переселяться в иной мир. Что нас ждет в загробном мире - никто не знает. Может, там есть и мудрецы, и мужественные джигиты, и прекрасные жены, но никто еще не сумел вернуться к людям, чтобы рассказать об этом и утешить мятущиеся сердца. Потому и думается иногда, что там ничего нет, и поэтому оттуда никто не возвращается. Кто может вернуться из ничего, из пустоты? Вот скоро и мне умирать, а так не хочется, потому что страшно. Пугает неизвестность. А как, наверно, страшно было умирать тем, кто и в этой жизни ничего не понял, совсем мало прожил, тем, которых я своей рукой отправил на тот свет. Прости, мой великий аллах, что я по неведению творил людям зло, преждевременно сводя их в могилу. Прости и дай мною обиженным и обездоленным успокоение..."
Кто-то подъехал к воротам и позвал князя. Шерандук узнал этот голос. Узнал и, не успев надеть папаху, спрятался за амбаром.
Всадник еще раз позвал.
Никто не откликнулся.
"Что нужно ей? ! Зачем она прискакала?.. О аллах, мой милостивый аллах, как же это я не захватил пистолет! О-о, пристрелил бы ее, как собаку!"
На всаднике лихо надета папаха. Женщина по-мужски держалась в седле.
- Эй, неужели в доме князя Шерандука не осталось ни одного человека, носящего папаху!
Грудью коня всадник открыл ворота и неторопливо приблизился к амбару:
- Я вижу твою бритую голову, Шерандук. Не срамись и выходи навстречу!
Шерандук, пригнувшись, шмыгнул в конюшню, спрятался в темном углу. "О аллах, чем я провинился перед тобою, что ты посылаешь на мою голову такой срам? За что ты послал в такой хороший день убийцу? Сделай его пулю слепой. Пусть лучше меня отхлещут позорной плетью, только оставь мне жизнь, я стану днем и ночью молиться и никогда никого не обижу. Помоги мне, мой добрый аллах!"
- Не срамись, выходи из конюшни, князь! Или тебе вдруг стал нравиться запах конского навоза? Почему он тебе не нравился раньше, почему ты других заставлял чистить конюшню, а сам ни разу не взялся за вилы? Хорошо! Если тебе еще хочется понюхать навоз, я подожду.
Напомнил всадник о вилах, и князь схватил их - хоть какое, но оружие. Он стал осматриваться: нельзя ли как-нибудь выбраться из конюшни. Может, продрать крышу и выскочить, убежать огородом?..
- Тебе не кажется, князь, что ты слишком засиделся в конюшне, что пора тебя оттуда выкурить? Я подожгу конюшню, и ты сгоришь, как в адском огне. Тебе это, наверно, больше нравится, чем честно встретить своего противника. Вот какой ты трус!
"Зажги, зажги конюшню,- взмолился Шерандук,- пока будет гореть крыша, прибегут тфокотли и спасут меня! Вот тогда и посмотрим, кому достанется ад, а кому рай. Уж я тогда покажу тебе!.. О-ей! А если тфокотли не успеют прибежать? Ведь сухая осока сгорит быстро, как порох!.. О боже, о боже!.."
- И еще скажу тебе, что мои спутники, князь Шерандук, никого из тфокотлей не подпустят к конюшне, пока она не сгорит дотла. Имей это в виду и приготовься изжариться, как курица, которую тебе зажаривает стряпуха. Вот только не знаю, такой ли от тебя пойдет дух, как от жареной курицы?
Не выдержал князь, с вилами наперевес выскочил из конюшни и остановился.
Всадник навел на него дуло пистолета:
- Не надо баловаться, князь! Если тебе дорога жизнь, брось вилы, не напрашивайся на пулю. Она у меня всегда находит того, кому я ее посылаю.
- Скажи, всадник, что я сделал тебе дурного, почему ты меня преследуешь? - взмолился князь. Он чуть не упал на колени, чудом удержался на ногах.
- Ты еще и спрашиваешь, князь? За тобой долг.
- Скажи, сколько я тебе должен, и тут же все получишь сполна. Золото, серебро...
- Нет, свой долг ты не сможешь оплатить золотом.
- Чем же, чем я могу заплатить тебе? Только скажи!
- Подойди к плетню и Стань ко мне спиной,- сухо сказал всадник, не переставая целиться в князя.
- Что ты задумал сделать со мною, с глубоким стариком? Если тебя не страшит мой княжеский титул, ни то, что великий князь Бжедугии мой зять, вспомни древний обычай, постыдись Мосй старости, разве можно поднимать руку на старика?..
- Возьмись за колья плетня, повернись ко мне спиной.
- Зачем мне браться за колья, зачем? - Князь стал пятиться к плетню, боясь повернуться спиной.- Почему ты хочешь меня еще этим унизить? Стреляй прямо в грудь, а не в спину. Не издевайся надо мною...
Всадник приблизился к Шерандуку и так хлестнул его плеткой, что тот едва устоял на ногах.
- Я не буду в тебя стрелять, князь! Подставь мне спину и получи двадцать плеток. Если останешься жив - живи, а нет, отправляйся туда, куда ты отправил Тамбира.
Свистела, взвизгивала плеть и хлестко ложилась на княжескую спину.
Лопнула рубашка... Лопнула кожа на спине... - Раз, два, три!..
- Молоком твоей матери заклинаю тебя,- стонал под ударами Шерандук,- не убивай меня! Оставь меня жить, потому что жив Тамбир... Поезжай в Абадзехию и там найдешь его... О мой аллах, сжалься надо мною!..
Из дома на крик выскочила княгиня. Схватила палку и стала между всадником и мужем:
- Что же ты делаешь, безбожник? Да ты с ума сошел! Бей тогда и меня заодно с мужем, бей женщину!..
Взглянула княгиня на всадника, узнала Цицару и заголосила:
- Аллах нас покарал! Беда обрушилась на наши несчастные головы! О сжалься, сжалься!..
- А это тебе двадцатая плетка,- тяжело дыша, сказала Цицара и хлестнула княгиню. А потом, покачиваясь в седле, неторопливо поехала к воротам.
Тфокотли услышали истошный крик князя и княгини и бежали к их дому с вилами, но было поздно: Цицара увидела бежавших, дала коню шенкеля и понеслась к лесу...
Шерандук от боли и пережитого страха потерял сознание. Его подобрали у плетня и перенесли в комнату. Когда пришел в себя, сказал:
- Это был не человек, это был зверь, если он поднял руку не только на князя, но и на женщину...- этим он как бы велел жене не говорить, что их избила Цицара.

VI
- Хоть ты и великий князь, не смей так пялить на меня глаза, не смей смотреть так, потому что я ведь тоже Хадже-муков,- сказал князь Хамирзепш Алкесу.- Я не мужик
какой-нибудь, а тоже князь, ношу титул, данный мне самим аллахом!
- Не кричи, зиусхан, не вскакивай! - И Алкес поглядел на родственника холодными, будто ледышки, серо-карими глазами.- Садись и давай поговорим спокойно. Как родственники. По-мужски. И хочу, чтобы ты помнил: тебя обидели, значит, и меня обидели. Ты прав, мы с тобою одного корня, одной судьбы... Скажи лучше, как поживает дядя Баток?
- Если бы ты и в самом деле заботился о здоровье своего дяди, то приехал бы к нему и сам все увидел. Обижается он на тебя, говорит, как стал Алкес великим князем, забыл, что он мой племянник. Приехал бы к нам, обрадовал старика. Мы ведь тоже с тобою состаримся, нам тоже будет больно, если нас станут забывать даже родственники... А сейчас жизнь стала очень трудной, каждый прячется в свою нору, и если мы не будем поддерживать друг друга, будет плохо нам всем. Приезжай, погости у нас, пусть все увидят, как мы дружны, пусть все знают, как силен великий князь своими князьями, как могуч родом Хаджемуковых...
Князь Баток, родной младший брат покойного Кансава, был не беднее старшего. У него четыре аула, табуны отличных рысаков, просторные пастбища, плодородные поля. А сколько овец пасется на склонах гор! Видимо-невидимо! Тфокотли живут в достатке, исправно поставляют княжескую долю зерном, скотом. Богат князь Баток, но титул великого князя достался его брату, Кансаву. И это его обижало. А теперь и вовсе - великим князем стал племянник, мальчишка...
Хамирзепш на три дня старше Алкеса. Хвастлив, труслив, вечно сует свой нос куда не следует, а потому и получает частенько по носу. Любит заглядываться на девушек, но кому нужен хвастун и болтун? Матери знатных семей оберегают от него дочерей, хотя в роду Хаджемуковых не было мужчины красивей Хамирзепша. "Что ж,- говорят матери.- С лица воды не пить. Не красивые мужские брови нужны в семье, а крепкие руки, не пустое, хоть и красное слово, а мужество. Если у тебя красивые газыри, это еще не значит, что ты хорошо стреляешь..."
Выслушал Алкес Хамирзепша и согласился с ним:
- Я в самом деле виноват, давно не проведывал дядю. Вот немного освобожусь и обязательно побываю у него. Ты правильно говоришь, зиусхан, мы, родственники, должны крепче держаться друг за друга. Только на нас, Хаджемуковых, и держится бжедугская земля. А тут еще народ пошел какой-то неспокойный, все почему-то задирают носы. Даже тфокотли
вдруг стали говорить о каком-то своем достоинстве, стали дерзить не только уоркам, но даже нам. Чую, зреет какая-то смута...
- Зреет, зиусхан, как сорные травы холодной весной. Нам надо заткнуть рты тфокотлям, прижать их так, чтобы они не смогли пискнуть. И прежде всего таким, как Тартан. Этот совсем обнаглел. Ты должен его приструнить.
- Но как это сделать, брат?
- Высечь хорошенько, чтобы не смел оскорблять княжеского достоинства, чтобы за версту видел князя и кланялся ему! А как он со мною разговаривал? !
Не хотел князь противоречить родственнику, и в самом деле надо жить с ним в дружбе. Однако он не только хвастлив и глуп, но и слишком задирист. Вон как нос поднял, как подбоченился! А чем хвастаться-то, чем? Собака лает, рычит, вымещает сварливость на свинье. Так и этот, считает, что во всех его бедах виноваты другие, а он всегда прав. Но ведь он трус! Тут Тартан сказал правду...
- Тебе не кажется, зиусхан, что в кунацкой у Тартана... Хамирзепш прервал слова великого князя:
- Я не для того приехал к тебе, великий князь, чтобы выслушивать обидные слова. Меня оскорбил тфокотль из твоего аула, и я хочу...
- Зиусхан,- поморщился Алкес,- тебя оскорбил совсем не тфокотль Тартан.
- Тогда кто же, если не он? - и брови Хамирзепша подпрыгнули в удивлении.
- Не у меня тебе об этом спрашивать. Поезжай в долину реки Пчаша и поищи там того тфокотля. Если найдешь, у него и спросишь. Или не помнишь, как вы там с ним повстречались? Не помнишь? Но об этом говорит вся Бжедугия. Не сегодня завтра сложат песню, как у одного князя не хватило мужества отстоять свою честь. И будут петь эту песню вечно.
- И ты решил меня оскорбить?
- Зачем же, дорогой брат? - улыбнулся холодными глазами Алкес.- Тебя оскорбили еще тогда, когда ты впервые вдел ногу в стремя...
- Если ты смеешь говорить мне такое, я сейчас же пойду и принесу тебе голову Тартана в мешке, голову хама, в доме которого ты сидел во время своей свадьбы, а потом привезу грязную башку того тфокотля и насажу ее на кол у твоего порога!
Алкесу стало весело:
- Не пускайся в галоп, пока не оседлал коня. Не горячись! Мне не хотелось бы хоронить тебя, ты ведь еще совсем молод. Это я говорю к тому, что на защиту Тартана и его братьев поднимется весь аул.
- В таком случае плевать я хотел на всех вас!
Князь Хамирзепш выбежал из комнаты, громко хлопнув дверью.
Алкес вскочил и заходил по комнате, как это делал некогда его отец. Вскипел великий князь, но тут же взял себя в руки, не позволил разгуляться гневу. В народе говорят: "Если повстречался с дураком, отдай ему шапку и пройди мимо, чтобы самому не глупеть". Верно сказано! Но как быть, если дурак - твой брат, если он князь? То-то и оно! "Не буду на него сердиться,- решил Алкес,- лишь бы никто не узнал о нашей размолвке. Никому нет дела до того, кто прав, а кто виноват, если поссорились братья, князья. Позор ляжет на обоих, и отмыть его труднее, чем своротить гору".
Беспокоило Алкеса другое: неужели Хамирзепш поехал к Мышоковым, неужели он затеет там новый скандал? И чем кончится этот скандал? Кто кому там намнет бока или кто кого проткнет кинжалом? Может, послать байколей? Пусть присмотрят, пусть попридержат буйные страсти. Поехал бы сам, но великому князю не пристало быть усмирителем. Придется положиться на волю аллаха.
Когда всадники во главе с Хамирзепшем подъехали к воротам усадьбы Мышоковых, князь приказал байколям:
- Стойте здесь.
Он толкнул ворота грудью коня и въехал во двор. Оглянувшись, но никого не заметив, крикнул:
- Позовите старшего из Мышоковых!
Из дому вышел Тартан и, зная, что добра от таких гостей не жди, все же пошел навстречу князю.
- Добро пожаловать, зиусхан! Заходи в дом, гостем будешь.
Тут же два его брата, вооруженные, вышли из дома и, будто случайно, встали между князем и его слугами.
- Не к такому, как ты, ходят в гости. И не в гости я пришел к тебе, Тартан! - закричал Хамирзепш и выхватил пистолет. При этих словах Тартан тут же бросился под грудь коня и, приподняв его, сбросил князя с седла.
- С гостем так не поступают, но ты сам сказал, что не в гости пришел ко мне,- ответил он князю, тяжело дыша. Уда-
ром ноги Тартан отбросил в сторону пистолет князя, оставив его безоружным.
Байколи, увидев это, всполошились, зашумели. Младший брат Мышоковых крикнул им:
- Зачем поднимать шум? Если князь пришел к нам с добром, наш старший брат его отпустит подобру-поздорову, а если нет, его выведут со двора за шиворот и вернут вам в придачу с конем.
- Не забывайте о том,- предупредил средний брат,- что тфокотли, которые появятся сейчас за вашими спинами, будут приветствовать вас выстрелами.
- Ну что ты, Тартан, говоришь, конечно же я гость,- заторопился Хамирзепш.- Разве можно опрокидывать коня из-за того, что я решил проверить твое мужество и вытащил пистолет? Требую от тебя княжеского угощения: зарежь для нас лучшую телку, посидим, наслаждаясь угощением и беседой,- вот чего мы ждали, когда по пути заехали к тебе.
- Это, зиусхан, уже другое дело,- сказал Тартан, поняв хитрость князя и подыгрывая ему.- Я поставлю лучшее угощение и позову своих друзей чествовать гостя. У меня много друзей среди тфокотлей...
- Если хочешь, приглашай хоть самого Нарыча. Наш дедушка Хаджа любил говорить: "Неплохо посидеть за столом и со своими врагами".
Младшие братья Мышоковы с почетом пригласили байко-лей в дом, как будто между ними не было никакой стычки.

VII
С наступлением весны Цицаре стало невмоготу жить в лесу. Позади была трудная зима, но это не утомило женщину, не первую зиму она проводила в лесу. Чем больше проходило времени, тем тяжелее становилось одиночество. Проезжая мимо аулов, она завидовала хозяйкам, имеющим дом, очаг, чувствовала, как при виде играющих детей от непонятной слабости в теле кружится голова. Отдыхая в своем лесном убежище, она не могла насмотреться на свое единственное платье и платок. Надевала платье и садилась у огня. Три-четыре раза переплетала волосы, смотрелась в зеркальце, забываясь от тяжких дум. Надевая перед выездом мужскую одежду, чувствовала к ней отвращение.
Сегодня Цицара не стала надевать платье, она собиралась в путь. Она не знала, что стало с Шерандуком после того, как избила его плеткой. Если он остался после ее ударов жив, пусть
живет, она сдержала свою клятву: отомстила врагу. А жизнь в позоре еще хуже, чем смерть.
Цицара боялась встретиться с кем-нибудь в этом пустынном месте, но ее неодолимо тянуло к людям. Если бы ей встретились чабаны, она поговорила бы с ними, отвела душу! Но чабанов нигде не было видно. Окинув взором синие горы, она вспомнила своих названых братьев, и тоска с новой силой сжала ей сердца. Вспомнила молодого Нардема. Увидеть бы его еще раз, посмотреть в его глаза. Спросить, помнит ли он еще Цицару. Живя с чабанами на пастбищах, она считала Нардема своим братом, но он смотрел на нее другими глазами. Поверив в то, что Тамбира нет в живых, она стала все чаще вспоминать чабанов... Вздохнув, подумала: "А не уехать ли к ним? Сколько можно жить в одиночестве, пугать людей появлением на дорогах... Нардем много раз говорил мне: "Береги то, что у тебя есть, когда потеряешь, поздно будет оплакивать". Только теперь я поняла смысл его слов, теперь, когда осталась совсем одна. Я еще не потеряла, но теряю молодость. Одинокая женщина - все равно что сухое, никогда не цветущее дерево".
Из-за поворота показалась телега.
Волы черные, люди, сидевшие на телеге, одеты в черное. Очевидно, ехали с похорон.
"Они вместе оплакивают умершего человека, делят горе на всех. С кем я разделю свое горе? Кто сможет понять мои беды?"
Цицара остановилась у обочины и, когда телега приблизилась к ней, сказала:
- Да будет это вашим последним горем, добрые люди. Пусть тому, кто покинул подлунный мир, аллах подарит рай.
- В живых не стало князя Шерандука,-¦ сказал старший из трех всадников, ехавших следом за телегой.- Мы возвращаемся с похорон.
Растерялась Цицара, сердце заколотилось, заныло. Что делать? Радоваться? Но ведь умер человек, свершилось то, что неизбежно придет и к ней...
Цицара склонила голову:
- Если умерший был грешен в чем-либо, да простит ему аллах его прегрешения! - пробормотала она смущенно и с болью, а когда телега свернула за выступ скалы и скрылась, Цицара тропинкой углубилась в лес, поехала в свое убежище.
Гулко билось сердце, зашлась от беспокойства душа. Как трудно жить на белом свете, как трудно жить! Она
дала клятву отомстить Шерандуку за свое унижение, за смерть любимого человека, и жажда мести загнала ее в лес, заставила жить в одиночестве, носить мужскую одежду.
И вот врага нет...
Добравшись до убежища, она расседлала коня и пустила его на лужайку. Сама присела на пень, задумалась.
Враг отомщен, а душа не ощутила удовлетворения, не снизошел в нее покой - поселилась новая тревога, и возник какой-то странный вопрос: зачем, зачем? "Ведь оттого, что я убила Шерандука, не ожил Тамбир, не вернулось Мос счастье. Так зачем же, зачем?.. И как жить теперь дальше, что делать на этой грешной земле?"
Нет в живых Шерандука, значит, она может сбросить мужскую одежду.
Цицара швырнула на траву потертую папаху - длинные волосы рассыпались по плечам.
Красивые, длинные волосы, но зачем, кому нужны они?
Сняла черкеску.
И все случившееся в тот день вернулось к ней будто наяву, вспомнилось до мельчайших подробностей. Вспомнилось, как Шерандук кричал: "Жив Тамбир!" Конечно, он говорил это, чтобы уйти от расплаты. А как не по-мужски унизительно он просил не убивать его. Как хотелось ему жить!
Потом ей представились похороны Шерандука. Полный двор соболезнующих. Рыдала жена, плакали родственники, прощаясь с дорогим им человеком. Но пусть бы они попробовали пережить то, что пережила Цицара! Ей не довелось оплакать Тамбира, его зарыли в землю без нее...
Цицара, много лет не знавшая слез, разрыдалась. Громко и безутешно. Ей опять вспомнились слова Шерандука: "Жив Тамбир, ищи его в Абадзехии!" "А если Тамбир и в самом деле жив, если князь не соврал перед смертью!" И она надела черкеску, оседлала коня и решила ехать в Абадзехию, порасспросить у людей, узнать.
Конь шел легкой и стремительной рысью. Цицаре казалось, будто она не скакала, а летела на быстрых крыльях, но чем дальше углублялась в Абадзехию, тем тяжелее становилось у нее на душе. В двух аулах, где она справлялась о Тамбире, никто не сказал ей ничего утешительного.
Ночевать Цицара остановилась в лесу - так было спокойнее, к этому она уже привыкла.
Утром следующего дня ей встретились в ущелье двое всадников.
- Доброго пути вам, счастливые тхаматэ,- попривет-ствовала Цицара и потом спросила: - Что это за аул виднеется?
Старший ответил:
- Да будешь и ты счастлив, путник. Это аул тфокотля Нарыча.
Всадник стал пристально всматриваться в собеседника. Он о чем-то догадывался, но не мог поверить - неужели это она?
Цицара узнала Нардема и заторопилась. Надвинула пониже на лоб папаху:
- Как бы узнать, дома ли Нарыч?.. Я хоте... Я хотел повидать его. Доброго вам пути, счастливые тхаматэ!
Тронула коня, отъехала немного и услышала:
- Что же ты делаешь, Цицара? Почему проезжаешь мимо? Подожди!
Ей бы пришпорить коня и умчаться, но руки ослабели, тело обмякло. Она оглянулась. Спрыгнула с коня и спряталась за него. Стыд-то какой! Нардем увидел ее в мужской одежде...
- Не подходи ко мне, слышишь, не подходи! - взмолилась она.
- Почему же, Цицара? Я столько лет ищу тебя. Обошел все дороги и аулы, облазил леса и горы, а теперь нашел, но ты говоришь - не подходи. Послушай меня...
- Не подходи, мне стыдно. Разве ты не видишь, как я одета. Уходи, прошу тебя!
- Да какое мне дело до твоей одежды! Я хочу видеть тебя, говорить с тобою и ни за что не отступлюсь от своего.
- Не подходи, иначе я возненавижу тебя! Послушай, что я тебе скажу. Только сначала повернись ко мне спиной. Повернись!..
Мужчины отвернулись, не стали смущать Цицару. Она вскочила на коня:
- Если хочешь видеть меня, приходи в кунацкую Нарыча. Там я сумею переодеться в женское, тогда и встретимся, поговорим.
Ускакала Цицара, Нардем долго, тоскующе смотрел ей вслед:
- Не надо было нам разговаривать с нею. Нехорошо получилось, но, если бы я не заговорил, как бы нашел ее потом? Не нужно никому рассказывать об этой встрече, будто ее не было.
Всадники повернули коней и не спеша поехали в аул Нарыча, в Жегуф.

VIII
Прошло несколько дней после похорон князя Шерандука, однако все шли и шли люди с соболезнованиями. Они стояли у ворот и во дворе, негромко переговариваясь. Татау совсем было уже собрался ехать домой в Абадзехию, но у ворот показался Хасан-Мурад со спутниками. Прикрывая лицо ладонью и всхлипывая, он направился в дом, за ним пошли сыновья покойного, родственники.
Женщины, услышав горестные возгласы мужчин, зарыдали громко и надсадно. Оставшиеся во дворе, опустив головы, хранили молчание. Долго слышались рыдания и причитания, потом постепенно все смолкло, только всхлипывали женщины.
- Пойдите и успокойте женщин,- распорядился Татау, встретив гостя.- Чего уж теперь рыдать, зачем разрывать сердце, все равно князя не вернешь. Все кончено, и пусть аллах раскроет перед Шерандуком двери рая, пусть успокоит его душу.
Хасан-Мурад и Татау вышли во двор. Молча расступились перед ними печальные люди.
Негромко, как и подобает в траурные дни, Хасан-Мурад заговорил:
- Какое тяжелое время выдалось. Не успел я пережить смерть Наго, как узнал о смерти великого князя Кансава, а теперь вот князь Шерандук. Аллах милостивый, зачем столько черных смертей послал ты на землю адыгов, чем эти замечательные люди разгневали тебя? Что еще ждет нас в этом году? Хрупок, хрупок человек, как тонкое стекло: чуть что - и готов, рассыпался, раскололся. О великий аллах, укрепи наши силы, дай нам исполнить твои заветы, пусть сбудется твоя воля в сердцах наших!
Талат перевел сказанное Хасан-Мурадом. Все выслушали его в глубоком молчании, согласно кивая головами. Потом заговорил Татау:
- Е-во-вой! Какие славные мужчины покинули нас. Смерть догонит каждого, даже если он убегает от нее на сказочном коне, потому что все в руках господа нашего. И не знаешь, где и когда настигнет тебя смерть, когда позовет тебя аллах в вечное царство свое... Если бы знал, где упадешь, сена побольше настелил. Нет, не узнаешь, никому не дано ведать, когда придет его смертный час. Живет человек трудно, многое печалит его, делает несчастным. Сегодня он думает, что завтрашний день будет более счастливым, но
приходит завтрашний день, и человек живет надеждой на следующий. И так всю жизнь - от того мгновения, как ты сделал первый шаг на земле, и до того, как тебя закопают в землю. Да благословен аллах и его пророк Магомет!..
Татау хотел рассказать Хасан-Мураду о причине смерти Шерандука, но решил, пусть это сделает кто-нибудь другой. Не та смерть у князя, чтобы ею могли гордиться его сыновья и родственники. Если бы он погиб, проявляя мужество, а тут... Да, может быть, Хасан-Мурад уже и сам обо всем знает, ведь он провел несколько дней у Алкеса, там, наверно, ему рассказали.
Вспомнив Алкеса, Татау нахмурился: такого ничтожного человека сделали великим князем. "Ну, какой из него правитель? Правду говорят: "У кого нет вола, тот запрягает теленка". Неужели же во всей Бжедугии не нашлось более достойного человека, чем Алкес? Нет у нас настоящего великого князя, поэтому во всей Бжедугии нет доброго порядка. Тфокот-ли унижают и оскорбляют князей, а теперь вот до чего дожили - тфокотль запорол князя плеткой".
Татау хотел было сказать об этом, да сообразил: не место и не время.
- И в Турции то же саМос,- Хасан-Мурад в раздумье покачал головой.- От кого утащили, тому кажется, что много взяли, кто утащил, думает, что мало взял... Ты правду сказал, Татау. Надежда велика, жизнь - дорога. Живущий не отягощает свой разум мыслью о том, что умрет и ничего не возьмет с собой в могилу.
Татау удивленно посмотрел на толмача, он даже засомневался, правильно ли Талат перевел слова торговца. Татау и сам думал так же, только боялся высказать это вслух. Его часто посещали мысли о смерти, о загробном мире. Похороны каждый раз волновали его. Ему страшно было зайти на кладбище и заглянуть в узкую могилу,- казалось, что кто-то протянет оттуда руку и стащит его самого. То же саМос случилось с ним и на похоронах Шерандука: когда он поддерживал веревку, на которой спускали тело князя в могилу, ему почудилось, что он падает головой вниз, и от страха у него округлились глаза.
Татау был труслив от природы, он сам сознавал это. Среди абадзехов в многолюдных местах он никогда не заводил и не поддерживал разговоры на острую, злободневную тему. А в Абадзехии, где тфокотли, как ни в одном другом месте, представляют собой великую силу, он обычно помалкивал. Так и жил, завидуя князьям и уоркам, не смея высказать, что у него
на душе, подпевая тому, на чьей подводе сидел. В Бжедугии и Темиргойе он несколько приободрялся, становился смелее. Правда, он и там побаивался тфокотлей, но в тесном кругу позволял себе высказываться почти откровенно.
- Пусть тфокотли болтают что им хочется, зачем нам их слушать? - сказал Татау, храбрясь.- Пока жив, у тебя будут и враги и друзья.
В этот день Татау попросил великого князя Алкеса, чьим гостем был Хасан-Мурад, разрешить ему увезти торговца к себе в Абадзехию. Великий князь сделал вид, что ему не хочется отпускать гостя, но на деле рад был поскорее от него избавиться, потому что в Бжедугии и без того много дел. Хасан-Мурад тоже лицемерил, соглашаясь то с великим князем, то с Татау. Ведь он приехал сюда торговать, а не ходить на похороны!
- Не знаю, что и сказать тебе, Татау. Я еще должен посетить Шеретлуковых по поводу смерти Наго. Я так любил бедного Наго, так был к нему привязан! ¦- Произнеся эти слова, торговец посмотрел на великого князя. Эти слова предназначались для него. Торговец хорошо помнил, что Алкес - воспитанник Шеретлуковых.- Я не могу поехать в Абадзехию, не принеся соболезнования Али-Султану и не прочитав в память Наго молитвы. Как ты на это смотришь, Алкес?
- Как решит сам гость,- глаза Алкеса не выдали того, что было у него на душе.
- Конечно, надо посочувствовать горю Шеретлуковых,- поддержал гостя Татау.- В Абадзехию и Шапсугию ведет одна дорога. Отдохнешь у меня сутки, и я провожу тебя до Бастука.
- Как приятно, когда поддерживают твое сердечное желание! - кивнул торговец в знак согласия и подумал о том, что в Абадзехию опасно ехать одному, один вид этих бородатых людей, глядящих на тебя огненными глазами, страшен. Почему натухайцы и абадзехи ненавидят торговцев? Ведь ничего, кроме пользы, торговцы им не приносят. Хорошо бы поторговать там под защитой Татау, затем с божьей милостью отправиться в Шапсугию, а оттуда уже в Турцию. Конечно, если торговля пойдет неважно, придется ехать в Темиргойю. Но сначала в Шапсугию, и, разумеется, не из-за покойника. Живым - живое!
Под вечер, когда солнце широко простерло свои угасающие лучи над абадзехскими лесистыми дорогами, всадники приехали в Дахап. Навстречу гостям вышли все мужчины, находившиеся во дворе Татау. Женщины, обрадовавшиеся не столько
гостю, сколько его товарам, выглядывали из дверей, послышался звон чугунков.
В кунацкой Татау собралось немало народу. О многом поговорили, многого коснулись. Хасан-Мурад подумал, что сейчас уместно задать вопрос, который его мучил еще в Бжедугии.
- Кто же это такой, убийца Шерандука? Кто бы ни был, жестоко он поступил!
- Валлахи, гость! Я тоже так думаю,- Татау получил наконец возможность поговорить на эту тему, не опасаясь стать зачинщиком разговора.- Бедный Шерандук, зло надсмеялись над ним! А ведь его голова была уже покрыта сединами. Может, и ты слышал, что убийца ударил кнутом и жену князя. Так мог поступить только кровный враг... Кто бы это мог быть?
- Ты еще спрашиваешь, Татау? - подал голос кто-то из мужчин.- Это сделал коварный Тамбир.
- А кто он? - с некоторым испугом спросил Хасан-Мурад.
- В Дахапе живет с каким-то парнем-гяуром бжедугский тфокотль по имени Тамбир,- поспешно объяснил Татау.- Он был одним из тфокотлей Шерандука.
- Сегодня какой-то всадник целый день топтался у ворот Тамбира,- сказал сосед Татау.- Я спросил, что у него за дело к хозяину, но всадник ничего не ответил, будто немой или глухой... Тогда я сказал ему, что Тамбир уехал с Селимом на праздник в Шапсугию. Всадник опять ничего не сказал, только так зло посмотрел на меня, будто крапивой жиганул. И потом ускакал. Это произошло незадолго до вашего приезда, перед заходом солнца.

IX
Пока плыли морем, Хагур все время думал о том, куда повезти Акозу. В Бастуке ей идти некуда, ведь Шеретлуковы купили ее совсем девочкой. Она выросла у Шеретлуковых и не знала, где родилась, кто были ее родители. Так и жила, без роду, без племени... Правда, иногда, когда на душе было совсем плохо, будто сквозь густой туман, виделся Акозе родной дом. Даже не дом, а волы с огромными рогами. И еще слышалась песня матери. Тихая и какая-то печальная. Акоза много раз пыталась представить образ матери, но ей это никогда не удавалось.
"Куда везти Акозу?" - спрашивал себя Хагур. Ответить на этот вопрос было очень непросто. Везти в Бастук нельзя
не только потому, что там у Акозы не было родственников. Ведь все знали, что Акоза продана, а теперь она плывет на корабле вместе со своим женихом. Хагуру не простят этого не только враги, но и друзья.
Он отвез Акозу в Тозепс к Бечкану и сказал, что через месяц приедет со сватами...
И вот настал день свадьбы.
Братья Хагура готовились к празднику, ждали, когда в Ба-стук привезут невесту.
Сестры Ляшины убрали, как надлежит, комнату невесты - все вымыто, застлана постель, взбиты и положены горкой мягкие, пуховые подушки. На полу - белые овчины.
В комнату то и дело забегали любопытные девчонки - уж очень интересно посмотреть на спальню невесты, ведь их тоже будет ждать когда-то такая комната.
Во дворе в котлах варилось мясо, готовился душистый соус. Немного в стороне от этих котлов стояли другие - женщины варили в них пастэ, в кипящем масле жарили лепешки.
Мясом занимались мужчины. Острыми ножами они разделали туши теленка, барашков. В бочонках шипела и пенилась буза, играла медовуха, соблазняя мужчин веселым хмелем.
Всем этим беспокойным делом командовала счастливая Ля-шина. Смотрела, чтобы не подгорели лепешки, чтобы достаточно натолкли в ступках чеснока и перца, чтобы хорошенько сварилось и поджарилось мясо. Потом не один год в ауле будут вспоминать свадьбу, и не дай бог осрамиться. Всегда найдутся злые языки, много охочих посмеяться над промахами хозяйки, тут уж гляди да гляди!
Беспокоилась, волновалась и радовалась Ляшина! В ауле, куда она приехала со своими мальчишками, где была чужой, оказалось много добрых людей. Родственники родственниками, но и чужие привели во двор кто овечку, кто теленка. Один принес меда, другой доброй муки. А кто-то пригнал десяток живых индюшек. С дальнего конца аула принесли ведро свежего коровьего масла.
Принесли в комнату невесты отрезы красивой материи, комнатные шлепанцы, расшитый шелком, легкий, как воздух, шарф.
Праздник, как гроздья винограда, наливался силой. Веселый праздник! Шумно и суетно во дворе. У каждого много хлопот, каждый хочет сделать свое дело получше. И только мальчишки в дальнем углу двора играли в бабки - им и свадьба нипочем. Пока. Потом, когда покажутся гости с невестой, они будут впереди всех, будут визжать от восторга.
Солнце начало клониться к вершине горы Пепау. Спал летний зной. С гор и из леса пришла в аул прохлада.
В это-то время и донеслась с дороги свадебная песня.
На какое-то мгновение во дворе все замерло. Даже мальчишки перестали играть в бабки.
Все замерло, чтобы дать волю свадебной песне, которая приближалась к аулу. И вот она взвилась, раскинула над аулом свои крылья!
Первыми рванулись навстречу свадебному поезду конечно же мальчишки. Они воробьями перелетели через плетень и потом подняли на дороге такую пыль, будто проскакал табун лошадей.
Девчонки повисли на плетне, раскрыв любопытные глазенки.
Женщины на минуту оторвались от работы, вытирая о фартуки руки, радостно и встревоженно вздыхая.
Только мужчины сохраняли невозмутиМос спокойствие - в любом положении недостойно быть легкомысленным.
- Везут, везут! - воскликнула одна из женщин.- Да принесет счастье в этот дом невестка, принесет счастье всему аулу. Добро пожаловать, Акоза. Да хранит тебя аллах!
- Да хранит невесту аллах,- поддержала женщину старуха,- да принесет она в дом Хагуровых мир и покой, добро и благополучие!
- Спасибо вам! - ответила женщинам тетка Моса.- Как жалко, что не дожил до этого счастья мой брат, не увидел свадьбы своего сына. Будь прокляты Абатовы, отославшие Мосго бедного брата на тот свет раньше времени! - Она смахнула набежавшую слезу, вытерла передником глаза.- Когда Ля-шина увезла своих детей сюда, мы очень кручинились, думали, не справится она с сыновьями, не прокормит, но теперь, видит аллах, они все поднялись на ноги, становятся достойными людьми. Слава аллаху, спасибо добрым людям Бастука, что они помогли вдове! А теперь радость пришла в этот дом.
Над Бастуком витала свадебная песня. Выстрелы из ружей и пистолетов возвестили о приближении свадебного поезда к дому жениха. Наскоро поправив волосы и платья, чинно вышли за ворота женщины. Помогли невесте сойти с коня, взяли ее под руки и повели в дом.
Хагур, проводив невесту до ворот, поехал к Арсею, где должен провести все свадебные дни как шао.
Шепако с Устоком вошли в дом на женскую половину.
- Теперь у тебя есть еще одна невестка,- сказал Шепако, обращаясь к Ляшине,- пусть она принесет счастье в ваш дом,
пусть ее добром вспоминают в Тозепсе, чьей дочерью она стала.
- Спасибо за добрые слова, сын мой. Пускай сто мужчин повторяет их во всех аулах адыгской земли, пускай люди говорят о вашем мужестве и о вашей доброте. Пошли вам аллах долгой жизни, покойной старости. Пусть за столами во всех аулах поднимают тосты за ваше здоровье.
- Аминь, мой аллах! - сказали старые женщины. Пока невесту провожали в комнату, привели музыкантов,
очертили круг для танцев. Мужчины и женщины стали по обе стороны круга. Гостями занимался Тхахох.
На свадьбу приехали все друзья Хагура, которых он оповестил. Шепако и Усток приехали из самого ближнего аула - Натухая; Нарыч, Селим, Тамбир и Михаил - из Абадзехии; Тартан и Ламжий - из Бжедугии; Дзепш и Махош - из Темиргойи. Кроме них здесь были родственники. Пришли и жители Бастука. Было столько всадников, что отовсюду раздавались храп и ржанье коней.
Вышел на середину джегуако - и толпа притихла.
- О, люди! - начал он.- Пусть счастье Хагуровых станет счастьем не только для этого аула, но и для всей земли адыгской. Играйте веселее, музыканты! Выходи в круг, Нарыч. Достойнейший тфокотль Нарыч, джигит Абадзехии, начни своим танцем нашу свадьбу, вспомни свою молодость. Так просят люди.
Танцем старшего из тфокотлей Нарыча начинались семидневные торжества Хагура.
Ляшина, все время пребывавшая в радостном возбуждении, старалась ничего не упустить из виду, сделать все, как полагается.
- Ты послал в Тозепс известить Бечкана о том, что к нам привезли их дочь? - спросила она, как только Бидад переступил порог ее комнаты.
Бидад стоял, переминаясь с ноги на ногу, не зная, что ответить матери.
- Валлахи, тян, я забыл об этом!
- Быстрее пошли кого-нибудь в Тозепс к Бечкану. Мы должны известить, чьей невесткой стала их дочь.
- Что за торжество в ауле? - спросил Хасан-Мурад.- Когда мы въехали в Бастуй, видели какую-то свадьбу.
- У одного похороны, у другого свадьба, и так всегда...- ответил за хозяина Татау.
Было видно, что эта свадьба не по душе Али-Султану. Он сидел молча. Из головы не выходили слова Дарихат, сказанные ею незадолго до приезда гостей, посетивших осиротевшую семью для выражения соболезнования: "Я пойду на свадьбу и плюну Хагуру в лицо!" От нанесенной роду Шеретлуковых обиды Али-Султан ничего не видел, сидел с затуманенными глазами. Чего только не лезло в голову! Со вчерашнего дня он много пережил. Музыка бесила его. Если бы он знал, что может такое случиться, он уехал бы с матерью в Бжеду-гию или еще куда-нибудь. Но, с другой стороны, это позорно, как будто его выгнали из Шапсугии собственные тфо-котли.
- Валлахи, хаче, не знаю даже, как ответить на твой вопрос,- начал Али-Султан, считая недостойным говорить на эту тему.- Женился тот самый Хагур, который ездил в Турцию за невестой. Назло нам. Ведь после смерти отца не прошло и года.
Талат обрадовался, услышав такую приятную новость, но стараясь ничем не выдать свою радость, отвел глаза в сторону.
- За невестой в Турцию? - спросил удивленный торговец, сразу подумав об Акозе.- Как зовут эту невесту?
- Акоза,- недовольно бросил Али-Султан.
- Акоза, говоришь? - вскочил торговец.-¦ Значит, этот Хагур обокрал меня! Я там всю Турцию обыскал, а они здесь играют свадьбу. Вы знаете, сколько я за нее заплатил? Пусть съедят меня собаки, если я не верну назад мои кровные деньги!
Али-Султан, услышав это, обрадовался. Ему показалось, что свадьба Хагура уже разрушилась, что очаги залиты водой, а гости бегут по своим домам, как трусливые зайцы.
- Ты должен вернуть себе то, что тебе принадлежит,- сдерживая улыбку, рвущуюся с губ, важно ответил Али-Султан.- Твое - это твое, оно дано тебе богом, никто не может его отнять. А тот, кто отнял,- вор, и вора надо судить. Вот позовем родственников, обговорим все и тогда посмотрим, на что способны эти голодранцы.
- Где возьмут простые тфокотли столько, сколько я заплатил за девушку? - горестно вздохнул Хасан-Мурад.
- Взять им негде,- размышлял Али-Султан, нарочно приглушая голос.- Даже если все тфокотли аула соберутся вместе, столько пиастров они не найдут, у них только старые папахи да дырявые штаны. Мы покажем им, как веселиться, устраивать свои собачьи свадьбы!

X
Сойдя с коня, Цицара, словно опьянев от медового напитка, опустилась под липой, не в силах стоять на ногах. Гнедой конь, не понимая, что творится с хозяйкой, скосил на нее глаза, посмотрел так, будто хотел что-то сказать.
В чужих местах, далеко от своего убежища, Цицара не снимала папаху, но сейчас она сбросила ее, и волосы упали на шею, на плечи. Как хорошо, как вольно голове! Она нашла Тамбира, которого искала столько лет, но вместо радости испытывала грусть. Она ничего не знала о жизни любимого. Увидела, что у него есть дом, огород, что двор его чисто подметен. Кувшины, чугунки, два деревянных ведра висят на плетне. Чьими руками наведен этот порядок? Надо было спросить об этом тфокотля, который сказал, что Тамбир поехал на свадьбу в Шапсугию, но не хватило сил. А вдруг ей скажут горькую правду, разобьют ее сердце, не лучше ли оставаться еще какое-то время в неведении? Но если бы в доме была женщина, она бы вышла, когда Цицара подходила к воротам. Может, у него есть жена? Тогда зачем все эти долгие годы Цицара думала о Тамбире, жила одна, забыв о том, что она женщина. Нужна ли будет встреча Тамбиру, что он ей скажет, а вдруг уже и думать о ней забыл?
Со вчерашнего дня Цицара ни крошки не брала в рот, голова кружилась от слабости, но есть не хотелось. "Если сбудутся мои опасения и Тамбир забыл меня, утешась с другой, больше меня никогда не увидят в этих местах. Что еще остается мне в этой жизни, если клятву я свою сдержала, Шерандука нет в живых, а Тамбир, наоборот, жив и счастлив? - думала Цицара.- Уеду в Бесленей. Конечно, надо все до конца выяснить с Тамбиром, но это-то страшней всего. Выясню, на свою беду, что он женат. Принесу горе и себе и ему, пусть он лучше не знает обо мне ничего, как не знал до сегодняшнего дня. Сделаю для него и это доброе дело. Незачем мне возвращаться больше в свое лесное убежище, корову и овец я отпущу на волю. Чтобы они не стали добычей шакалов в зимнюю пору, надо их загнать в дом какой-нибудь вдовы, аллах отблагодарит меня за добро своей милостью".
Коровы и овцы стояли в загоне, будто их кто-то запустил туда. Стельная корова жалобно посмотрела на хозяйку, и Цицара упрекнула себя: "Как же я могла оставить стельную корову?.. Беспутная, совсем беспутная. Но ничего, теперь все в порядке, раз уж я вернулась". Цицара подоила корову и легла отдохнуть, мгновенно уснула и проспала до утра.
Утром выстрелом из пистолета в пучок сухой травы развела костер, приготовила завтрак.
Достала зеркальце, заглянула в него и сокрушенно подумала: "Вон и морщины уже вокруг глаз, и лицо какое-то дряблое. Кому я нужна такая? Неужто ушло Мос время? Неужели я и в самом деле не сберегла того, что мне дано аллахом? Как же быть теперь?.."
Вскочила в седло и поскакала в Бастук.
Свадьба была в самом разгаре. Во дворе, у двора полно народа. Лихо отплясывали парни.
Цицара спешилась, подошла поближе к плясавшим. Стала искать глазами Тамбира, но не нашла.
"Нет его, нет! Наверно, неправду мне сказали, что он уехал на свадьбу, а может..."
- Просим потанцевать с нами баткеля Мишку Некраса! - попросил кто-то.- Мы много слышали о твоем мужестве, а теперь покажи, как умеешь веселиться. Выходи, баткель! Веселее хлопайте, дружнее!
Вышел Михаил. Светловолосый, голубоглазый, он танцевал легко, будто был заправским адыгом. То вихрем носился по кругу, то, поднявшись на пальцы, мягко, почти не касаясь земли, ходил вокруг девушки, призывно глядя на нее.
Цицара посмотрела на танцующих, потом снова стала искать Тамбира в толпе мужчин.
Его не было.
Может, ей сказали о каком-нибудь другом Тамбире, разве на адыгской земле один мужчина носит это имя?
"Другой, другой",-o повторяла она про себя. И вдруг услышала, как в кругу танцующих кто-то воскликнул:
- Тамбир, теперь твоя очередь! Выходи, выходи! Пусть полы твоей черкески превратятся в крылья. Ну-у!..
Цицара повернулась к танцующим. Взглянула - и обмерла. Это был Тамбир!.. Ее Тамбир!.. Ему дружно хлопали, подзадоривали!
Цицаре показалось, что все девушки влюбленно смотрят на него. И ей стало больно: "Ведь это мой Тамбир, данный мне самим аллахом. Почему ему так весело, почему все им любуются?" И боль сменил гнев: может, вскочить на коня и разогнать их всех? Плеткой, плеткой! Почему им так весело, а она живет, будто проклята богом и людьми? За какие грехи, что плохого она сделала?
В ней закипала обида. И неизвестно, как бы все обернулось, на что решилась бы разобиженная женщина, но в эту минуту показались всадники. Их было много.
Не к добру приехали они, не так полагалось бы им появиться на свадьбе.
- Сколько их? - не то спросил, не то удивился кто-то.
- Десятка два будет.
- Тогда пусть и наших будет столько же,- сказал Ше-пако.
Двадцать верховых во главе с Ахмедом Шепако стали рядом с воротами. Цицара, сама того не заметив, оказалась вместе с двадцатью всадниками.
Подъехал Али-Султан со своими людьми, среди которых были Хасан-Мурад и Татау.
- Кто старший на этой свадьбе? - крикнул Али-Султан без приветствия.
- Если хочешь поздравить с торжеством, то старшая здесь тетка Моса Хагурова, она в доме, зайди и ты в дом. Если не хочешь, то среди распорядителей старшие Нарыч и я,- ответил Ахмед.- Скажи нам, что тебе угодно.
- Единственное, что я хочу сказать старшим,- начал Али-Султан, не зная, что может из этого выйти, но чувствуя силу на своей стороне,- это то, что свадьбу вы начали без ведома Шеретлуковых, а так нельзя. И еще послушайте, что вам скажет мой хаче Хасан-Мурад.
- Невесту, на свадьбе которой вы сейчас находитесь, украли из Мосго дома,- заговорил торговец. Талат тут же переводил его слова.- Поэтому я хочу вернуть себе мою рабыню, я заплатил за нее деньги, и немалые, она принадлежит мне.
- Девушка, ставшая невесткой Хагуровых, не турчанка и не вывезена из Турции, она из этого аула, и весь аул может подтвердить мои слова,- гневно возразил Ахмед.
- Хоть она и не рождена в Турции, я заплатил за нее деньги, купил ее у Мамруко и Макая, это была честная сделка, а вы поступаете как воры. Если бы мы сейчас были в Турции, закон стал бы на мою защиту.
- Адыгская земля - не Турция. Здесь мы поступаем по своим законам.
Хасан-Мурад начал сомневаться в успешном завершении начатого дела и поэтому стал говорить тише, пугливо оглядываясь по сторонам:
- Как бы там ни было, я надеюсь, что хозяева этого дома вернут мне все, что я отдал за девушку. Иначе будет не-справеливо.
- Девушка, о которой ты говоришь, гость, была тебе про-
дана по решению хыкума1?-спросил молчавший до этого Нарыч.
- Нет.
- Тогда что же ты хочешь? Получается, что ты ее украл. Для нас и тот, кто украл, и тот, кто купил украденное,- вор. Так что, если твою жалобу будет рассматривать хасе, тебе не поздоровится. Сколько ты отдал за нее?
- Тысячу пятьсот серебром, счастливый тхаматэ,- смиренно склонил голову торговец.
Али-Султан, видя, что опасения его сбываются, бросил на торговца яростный взгляд, как бы понукая его быть смелее и не отступаться. "Эти собаки не сумели бы заплатить и четверти названной суммы,- злился Али-Султан.- Надо отбирать девушку силой. А о правах поговорим позже".
- Валлахи, хаче, очень дешево продали тебе девушку, которой цены нет. Что ж, хаче, мы вернем тебе твое. Так решили старшие на свадьбе. Отдай, Ахмед,- велел Нарыч.
- Бери,- протянул деньги Ахмед.- А с тобой, Шерет-луков, я не согласен. Надо радоваться, если в ауле свадьба! О сватовстве знают обычно только несколько человек, а когда свадьба начинается, то торжество уже касается всего аула, здесь для всех широко открыты двери.
У Али-Султана закружилась голова. Он резко развернул коня и поехал назад. Никогда еще не попадал он в такое глупое положение. Остальные всадники двинулись за ним. Остался только Талат. Еще вчера вечером он рассказал Хагуру о том, что замыслили Али-Султан и торговец.
Танцы не прекращались. Ахмед Шепако с друзьями тоже вернулся к танцующим, будто ничего не произошло. Танцевали все, кроме Цицары.
"Как счастлива та женщина, которую защитил весь аул,- думала она.- Смогла вернуться из чужой страны и после этого еще обрела счастье. Кто же она? И мужчина, на свадьбу которого пришло больше людей, чем на княжескую, наверно, достойный человек. Дай им, аллах, счастья. Только у меня, горемычной, ничего нет и уже никогда не будет".
После обеда все выехали за аул состязаться в борьбе, стрельбе, собирались устроить игры, скачки. Все это время Цицара старалась держаться подальше от Тамбира, но замечала все, что он делал. Она видела, как Тамбир смотрел на девушек, и начинала верить в то, что он не женат, что у него нет женщины, иначе бы в его глазах не было такой печали. Она

1 X ы к у м - религиозный суд старейшин.

уже стала подумывать, как бы подойти к нему поближе, но решила подождать, пока начнутся состязания в ловкости. Словно догадавшись об этом, какой-то всадник выехал на середину с серой каракулевой шкурой в руках, пешие отошли в сторону. Верховые тотчас затеяли борьбу, кто-то завладел шкурой и помчался прочь. Тамбир догнал, отнял добычу и рванулся в сторону. Цицара, будто ее подхватило ветром, бросилась наперерез Тамбиру, но, вместо того чтобы отобрать у него шкуру, сняла с головы всадника шапку и высоким, звенящим голосом крикнула:
- Тамбир, если ты мужчина, отними у меня свою шапку!
В тот же момент у него вырвали шкуру. Тамбир не раздумывая погнался за всадником, похитившим его шапку и скакавшим в сторону леса. Все смотрели на них, позабыв об игре.
Тамбир скакал, не понимая, чего хочет от него тот, который летит впереди, как выпущенная из лука стрела. У Тамбира добрый конь, но и ему трудно нагнать похитителя.
Михаил заметил просходящее позднее всех, но, увидев, тотчас поскакал за Тамбиром.
Всадники уже скрывались в лесу.
- Остановись, бесчестный! - крикнул Тамбир.- Я все равно не отстану от тебя, догоню - и тебе придется худо!..
Если унесли твою папаху - это все равно, что унесли твою голову. Цицара знала это, поэтому и мчалась сейчас с такой скоростью, увлекая за собой ничего не понимающего Тамбира.
Они скакали уже в лесу, и Тамбир окончательно растерялся, но вместе с тем в душе его поднимался гнев. Ему казалось, что конь победителя имеет незримые крылья. Он почти догнал его, но тот снова резко рванул вперед. Немного погодя они оказались в каком-то овраге, выскочили из него на поляну. Увидев на поляне несколько овец и коз, Тамбир понял, что это чья-то стоянка. Спешившись на другой стороне поляны, всадник крикнул ему:
- Если ты мужчина, Тамбир, не уезжай обратно, получив свою шапку, а дождись меня.
Крикнув это, всадник повесил шапку на сук и скрылся в хижине, стоявшей тут же, на поляне.
- Я не из тех, кто отказывается испытать мужество человека, унесшего папаху! - ответил Тамбир.- Приготовь свою саблю!
Тамбир подошел к дереву, снял свою папаху и надел на голову. Он готов был драться даже с целой сотней врагов, честь была ему дороже жизни. Позабыв об осторожности, он стоял
посреди поляны, поджидая обидчика. "Если я не увезу его обратно, перекинув через седло, тогда я не мужчина, мне надо будет сбрить усы, а голову повязать платком",- шептали его губы.
В хижине Цицара, опасаясь, как бы Тамбир не последовал за нею, торопливо сняла мужскую одежду. Надев женское платье, расчесала волосы, торопясь и дергая их, не чувствуя боли, дрожащими пальцами заплела косы, накинула платок, посмотрела в зеркало и облизнула сухие от волнения губы. Опоясала тонкую талию поясом и толкнула дверь.
Увидев женщину, Тамбир удивленно вскинул голову. Он уже собирался спросить у нее, где тот мужчина, который только что скрылся в хижине, но черты лица этой женщины ему показались знакомыми, до боли знакомыми... Неужели?..
- Цицара! Это ты?..
- Я, Тамбир...- И Цицара, почти теряя сознание, опустилась на колени.
Тамбир нагнулся и поднял Цицару. Он долго еще стоял бы, держа на руках свою драгоценную ношу, если бы совсем близко не послышался голос Михаила, а за ним и голоса других людей. Тамбир осторожно опустил Цицару и шагнул навстречу всадникам.
В этот же вечер над Бастуком раздалась еще одна свадебная песня. Шесть дней длился праздник в честь Тамбира, Ха-гура и их невест. На седьмой день заключительные торжества в честь Цицары были перенесены в Абадзехию.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ I
Прошло несколько лет.
На земле адыгов были и хорошие и плохие годы. Солнце вставало и заходило. Рождались дети, умирали старики. В честь новорожденных стреляли из ружей, сажали в саду деревья. Состоятельные отдавали детей на воспитание в богатые семьи, а бедные воспитывали сами. Их учили пахать землю, косить сено, ухаживать за скотом. Учили любить зори, раз-дольность полей и суровость гор.
Подрастали дети и начинали понимать разницу между тфо-котлями и князьями. Дети богатых поднимались вверх и оттуда поглядывали пренебрежительно и надменно. В их сердцах поселялась и росла жестокость по отношению к тем, кто был внизу.
Ну а те, кто сеял хлеб и растил скот, тоже были разными: одни покорно гнули свою спину, молили аллаха о милости, а другие не хотели склоняться перед горькой судьбиной, они тоже хотели чувствовать себя людьми свободными и гордыми.
Но как примирить все это?
Об этом заботились эффенди. Они пытались примирить непримириМос именем аллаха, но разве черное перестанет быть черным только потому, что кто-то назовет его белым, разве в котле у бедняка прибавится мяса только потому, что перед аллахом все равны - и он, и князь, и родовитый?
Хотя Анзаур почти совсем забыл, чему его учили в Бахчисарае, тем не менее он стал известным и уважаемым эффенди во всей Шапсугии. О нем не скажешь, что он дальше своего носа ничего не видит. Бывает, что с иными эффенди прихожане разговаривают уважительно, а за глаза поливают такой грязью, что человеку вовек не отмыться. Об Анзауре же говорят так: "Он настоящий эффенди". К нему идут и за советами, и просто поделиться своими горькими думами, облегчить душу. И Анзаур никому не отказывает, каждого выслушивает, вместе с ним искренне печалится. Наверно, поэтому в кунацких даже старейший уступает ему почетное место.
И живет он хорошо. Вместо старенького кособокого домишки теперь у него во дворе добротный дом. Его амбары всегда полны зерна. Скот упитанный, лошади резвые. Усадьба огорожена таким высоким плетнем, какого нет даже у Шеретлуко-вых. Кроме дома во дворе стоит просторная летняя кухня с высокой, хорошо помазанной и побеленной трубой.
"Хороший в Бастуке эффенди!" - говорят в других аулах и частенько приглашают Анзаура к себе. Приглашают и в гости, и послушать его слово в мечети, и проводить в последний путь покойника.
Надо сказать, что уважают и почитают Анзаура не только родовитые, но и простые тфокотли. Он не гнушается заходить в дома бедняков, несчастных вдов, чтобы поговорить с ними и об аллахе, и о житейских делах. Аюбит посоветовать, как растить в благочестии детей, как приучать их к труду земледельца.
Родовитым нравится, что Анзаур учит тфокотлей уважать старших, уважать власть родовитых, которая дана им аллахом. Но главное - Анзаур убеждает, что беды, несчастья, нищету и несправедливость можно победить только смирением, только горячими молитвами, строжайшим соблюдением постов. "Кого любят правящие земными делами, того любит и аллах, тот, кто страдает в земной юдоли, кто несчастен и сир в подлунном мире, будет щедро вознагражден аллахом в вечном царстве. Стяжательство, лихоимство, гордыня - это непрощаемые грехи. Лишь смирение есть истина",- проповедовал Анзаур.
Вернувшись из мечети после обеденного намаза, Анзаур отдыхал в своей комнате.
Хорошо, покойно у него на душе. Приятно, отслужив в мечети, посидеть вот так в прохладной комнате, подремать в ожидании обеда. Подумать о надвигающейся старости, о бренности земного бытия и успокоить себя тем, что служителю аллаха уготована на небе высшая благодать. "Прекрасен мир твой, о великий и всемудрый аллах, прекрасна твоя вечная благодать, дарованная людям, дарованная мне, твоему верному слуге".
Все хорошо было в жизни Анзаура. В последнее время в ауле не было ссор между тфокотлями, никто не жаловался на несправедливость, каждый занят своими делами. "Все это,- думал Анзаур,- благодаря тому, что я воспитываю правоверных в строгости мусульманской веры". Порой ему даже казалось, что на Бастук снизошла божья благодать.
Дарихат давненько уже гостит в Бжедугии у Алкеса. Али-Султан, взяв с собою Батчерия, отправился в дальнее путешествие по Темиргойе.
Вспомнив о Батчерии, Анзаур подумал о Натаре, который уже вернулся из Бахчисарая. Подумал, что его сын куда лучше воспитан и несравненно лучше образован, чем Батчерии или Али-Султан. "Гляжу я на князей и уорков и удивляюсь тому, что они не думают учить грамоте своих детей. Владеют богатством, а знаниями не владеют. Хотя, по мне, куда важнее сами знания. Недаром говорят, что мой сын - достойный мужчина, его уважают не только тфокотли, но и уорки, и князья. Советуют для продолжения учебы послать его в Стамбул, да он и сам просится. Наверно, надо послать".
Мерем внесла в комнату анэ с пшенной кашей, жареным мясом и напитком. Прежде чем приступить к еде, Анзаур надел папаху.
- Ты, ныо1, задумала угостить нас? - обратился он к жене.- От твоих кушаний идет такой аромат, что и мертвый бы захотел их отведать. Ты уже накормила сына? Не выпускай его из дома, не покормив, в чужом краю о нем некому было позаботиться. Слава аллаху, еды у нас хватает! О аллах, не лишай нас своей милости, дай нам увидеть единственного сына во здравии и благополучии. Тот, кто нам завидует, пусть

' Ныо - старуха.

лишится глаз, а тот, кто наводит на нас хулу, пусть навеки смолкнет.
- Аминь, мой аллах! - поддержала молитву-проклятие Мерем.
Женщине было приятно смотреть, с каким удовольствием ест муж. Мерем так и застыла, прислонясь к спинке кровати и скрестив руки на груди. "Великое счастье иметь такого мужа,- думала она.- Уши прожужжали о Хагуре, а что он сделал, этот Хагур? Вывез из Турции жену? Подумаешь, подвиг совершил! Настоящий мужчина не будет брать в жены девушку, побывавшую в доме другого. Дарихат заставила меня призадуматься об этом. И в словах ее есть правда. Бедная Ля-шина, не завидую я ей, упаси меня бог, чтобы о Мосй невестке говорили такое".
Анзаур покончил с едой, приложил ладони к лицу, пробормотал молитву и обратился к жене:
- Ныо, я хочу послать сына в Стамбул для продолжения учебы. И Каймурза-Хаджа то же саМос советует.
Мерем вздрогнула. Она услышала то, чего боялась с тех пор, как Натар появился дома. "Покарай меня, аллах, но как я смогу оторвать от себя своего мальчика еще на несколько лет? Хватит ему учиться, и так знает больше, чем любой княжич".
- Чего же ты молчишь, жена?
- А что я могу сказать, если ты уже решил? Да будет на то воля божья! - не решилась она возражать мужу.
- Сколько видит глаз, столько стоит и голова, старушка,- постарался ободрить жену Анзаур, увидев, как она побледнела.- Каймурза-Хаджа, один из умнейших мужей в Крыму, внушил мне эту мысль. А если он так считает, значит, так и надо сделать. Особенно приятно, что совет Каймурзы-Хаджи совпадает с горячим желанием нашего сына. Сам аллах вложил в мальчика это желание. Когда я ездил за парнем в Крым, Каймурза-Хаджа на зависть всем молящимся в мечети поставил меня рядом с собой, посылал на минарет пропеть обращение к верующим. Но я-то знаю, что такой почет был оказан мне не за мои заслуги, а за заслуги нашего сына. Поверь: Натар будет большим человеком, нельзя этому препятствовать, грех. Да ты не слушаешь меня, что ли?
- Как же не слушаю? Слушаю,- спохватилась Мерем, хотя думала о другом. Ей хотелось, чтобы Натар остался в ауле, она подберет ему невесту, сыграют свадьбу, а потом она будет нянчить первого своего внука. Она уже забыла, каким Натар был маленьким, как она держала его на руках. А материнский
инстинкт диктовал ей только одно желание - вновь подержать на руках ребенка, вдохнуть молочный запах милого детского тела. Какое ей дело до того, что ее сын будет ученым, большим человеком? Главное, чтобы он был рядом, при ней, здоров, сыт, спокоен. Но разве можно сказать об этом Анзау-ру? Разве хоть один мужчина когда-нибудь сможет понять сердце матери? Нет! Никогда! Значит, приходится молчать.
- Хотя почему я должен думать о себе плохо? - убедившись, что жена его слушает, продолжал Анзаур.- Не знаю, как в Темиргойе, но такого грамотного, как я, нет ни в Абад-зехии, ни в Бжедугии. Если бы ты видела, старушка, как прослезились бжедугские тфокотли, когда я в мечети прочитал им главу из корана. Думаешь, темиргойцы не слышали об этом? Или не знают, что меня повсюду приглашают? Только они одни и не присылали за мной до сих пор. Но я думаю, что пришлют. Ты еще увидишь это.
- Да, да,- соглашается Мерем.
Анзаур пошел на молитву раньше обычного. После разговора с женой ему не сиделось дома, хотелось быть на людях, хотелось снова говорить с кем-нибудь. Около мечети еще никого не было. Вот-вот должен появиться помощник, который и обратится к верующим с призывом. Заметив, что двери открыты, Анзаур направился туда посмотреть, чем занимается Натар. Заглянув в дверь, увидел несколько мальчиков, которым Натар что-то читал с листка на адыгском языке. Анзаур испугался. Его сын произносит на адыгском языке складные слова:
В море волна разгулялась на воле, Весело чайкам в небесном просторе. Где бы я ни был в чужой стороне, Только на родине радостно мне.
- Что я слышу? - спросил ошеломленный Анзаур, чувствуя, что над ним нависает что-то непонятное и страшное.
Увидев эффенди, мальчишки вскочили, Натар тоже встал и сунул лист в карман. Слушатели неохотно отошли в сторону, чтобы не стоять между отцом и сыном.
- Я спрашиваю, что это такое? - повторил Анзаур, еще не зная, хорошее или плохое готовит ему судьба.

II
- Невестка, не играй со мной в прятки,- позвала Дарихат Мамирхан. Та не пришла, и она стала по многолетней привычке браниться: - Вы посмотрите, как она себя ведет?! Почему-то
все время прячется от меня, чтоб у тебя ноги отсохли! Неужели я хуже твоей болтливой матери? И что это за невестка, если утром не хочет прийти и справиться о Мосм здоровье? Язык свой бережет, что ли? Да не съем я тебя, не тот у меня аппетит! Какая неблагодарная!.. Если сказать по правде, Али-Султан и вовсе не хотел на ней жениться - это я заставила его и осчастливила паршивенькую девчонку. И я должна тебе сказать, Мамирхан, не будет у вас хорошей семьи, если ты вес время будешь ласкать да миловать своего муженька. Жена должна держать его в руках. Он должен искать тебя, а не ты его. Будешь беспрестанно липнуть к нему, быстро надоешь, так-то!..
Услышав голос свекрови, Мамирхан вскочила.
В комнате было еще совсем темно, рассвет только забрезжил.
Поднялся с постели и Али-Султан - ему стало неловко за свою сварливую мать. Но что делать?.. Не спится матери, поэтому она и другим не дает спать, всех поднимает на ноги... Бедный отец, как она донимала его своей сварливостью, дома не было покоя, и он постоянно куда-то уезжал. Может, сидел бы побольше дома, не случилось бы страшной беды...
Но особенно невыносимой мать стала после того, как Хагур женился на Акозе. На седьмой день свадьбы она позвала Али-Султана:
- Сколько ты будешь сидеть бобылем, сын мой? Надо жениться. Мне нужна в Мосм доме невестка, роду Шеретлуковых нужен наследник.
Не согласился Али-Султан. И как-то утром мать зашла к нему:
- Ты беспокоишься о том, чтобы не осквернить память отца, сын мой, но знай, так любить отца, как я любила, никто не любил. Даже ты. Так вот - в начале осени кончается траур, и тогда, с позволения аллаха, назначим твою свадьбу. Я покажу Хагуру, этому мужлану, как надо устраивать свадьбу. Приглашу музыкантов из Кабарды. Пригласим самых знатных гостей не только из Шапсугии, Бжедугии, Абадзе-хии, Темиргойи, но даже из Турции, Крыма! Нет, я не о Хасан-Мураде говорю - этого прохвоста на порог не пущу. Он так нас опозорил, нет у него ни чести, ни совести. Из-за своей жадности к деньгам он предал нас, не забрал обратно эту мерзкую Акозу! Пусть пропадет пропадом его богатство, а сам пусть утонет в море, когда будет плыть в свою Турцию! Чтоб его рыбы по косточкам растаскали, чтоб не было у него на земле могилы, пусть умрет и не будет похоронен!.. А тебе,
мой сын, надо обзаводиться семьей, нам нужен наследник, который станет самым достойным человеком не только в Шапсугии, но и на всей адыгской земле...
Вспомнив этот разговор, Али-Султан улыбнулся, потому что гостей ни из Кабарды, ни из Темиргойи не было, а что касается турок - нашли на базаре двух мелких торговцев, они-то и представляли Турцию. Музыкантов взяли из соседнего аула.
Свадьба - это веселье, но свадьба Али-Султана получилась скучной, потому что на нее пригласили князей, уорков да родовитых, а они и веселиться по-настоящему не умеют. Каждый хочет казаться важным, значительным, умнее другого. Спесивые в своей мнимой значительности, они сидели пнями. То ли дело у Хагуровых и Вайкоковых: не свадьба, а огонь! Столько песен было спето. А пляски? Плясали так, что небу было жарко! Так веселиться, как веселится простой народ, никто на всем белом свете не умеет. Об этих свадьбах говорят уже целый год, а о свадьбе Али-Султана ни слова, будто ее и не было. Это тоже бесило Дарихат...
- Ну где ты там запропастилась, Мамирхан' - раздраженно позвала Дарихат.
Али-Султан вздохнул, грустно посмотрел на жену:
- Не сердись, Мамирхан, тут уж ничего не поделаешь. Иди, моя добрая.
Очень нравилась Али-Султану Мамирхан. Нравилась и в девичестве, а теперь тем более. Как девушке показать парню свою любовь к нему? А жене сам бог велел делать это. И Мамирхан, стройная, красивая, была ласковой женой, доброй подругой мужу. В отличие от Дарихат, она немногословна, разговаривает негромко и до того мягко, певуче, что Али-Султан заслушивается. Сидел бы и смотрел на нее...
- Иди и не сердись на мою старую мать, может, и мы в старости будем ворчливы...
"Надо что-то делать,- подумал Али-Султан,- а то мать совсем измучит Мамирхан. Нужно купить в служанки какую-нибудь девчонку. Но куда запропастился Макай? И на свадьбе не был. Может, случилось что-нибудь? Надо порасспросить у людей и передать ему - пусть заглянет".
Мамирхан вошла в комнату свекрови и остановилась у двери.
- Ну и любишь же ты, невестушка, теплую постель! Хорошо утречком понежиться под бочком у мужа. Хорошо, а?
Мамирхан залилась краской стыда, опустила глаза.
- Ну ладно, ладно, невестушка... Тревожу я тебя по утрам

не потому, что мне некому расчесать косы. ДарМосдок у нас в доме хватает, но от них вечно несет плохо промытыми котлами, подгорелой мамалыгой, и руки у них грубые, будто грабли. А у тебя руки ласковые, мягонькие. Когда ты расчесываешь меня, душа моя млеет от блаженства. Я только и думаю о том, как ты придешь ко мне, как станешь расчесывать... В Мос-то время попробуй, бывало, подняться с постели позже свекрови - греха не оберешься, столько обидных слов наслушаешься, а то еще и веником отхлещут. У нас же ты живешь в холе да неге, я всегда с тобой ласкова.
Мамирхан очень осторожно заплетала волосы свекрови. Но все же Дарихат дергала головой, это означало, что ей больно. И каждый раз при этом она украдкой бросала взгляд на корсет невестки. "Не пора ли ей уже снять? - с досадой думала она.- Сколько одновременно с ней вышли замуж и родили, а я все глаза проглядела в бесплодном ожидании. Зачем нам женщина, от которой нет детей, это горе и убыток для семьи!"
- Ах, ты вырвала мне волосы! - придралась Дарихат, чтобы сорвать злость.- Не могла бы ты быть поосторожнее? Со своей родной матерью ты, верно, обращалась бы куда любезнее. Вот почему говорят: не зови не рожденного тобой, чтобы он принес тебе глоток воды, встань и напейся сам.
Мамирхан промолчала.
"Воды, что ли, она в рот набрала? - обиделась Дарихат.- Все они в этом роду самолюбивые, ущипнешь - не скажут, что больно. Молча стерпят. Как бы я хотела наконец растормошить эту куклу, сделать так, чтобы она закричала, разозлилась, сказала мне что-нибудь, мужу нажаловалась. Тогда бы и я смогла ответить, высказать все, что думаю, а не ходить вокруг да около..."
Дарихат вновь вспомнила о сыне Хагура, которого вчера пронесли мимо ее дома. Это не давало ей покоя всю ночь и сейчас отзывалось в сердце острой болью. Аллах благословил эту семью: уже родили мальчишку. Да такого хорошенького, крупного. Неужели Али-Султан не заслужил такого же счастья или Дарихат мало молила бога послать ей внуков? Если бы Дарихат стала бабкой, занималась бы ребенком, тешила его, нянчила, а не проводила ночи без сна. И к невестке относилась бы как к родной дочери. А так зачем ей и ее сыну тонкая, как лысая шея курицы, талия Мамирхан? Это не невестка, это чума, от которой погибнет род Шеретлуковых. Останется без потомства прекрасный, мужественный, богатый Али-Султан.
- Да что это с тобой сегодня? Вконец истерзала меня! -
Дарихат локтем толкнула невестку. И стала дуть на локоть, гладить, показывая, что ей больно.- Что за железный корсет у тебя на талии? ¦- плачущим голосом произнесла она.- Когда же ты наконец его снимешь? Другие невестки уже давно поснимали, а ты все ходишь, будто в колодку вбита. Нам от твоей красоты никакой пользы. Зря, что ли, мой сын старается?
- Ах, разве можно такое говорить? - смущенно воскликнула Мамирхан.
- Если стыдно, то сделай так, чтобы не было стыдно. Ты уже женщина! На тебя надеется самый известный род в Шапсу-гии, а ты два года живешь у нас, как яловая корова...
Мамирхан не подняла головы, только слезы обильно полились по ее румяным щекам.

III
После возвращения из Турции Хагур не стал больше батрачить у Шеретлуковых. Али-Султан назначил Бидада старшим над тфокотлями, и он, получив эту должность, гордился ею. К Бидаду хозяева всегда относились по-доброму, поэтому не трогали и его братьев. Не тронули и Хагура, когда он стал работать только на себя, на свою семью. Не тронули, но особенно и не доверяли, затаив на него в сердце черную злобу. А тут еще родился у Хагура сын, и это событие посчитали чуть ли не вызовом: у Хагура родился, а у Али-Султана нет. Что же, Хагур удачливее родовитого? Это было, конечно, глупо - так думать о Хагуре, но зависть и злоба затмевает рассудок.
Хагур жил себе и жил, отгородясь от родовитых. Он никак не мог понять отношений между Бидадом и Шеретлуковыми. Кто для них Бидад? Раб не раб, батрак не батрак? Сказать, что он байколь, нельзя, потому что Али-Султан не князь. Иногда брали Бидада с собой в походы в качестве телохранителя. А на усадьбе он больше был на побегушках.
За это время Хагур приобрел себе хорошего коня, в этом помогли ему Дзепш и Махош, пригнали из Темиргойи скакуна кабардинской породы. Появилась у него и пара волов, несколько овец - их ему подарили на свадьбу. Отелилась корова и только за утреннюю дойку давала ведро молока.
Хагур доволен своей жизнью, он способен прокормить и жену, и сына, и мать, и младших братьев. Только Бидад омрачает жизнь. Весь аул завидует - девять сыновей у матери. Разве это не гордость? Сильные, красивые парни, никого не боятся. Один он обивает чужой порог, топчется на дворе Ше-
ретлуковых в ожидании милостей. Хагур поговорил бы с братом, но нельзя: как смеет младший указывать старшему? Если Хагур его осудит, весь аул осудит. Нельзя этого допускать. Нельзя выносить сор из избы. Надо поговорить по-доброму. А как поговоришь, он уже давно сам отвечает за свои поступки. Разве Ляшина не пыталась с ним потолковать. Но он не послушался матери, не послушается и младшего брата.
А жизнь в доме Хагура идет своим чередом. Акоза стирает, мыльная пена бежит с корыта на землю. Слабый ветерок шевелит листья, овевает разгоряченное лицо молодой женщины. Рядышком примостилась Ляшина. Она любит посидеть с невесткой, перекинуться словечком-другим, полюбоваться ею.
- Не торопись, милая, передохни,- заботливо советует Аяшина.- Ты, наверно, уже устала, а времени впереди много.
- Обед еще не приготовлен,- возражает Акоза. Она и вправду устала, но это желанная усталость. Всю бы жизнь так уставать, работая для своей семьи, для своего мужа и сына.
- Долго ли его приготовить? - не соглашается Ляшина.- Я сама сделаю пастэ, поджарю мясо.
Хагуру, мастерившему в сарае ясли для теленка, очень хочется подойти к Акозе, но в присутствии матери этого сделать нельзя, а пройти мимо, не сказав ни слова любимой, тоже трудно. Поскрипел дверью сарая, но женщины не догадались. Кашлянул.
- Пойду затоплю печь! - всполошилась старая, услышав покашливание.
Хагур подошел к жене:
- Ну, как живешь, моя красивая? С самого утра не видел твоего лица.
- Увидят нас...- засмущалась Акоза, не переставая стирать. Но ей было так приятно, что муж подошел к ней, она не удержалась и бросила на него украдкой нежный взгляд.
Взгляд красивых, немного усталых глаз Акозы так взволновал Хагура, что он с трудом подавил желание обнять ее и покрыть поцелуями выбившиеся пряди волос, лицо, руки в мыльной пене. Жена поняла его порыв, но, оглянувшись по сторонам, ласково проговорила:
- Иди, Мос, у меня еще много работы...
В этот же день Хагур встретился с Тхахохом. Тхахох сам пришел, хотя раньше старался этого не делать. Поздоровались они приветливо, радостно.
- Как идут у тебя дела? - спросил Тхахох.
- Милостью аллаха,- ответил Хагур, гадая, зачем пришел этот редкий и такой дорогой гость.
- Рад за тебя.- Видимо, Тхахох не знал, как начать разговор, и тянул время.
- Дай бог и мне порадоваться когда-нибудь за тебя, Тхахох,- серьезно сказал Хагур.- Как я хочу, чтобы у тебя была семья, свой дом. Ты достоин самой лучшей девушки. И не только я так думаю, то же саМос говорит и Акоза.
Услышав имя Акозы, Тхахох изменился в лице, пальцы его задрожали, рассыпая табак. До сих пор его сердце не покинула печаль, которая поселилась в нем, когда Тхахох узнал, что Акоза любит не его, а другого и будет не его женой, а женой лучшего друга. Но, любя Акозу, он оставался другом Ха-гура.
- Будет и у меня свое счастье! - успокоил он друга, понимая, что Хагуру неловко перед ним, хотя он и ни в чем не виноват.- Но не за этим я пришел к тебе. Тфокотлям Шерет луковых житья не стало. А Бидад, как собака, охраняет добро хозяина и лает на бедняков, будто они разбойники и воры.
При имени старшего брата Хагур поморщился, как от боли. Почувствовал, как кровь застучала в висках. "Несчастье на нашу голову: Бидад обижает тфокотлей! Весь аул говорит об этом. А я ничего не могу сделать",- подумал он. Хагур до сих пор не спрашивал его о золоте, что дал ему для матери и Тха-хоха. Он никому ничего не отдал, забрал себе и затаился. Но у вора над шапкой дым вьется, потому он и скрывается от Хагура, не показывается на глаза, чего-то выжидает. Хагуру противно заговаривать о золоте, он все надеется, что у Би-дада проснется совесть. Но, видно, надежда эта никогда не сбудется. От стыда за старшего брата Хагур хотел уехать подальше. Но ему жаль мать, братьев. Не может он думать только о себе, это было бы нечестно.
- Не знаю, что и сказать тебе,- очнулся Хагур от тяжелых дум.- Устал я, надоело мне биться в одиночку, никакой пользы от этого нет. Может, попросить Анзаура потолковать с ним, другого выхода я не вижу.
- Они одним миром мазаны,- невесело усмехнулся Тхахох.
- Пусть так, но Анзаур - эффенди, он служит богу.
- Он служит в первую очередь Шеретлуковым, и ты это знаешь не хуже меня. Правильно говорит тфокотль Ар-сей, что лучше не жить на такой земле, где живут эти двое. Надо искать выход, поэтому я и пришел к тебе, Хагур.

IV
Хороший выдался день: не жарко и не холодно. Солнце льет на Бастук мягкий свет, ветра нет, поэтому листья лениво опускаются на землю, укрывая ее пестрым ковром. Мальчишки играют в бабки. Может показаться, что, кроме мальчишек, в ауле никого нет.
Анзаур не выдержал, вышел за ворота, посмотрел на дорогу, ведущую в Бжедугию. С той стороны не видно ни пеших, ни конных, ни воловьей упряжки. Видно, обманули Анзаура те, кто обещал ему приехать в Бастук, кого он так нетерпеливо ждал. Бросив взгляд на играющих на берегу реки мальчишек, Анзаур увидел Натара. Среди ребятишек не было его ровесников, голова паренька торчала над этой малышней.
Анзауру не понравилось поведение сына. Сколько раз он говорил ему, как надо себя вести. Не слушает его сын. Будто напрасно проучился все эти годы в Крыму, не стал умнее. Анзаур с неудовольствием вспомнил, как он увидел в руках Натара исписанные листки. Надо признать, что написано было складно и даже красиво, но почему на адыгском языке, ведь его научили арабскому, он может читать коран? К счастью, никто из тфокотлей не узнал об этом, а то пошли бы слухи, которые приносят бесчестие, а не славу. И без того тфокотль Арсей с друзьями просят бога ниспослать беду на того, кто вынудил их принять ислам. Анзаур никого не вынуждал, аллах свидетель! Но разговоры не умолкают. А теперь и сын внушает беспокойство. Нет, нечего ждать, надо везти его в Стамбул, подальше от друзей, они не доведут до добра.
Анзаур пошел через огород, чтобы увести Натара от мальчишек, пока никто из взрослых его не увидел. Но по дороге раздумал. "Почему это я должен все время ругать Натара, запрещать ему то или другое, а мать только гладит его по головке да шепчет ласковые слова? Мать для него стала ближе, на отца он и смотреть не хочет, убегает, как только я войду в комнату. Надо сказать Мерем, чтобы она позвала сына и запретила ему впредь водиться с детьми тфокотлей".
Только повернулся Анзаур, чтобы уйти, как из-за плетня вынырнул тфокотль Ханан. Эффенди был застигнут врасплох, иначе постарался бы избежать неприятной встречи.
- Салам алейкум, эффенди! - приветствовал его Ханан.
- Добро пожаловать, гость,- криво улыбнулся Анзаур.- Проходи в дом, если не торопишься...
- Куда торопиться, все равно умрешь в положенное время,- ответил хитрый Ханан.- Но я смотрю, ты занят каким-то делом, все время выбегаешь на дорогу, ждешь кого-то. Может, я помешал тебе?
- Кто может помешать богоугодному делу? - возразил Анзаур.- Жду людей из Бжедугии. Они должны прибыть в наш аул, чтобы я совершил обрезание, как велит коран. Каждый мужчина мусульманской веры должен сделать обрезание. Я уже сообщил об этом тфокотлям, и они обещали привести своих сыновей.
- Твой сын, играющий с мальчишками в бабки, тоже ждет обрезания?
- Слава аллаху, я позаботился об этом, когда он был совсем маленьким.- Анзауру не понравился намек гостя, и он решил защитить Натара.- Пусть потешится, пока молод. Что может быть слаще молодости? Он не успел доиграть свое, я послал его учиться. Вместо того чтоб забавляться, как его сверстники, он сидел за книгой
- Дай бог ему здоровья,- кивнул в сторону Натара Ханан.- Я тоже был бы не против, если бы мой сын уже в молодости был умен, но у меня нет сына. Моя старуха вовремя не родила, а теперь об этом поздно мечтать. Не подумай, что я осуждаю Натара. Я слышал о нем много хорошего. Когда о сыне говорят больше, чем об отце, это похвала и отцу.
Сердце Анзаура смягчилось от этих слов. Он снова пригласил Ханана в дом, теперь уже более приветливым голосом, но Ханан, сославшись на дела, отказался: пропал за поворотом, будто его и не было.
Анзаур крикнул жене, чтобы вышла к нему.
- Иди, женщина, позови домой сына. Негоже ему бегать с босоногими мальчишками. Если бы слышал, как о нем отзываются люди, вел бы себя достойнее.
- Натар! - позвал Мерем сына, ничего не ответив мужу.- Поди-ка сюда. Ты нужен отцу.
Томясь беспокойством, Анзаур пошел в мечеть, хотя время обеденного намаза еще не наступило. Сняв обувь и ступив на козлиную шкуру, он замер, шепча молитвы, и не заметил, сколько прошло времени. Очнулся, когда в дверях появились те, кого он с нетерпением ждал все утро.
Один из прибывших был очень высокий, грузный и, по всему видно, сильный человек. Другой едва доставал ему до пояса.
Мальчишки, услышав о приезде всадников, вмиг спрятались, будто их ветром сдуло. Они уже знали, зачем прибыли
эти люди. В ауле наступила тишина, все притаились, словно ждали беды.
"Глупые люди,- подумал Анзаур,- никто не собирается делать им ничего плохого, наоборот".
Спустя некоторое время аул огласил отчаянный детский плач.

V
Не так уж часто собирались вместе девять братьев Хагу-ровых. Занятые делами, они еще с утра разбредались кто куда, а вечером уходили к друзьям. Те из них, кто был женат, спешили к своему очагу.
Но сегодня все собрались в комнате Ляшины. Не хватало только Бидада.
- Сбегай, сынок,- обратилась Аяшина к самому младшему,- позови старшего брата. На беду мы построили ему дом далеко от нас. Почему я не послушалась Ханана? Ведь он говорил: Ляшина, стройте дом для Бидада рядом, вон у вас какой большой огород. Пусть сыновья живут неподалеку от тебя, так вы будете дружнее. Не послушала я его, а теперь жалею. Загнали его на самый конец аула, живет он там без материнского глаза, вот и делает всякие глупости.
- Родственники хороши, когда они на расстоянии,- заметил Лак, не смевший сесть в присутствии старших братьев.
- Тоже мне умник! Помолчал бы лучше! Знаю, знаю: тоже не дождешься, когда уйдешь от матери и братьев подальше. Но не надейся, ничего у тебя не выйдет! Хватит, натерпелась из-за Бидада. У каждого из вас будет свой котел, но жить надо в одном дворе. Такова моя воля. Если ослушаетесь, я вам не мать, а вы мне не сыновья. Каким хорошим парнем рос Бидад, как он вас любил, а теперь вот уже сколько недель мы не видим его. Что он делает, какими тропами ходит?
- Обивает пороги Шеретлуковых,- проворчал Черим.
- Не только обивает, но и спит у их порога, как сторожевой пес,- поддержал его Сабех.
- И что вы придираетесь к нему? - вспылил Хабеч.- Оставьте его в покое, он же самый старший из нас. Что скажут люди, если услышат, как мы поносим его? Позор не ему, а всем нам!
Ляшине понравились эти слова:
- Молодец, сын мой, верно сказал! Не надо задевать Бидада попусту. Не ссорьтесь между собой, вас еще успеют поссорить злые люди. Конечно, не всегда он поступает так, как
бы нам хотелось. Это в нем просыпается характер Мосго покойного дяди. Но ничего, ничего, говорят же: корова не забодает своего теленка. Есть и у Бидада родственные чувства. Он - мой сын и ваш старший брат. А какие-то мелочи надо по-родственному прощать, иначе между вами не будет мира. Л если так, разве сможете вы жить в мире с чужими людьми?
- Ты говоришь, тян, мелочи! - вмешался молчавший все это время Накар.- Разве это мелочи, если он стал злым дворовым псом Шеретлуковых? Из-за него на нас косятся тфокотли Бастука, будто это мы кричим на них и защищаем Шеретлуковых. Он стал даже замахиваться на тфокотлей плеткой!
- Ладно, Накар, ладно. Не распаляйся. И прошу тебя меньше слушай разные аульские сплетни. Бидад работает у Шеретлуковых и все должен делать добросовестно.
- Значит,- продолжал Накар,- добросовестно бить таких же тфокотлей, как и мы, сдирать с них шкуру?..
Ляшина замахала руками, закрыла глаза, попросила:
- Я ведь и его родила, и за него болит у меня сердце... Хагур внимательно слушал и братьев и мать. И он хотел
сказать свое слово о старшем брате, но его удержали последние слова матери. Он почувствовал в них боль. Должно быть, боль эта неизбывная. И понять, испытать ее может только мать. И еще: ведь, защищая его, она не знает и половины того, что о нем знают младшие братья, он, Хагур. И саМос страшное не то, что Бидад - дворовый пес Шеретлуковых. СаМос страшное в нем - жадность, из-за которой он повел себя бесстыдно по отношению к Тхахоху и матери. Она бьется изо всех сил, чтобы прокормить, обуть-одеть его братьев, а он зажал в кулак золото и дрожит над ним. Золото, доставшееся ему без всякого труда. Если уж с матерью он так подл, то что для него несчастные тфокотли, чужие люди? Да он любого из них живьем в землю закопает, только посули ему денег...
Вошел Бидад.
Огромный, он заполнил всю небольшую комнату.
Братья встали.
Хагур уступил ему почетное место старшего.
- Садитесь,- махнул рукой Бидад, и все расселись, как полагалось по возрасту. Он боялся, что Хагур затеет разговор о золоте, поэтому внутренне готовился к отпору. Напускал на себя важность, хмурился. Потом снисходительно улыбнулся: - Валлахи, тян, посмотри, сколько нас, больше, чем гостей в кунацкой у Шеретлуковых.
Матери не понравилось, что Бидад, придя наконец в ее дом, опять заговорил о Шеретлуковых. И она подумала: "Похоже, ты и в самом деле превратился в тень Шеретлукова. Не успел присесть в родительском доме, а уже заводишь о них разговор. Эх, сынок, сынок, дались тебе эти Шеретлуковы, ты им нужен как холуй, а братья - это на всю жизнь, это кровь твоих матери и отца, это твоя кровь. Я защищаю тебя от их гнева, а если не сумею защитить?.." Она через силу улыбну-лась:
- Да-да, сын, большая и добрая у нас семья. Как порадовался бы отец, увидев вас сейчас такими взрослыми. Ох, время-времечко... Соскучились по тебе братья, вот и позвали. И невестка наша Акоза приготовила для тебя дженчщипс .
- Дженчщипс, говоришь? А я так проголодался... Сидел в кунацкой Шеретлуковых, думал, принесут анэ с едой, но пришлось только облизнуться. Даже понюхать ничего не дали. Валлахи, какой он дрянной человек, этот Макай. Привез для Шеретлуковых девчонку лет тринадцати. Не сказал откуда, но я думаю, из Кабарды. Какой безжалостный человек! Наверно, опять разлучил несчастное дитя с родителями!..
Открылась дверь, и Акоза подала анэ с едой - войти в комнату, где находились свекровь и муж, она, по обычаю, не могла.
- А-а, сын мой,- сказала Ляшина.- Не водись, пожалуйста, с этим негодяем. Никто от него добра не видел и не увидит. Правду говорят в народе: дружить с подлым человеком - все равно что сидеть в саже.
Зачерпывая соус самшитовой ложкой, Бидад ответил:
- Что ты, тян? Упаси аллах водиться с таким бессовестным человеком! Но он давно добивается Мосй дружбы. Говорит, я напоминаю ему Мамруко - и силой и норовом.
- Боже милостивый! - испуганно воскликнула Ляшина.- Держись от него подальше, заклинаю тебя!
Хагур мрачно посмотрел на старшего брата. В нем закипел гнев, но, сдерживая себя, он спросил:
- Он до сих пор вспоминает Мамруко?
- Оплакивает его, говорит, что Дзепш обошелся с ним слишком жестоко, что жалко Мамруко.
- А свою голову не оплакивает? Мне кажется, если Макай и дальше будет вести себя так же, как Мамруко, ему башку отсекут и руки пообрубают.
- Не заметил я, чтобы Макай чего-то боялся. Он не
Дженчщипс - соус из фасоли.
только алчный, но и сильный человек,- с кривой усмешкой проронил Бидад.
- Найдутся люди и посильнее, а на подлость есть справедливость. Пусть знает это!
- Не собираешься ли ты...
- Пусть не я, найдутся другие! - жестко ответил Мос. Бидад насторожился. Долго ел молча, смачно чавкая, потом наконец спросил, не поднимая глаз:
- Кто найдется? Может, ты знаешь? Мать почуяла недоброе и решила вмешаться:
- Не надо нам, дети мои, ввязываться в дела уорков, со своими бы управиться. В кои века собрались все вместе и не можем посидеть по-родственному, порадоваться друг другу. Не держите в сердце зла, старайтесь быть добрыми к людям, тогда и они ответят вам тем же. Если бы отец ваш, царство ему небесное, слушался меня и не враждовал с родовитыми, радовался бы сейчас жизни и не оставил бы нас сиротами...
Бидад отодвинул анэ:
- Отец был один, тян, а нас - девять. И мы вовсе не сироты. Если у нас в руках по кинжалу, это уже девять кинжалов, и каждый обоюдоострый,- хватит на всех врагов наших, лишь бы мы были дружны между собою.
Братья продолжали беседу теперь уже мирно, даже молчаливый Хабеч присоединился к ним. Для матери этот вечер был одним из самых счастливых. Она, сложив руки, с блаженной улыбкой смотрела на сыновей, и тихая, глубокая радость наполняла ее душу. Она вспоминала молодость, отца этих богатырей, ею рожденных и выращенных. Казалось, не было у нее горьких дней, не было черных бед...
Бидад собрался уходить.
Встали и братья.
Хагур с Бидадом вышли на улицу. До ворот шли молча. Бидад облегченно вздыхал, радовался про себя, что все обошлось. Хагур вдруг остановился, посмотрел на чистое небо, на большую полную луну и сказал:
- Небо обещает добрую погоду...
- Да, славный завтра будет день...
- Все хочу спросить у тебя, сшинахиж', где золото и деньги, которые я дал для матери и Тхахоха? Ты сделал, как я просил?
Бидад прикинулся огорченным. Он старался говорить как можно печальнее:
1 Сшинахиж - старший брат.
- Сшинахич', видно, правду говорят: бесчестно добытое как пришло, так и ушло... Все, что ты дал, я надежно спрятал в сарае, но какой-то лихоимец подследил и выкрал. Как я горевал, как горевал! Но потом утешился: на все воля аллаха, он избавил меня... от чужого золота. Я помолился в мечети за себя и за тебя. Да хранит нас аллах! Хотел сначала искать злодея, рассказать людям, но что скажешь? Лучше молчать... А ты не говорил матери об этом злосчастном золоте?
- Мать ничего не знает.
- Вот и хорошо... Думаю, ты и так должен быть благодарен аллаху: с помощью этого золота ты вернул Акозу, и теперь вы вместе. Есть правда на земле, младший брат, и будем радоваться этому.
Хагур промолчал.

VI
- Сын мой, я не ожидал от тебя такого.
- Ты считаешь, я поступил плохо?
- Почему ты спрятал мальчишек от обрезания?
- Я ходил в лес, в горы, они и увязались за мной.
- Ты говоришь неправду. По-твоему, хорошо обманывать отца? Я ведь умею отличать правду от лжи.
Натар опустил голову. Ему не хотелось говорить сейчас с отцом. Он боялся этого разговора. Натар никогда не видел отца таким рассерженным; голоса не повышает, но глаза его красноречивее слов.
"Почему отец затеял этот разговор? Разве может младший говорить на равных со старшим? Все слова мои будут напрасными, уйдут в пустоту! - думал Натар.- Я нигде не видел такого эффенди, как мой отец. Мне стыдно за него. Он должен проповедовать в мечети доброту, справедливость, любовь к родной земле, а не приглашать из далекой Бжедугии мясников и силой заставлять людей подчиняться какому-то дикому обычаю. У нас хватает своей боли, своего горя. Почему ты, отец, ни разу не сказал о Шеретлуковых то, чего они заслуживают? Почему именем бога не призвал Дарихат к ответу за все ее злые дела? Поощряешь ее, угодничаешь перед ней. Разве я не вижу? Ты гневаешься на меня, но твои дела вызывают в душе такую горечь..."
- Отец, не обижайся на меня, но я не могу понять, кому ты служишь божьим словом? - отважился Натар.
Сшинахич - младший брат.
- Как это кому служу? - не понял Анзаур.- Что ты хочешь этим сказать?
- Я спросил...
- Служу, гм... адыгам,- несколько растерялся эффен-ди.- Служу тфокотлям, всем, кто живет в Бастуке...
- А мне показалось,- твердо возразил юноша,- что ты служишь Дарихат, Али-Султану, торговцу Хасан-Мураду и таким, как они.
- Сын мой, почему ты так считаешь? - Анзаур был обескуражен.- Я день и ночь думаю о моих бедных братьях и молюсь за них.
- Что же не доходят до бога твои молитвы? - гневно продолжал Натар.- Они все беднеют, а Дарихат все тучнеет, ходит по двору, как хорошо откормленная свинья. Может, ты не тому богу молишься?
- Валлахи, что я слышу! - вскричал Анзаур.- Сейчас же покайся, пока аллах не покарал тебя на месте! Разве он станет терпеть такое богохульство? Давай совершим омовение и помолимся, чтобы аллах смилостивился над нами! На колени!
- Отец! Разве я говорю о боге? Я говорю о тебе. Не пугай меня аллахом, я не маленький и ничего дурного не сказал, ему не за что меня наказывать. Если только за непочтение к тебе, за это ты меня прости.
Анзаур обрадовался: сын вспомнил наконец, что он беседует со старшим, и попросил прощения за свои необузданные речи. Но вида не подал, он должен одержать верх в этом споре.
- Как я покажусь людям, если сын словно тупой саблей отрубил мне голову? Остается только раздать имущество, оставить жену и бежать от позора на край света.- Анзаур взглянул на Натара - как-то он отнесется к его словам.
Юноша смотрел на него спокойным и усталым взглядом. "Выучил на свою голову,- встревожился Анзаур.- Надо быть с ним осторожнее".
- Да продлит аллах твои дни! Разве я желаю зла собственному сыну? Натар, ты ведешь себя неразумно, сочиняешь какие-то странные стихи и записываешь их не благородным языком корана, а языком адыгов. Полбеды, если бы никто не узнал об этом, но ты был так неосмотрителен, что показал свои песни другим, а те стали повторять их, как попугаи. Над тобой смеются, тебя осуждают, и твой позор пал на меня. Вот что я хотел сказать тебе.
У Натара горло перехватило от волнения. Не может быть, чтобы над ним смеялись! Те, кому он читал свои стихи, хвалили его, говорили, что сам аллах вложил в его уста эти
строки. А что он пишет на родном языке, это не грех. Зачем же писать на арабском, если арабского языка не понимает ни один человек в ауле, кроме него, Натара?
- Стихи, сочиненные на родном языке, подсказаны мне сердцем,- с дрожью в голосе ответил Натар.- Я не знаю, кто смеется надо мной, я...- Он не договорил, слезы навернулись на глаза, и, чтобы не расплакаться, юноша круто развернулся и выбежал из комнаты. Отец задел его за саМос больное.
Анзаур остался один. Он чувствовал, что случилось непоправиМос: сын еще больше отдалился от него.
Отец и сын несколько дней косо поглядывали друг на друга. Только перебрасывались скупыми фразами, когда того требовали домашние дела. Анзаур ждал, что Натар все-таки заговорит, признает свою вину, согласится, что он непочтителен по отношению к аллаху и к отцу.
Так и не дождавшись этого, Анзаур уехал в Натухай.
Мерем знала о их размолвке и переживала. Конечно, она не должна вмешиваться в дела мужчин, но разве мать может быть спокойна, если в доме разлад, если отец и сын становятся чужими? "Да, мужчина носит шапку, он наш повелитель, однако чего он стоит без женщины? Мужчина - хозяин, мужчина - добытчик, но душа дома все-таки женщина. От нее все тепло. Она скрепляет всю семью. Без нас бы мужчины давным-давно перессорились и бог знает чего натворили на земле. Мы смиряем их гнев и гордыню. Мы делаем их мягче и добрее. Надо обязательно потолковать с Натаром, пока отец в отъезде".
Она истомилась, дожидаясь обеда.
Накормила сына, убрала анэ, но заговорить с Натаром не решалась,- уж очень хорошее было у него настроение. Последние дни он ходил подавленный, глаз не поднимал, а теперь повеселел, зачем же его расстраивать?
- Вот и осень, а какая погода хорошая стоит,- сказал Натар.
- Да, сын, ночью был морозец, на деревьях лежал такой красивый иней, а сейчас солнышко светит. Теплое, ласковое, прямо как весеннее.
- Я заметил, если утром на деревьях пушистый иней, днем обязательно выглянет солнце и принесет на землю тепло... Тян, а тебе никогда не хотелось полетать, как птицы? Не случалось, чтоб сердце просилось в небо?
- Что ты такое говоришь, сынок? Зачем же человеку летать? - испугалась мать.- Аллах создал его человеком, у не-
го столько дел на земле, что летать ему вовсе ни к чему.
- Я не об этом, тян. У тебя никогда не возникало такой легкости в сердце, что боязно было ступать по земле: кажется, вот-вот взлетишь?
- А-а, вот ты о чем! Бывает. Не часто, но бывает. Вот у тебя сегодня хорошее настроение, и у меня на душе легко. Все радует, будто и забот и неприятностей никаких нет.
- Тогда послушай меня. Вот что я сочинил сегодня утром:
Туда, где реки, горы, лес, Душа моя стремится, Где солнце посреди небес Как золотая птица...
Мать удивилась, всплеснула руками:
- Хорошо-то как! Повтори еще раз.
Натар расцвел, лицо его просветлело. Не без гордости он прочитал стихи еще раз.
- Ох, сын, как же это у тебя получилось?
- Не знаю. Само получилось, будто из сердца вылилось.
- И солнце посреди небес как золотая птица,- повторила Мерем в задумчивости.
- Да, как золотая птица. И вечером оно уходит от нас и бывает грустным, потому что покидает землю, людей.
-- Вот что значит побывать в Бахчисарае, быть грамотным! Я тоже иногда чувствую красоту земную, а сказать, как ты сказал, не умею... Когда вынимаю из печи румяные, горячие лепешки, они мне кажутся маленькими солнышками. Интересно, что сказал бы отец, если бы услышал эти твои... красивые слова. Он ведь тоже в Крыму был, учился.
Натар грустно вздохнул, удрученно покачал головой:
- Позавчера он за такие же слова очень разгневался на меня. Сказал - это бесовские звуки, не смей заниматься словоблудием.
Мерем испугалась, прижала руки к груди:
- Бесовские, сказал? О-о, нехорошо. Не знаю, сын, как и быть тут. Отец ведь тоже ученый...
На другой день к вечеру вернулся из Натухая Анзаур. У него было дурное настроение. Не успев отряхнуть с себя дорожную пыль, вынул из кармана дуах' и протянул Мерем:
' Дуах - молитвенный талисман.
- Возьми это и повесь Натару на шею. Здесь для него молитва.
- Что за молитва?
- Что, что! Нашего сына стал одолевать бес, он заставляет его бормотать непонятные слова. Дуах исцелит его.
- Разве то, что говорит Натар, это бесовские слова и бесовские звуки? - растерявшись, спросила Мерем.
- Да!
- Тогда и мне нужен такой дуах,- упавшим голосом произнесла Мерем.
У Анзаура глаза полезли на лоб:
- Тебе?!
- Да, ведь парня родила я.
- Он не только твой, но и мой сын. Прежде всего мой!
Мерем совсем упала духом:
- Тогда закажи еще два дуаха...



VII
Прошли первые осенние дожди, тихие и теплые. Они несли с собой грусть по ушедшему лету, по знойным дням. Потом снова выглянуло солнце, словно приглашая пахарей в поле, обещая им хорошую погоду. Говорят: летний день год кормит, но и ранней осенью не слишком прохлаждайся, не зевай, вовремя положи зерно в согретую летом и политую первыми осенними дождями землю. Тогда пашня даст силу озимым хлебам и покорно затихнет под снегом, под знобкими ветрами, уснет до самой весны.
Стоял погожий день, тфокотли торопились вспахать землю и засеять ее озимой пшеницей и ячменем.
Выехал в поле на паре волов и Тхахох.
Работалось легко и весело, из-под сохи тянулись ровные пласты синевато-черной земли. Кружили над головой стаи горластых грачей, они кормились на пашне выползками, лакомились на опушках лесной ягодой.
Хорошо работалось Тхахоху, но мысли не давали ему покоя, как упрямый конь, возвращались на старую наезженную тропу. Избитая тропа, в рытвинах, но уйти с нее невозможно.
Когда Хагур женился на Акозе, Тхахох вроде успокоился, но ненадолго. Опять стал думать об Акозе. Почему он не погнался тогда за Мамруко, не поехал в Турцию, как это сделал Хагур? Если бы поехал, если бы нашел ее там, была бы теперь
она его женою и родила бы ему сына... Так нет, не кинулся за Мамруко, встретил в лесу Наго и... Ну, убил его, взял тяжкий грех на душу, а что толку? Вместо него стал хозяином Али-Султан. Он еще хуже отца, к тому же делает все так, как велит сумасбродная и жестокая Дарихат. "Видно, такая у меня судьба, видно, я из тех, о ком говорят: хотел многое ухватить, да последнее утерял, хотел умыться, да еще хуже измазался. Вот и остался одиноким, никому не нужным. Ребята помоложе меня и те давно женаты, детьми обзавелись. Вон какую злую шутку сыграла жизнь с Тамбиром и Цицарой, но и они счастливы. Мишка Некрас, пришелец, и тот нашел невесту, собирается жениться. Один я как репейник среди вспаханного поля. Хоть и уберегся от сохи, а что ему от этого - стоит на ветру одинешенек".
Далекие горы Абадзехии уже оделись в белые снега и высятся в небе неприступно и гордо. Метут там теперь метели, спит в берлоге медведь. Вот и Тхахоху впору найти где-нибудь берлогу да и забыться, не мозолить людям глаза.
Свалив набок соху, Тхахох решил дать волам передышку, набил трубку, задымил.
Первое время после свадьбы Хагура он ходил к нему в дом, и все было хорошо, а потом опять стала донимать сердечная боль. Увидит Акозу, увидит ее улыбку, добрую, приветливую, и хоть волком вой от тоски. Знал, грешно засматриваться на чужую жену и вдвойне грешно, если эта женщина - жена друга.
Войдет Тхахох в дом, кинется к нему навстречу сынишка Хагура, обовьет горячими ручонками за шею, засмеется - тут и вовсе хоть плачь. И он стал все реже и реже ходить к Хагуру, боялся, что он заметит его боль. Другие заметят - тогда позор падет на его бедную голову. Реже стал появляться и в кунацкой. Люди начали поговаривать: "Мол, неладное что-то творится с Тхахохом, будто прячется ото всех". Первым конечно же забеспокоился Хагур.
Однажды, когда Акоза готовила вареники со свежим творогом, сбила масло, поставила на стол сметану, Хагур послал за Тхахохом.
Ждали его, ждали, а он все не идет. Тогда Хагур сам пошел за ним. Однако дома его не оказалось, у соседей в кунацких - тоже. Вернулся Хагур, без аппетита поел, задумался.
Тхахох тем временем поил на речке лошадей. Знал, что его искал Хагур. Но зачем идти? Чтобы еще больше растравлять сердце? Надо уехать из Бастука, так всем будет лучше.
Уедет он в Натухай к Устоку или к Дзепшу в Темиргойю. Прижился ведь Тамбир в Абадзехии, нашел там счастье! Вечером после намаза, когда Тхахох шел домой,его окликнули Хагур и Арсей:
- Что ты бегаешь от нас, будто волк от охотников? Куда направляешься?
- Домой,- буркнул Тхахох.
- Бежишь домой, будто у тебя там куча ребятишек и все ждут не дождутся, когда ты вернешься к ним,- пошутил Арсей.
- Я не бегаю... и никуда не тороплюсь,- смутился Тхахох и замедлил шаг.
- Как же не торопишься? - сердито заметил Хагур.- Мы еще чувяки не успели надеть после молитвы, а тебя уже как ветром сдуло.
- Я хотел совсем уйти, чтобы не встречаться с вами,- не поднимая глаз, произнес Тхахох.- Виноват...
- Если виноват - кайся! Будешь делать, что мы тебе скажем.
- Если смогу, Арсей.
- Добро! Тогда отвечай: кто из девушек Бастука тебе по сердцу?
Тхахох вздрогнул. Как можно об этом говорить вслух? Арсей понял его:
- Кроме нас, здесь никого нет, а мы - твои друзья, так что признавайся. Не век же тебе ходить холостым? Еще, чего доброго, останешься бобылем. Говори, кто люб твоему сердцу? - мягко, но настойчиво требовал Арсей.
-- Я не могу...- взмолился Тхахох, чувствуя, что друзья не отстанут от него, что они будто прижали его к каменистому обрыву и не отпустят так просто.- Нельзя... Я об этом еще не думал... почти не думал. Дайте мне денек-другой, и тогда я скажу вам...
- Денек-другой, говоришь? Дадим ему два дня, Арсей? - спросил Хагур.
- И не больше! -согласился Арсей.-На третий пойдем свататься... Не сердись на нас, Тхахох, но мы не можем больше видеть тебя одиноким. Чего доброго, девушки подумают о тебе плохо...
Настал третий день. После вечернего намаза, сгорая от стыда, Тхахох сказал друзьям, отведя их подальше от мечети:
- Хорошая дочь выросла у тфокотля Мышевоста. Тау-жан!..
- Таужан?..- обрадовался Хагур.- Я тоже о ней думал.
Славная девушка. И скромная, и рукодельница, и хороша собой, так, Арсей?
- Хитрый ты парень, оказывается, Тхахох,- пошутил Арсей.- Прикидывался: не знаю, не думал, а присмотрел самую достойную девушку Бастука. Нелегко будет ее сосватать, но мы с Хагуром на твоей стороне. А такие парни, как мы, не только Таужан могут уговорить, а кого хочешь! Сейчас же идем в дом Мышевоста!
- Зачем же так сразу? - оробел Тхахох.- Может, сначала все хорошенько обсудим?
- Там и обсудим и обговорим,- сказал Хагур.- Не робей, Тхахох! Зачем женщине робкий мужчина, если у нее самой робости хоть отбавляй? Тем более такая девушка! Знаешь, сколько парней на нее заглядывается?
В доме Мышевоста их встретили приветливо, однако пришлось посидеть довольно долго, пока младший брат привел к гостям сестру. А Тхахоха стали мучить сомнения: правильно ли он поступает, собираясь свататься к Таужан? Ведь не уходит из сердца Акоза, не дает ему покоя. А вдруг он не сможет полюбить Таужан, значит, обидит ее, оскорбит...
Вошла Таужан. Красивая, стройная, приветливая. Тхахох поднялся ей навстречу, и сомнение его усилилось, острая боль пронзила сердце. Уже не за себя - за девушку, которая так красива и чиста. Разве можно ее оскорбить?.. Что делать? Акозу не вернешь. Нельзя догнать вчерашний день.



VIII
Слушая, как пела в своей комнате Дарихат, служанки смеялись. Сильный, но неприятный голос у хозяйки, и поет она бог знает что. Выдергивает обрывки из разных песен и плетет из них на один мотив что-то бессмысленное. Да и поет-то она редко, вот и думай: к добру или к худу распелась Дарихат? Гром ли грянет после этого пения или ужалит змеей ядовитой молния?
Дарихат сидела у окна с вышивкой на коленях, ловко работая иглой... Моток золотых ниток выскользнул у нее из рук и закатился за печной пристенок.
Дарихат позвала Мамирхан:
- Нысэ1, подай мне нитки! Я так хорошо устроилась, что не хочется вставать. И эту бесленеевскую болтушку не хочу
' Нысэ - невестка.
звать. Новая моя служанка оказалась такой сорокой, что просто невыносимо: я слово, она в ответ - десять. Я ее и ремнем стегала, и подзатыльники давала - ничего не помогает. Похоже, привез ее Макай мне на горе, сведет она меня в могилу. Только трещит и трещит, а делать ничегошеньки не умеет. А лентяйка, каких свет не видел!.. А ты, моя дорогая невестушка, что там делаешь?
- Хотела погладить, гуаще1.
- Как погладить?! Где эта вертихвостка, где она болтается, пришиби ее аллах! Почему ты, моя ласковая, моя бедная, занимаешься черной работой, когда у нас полный дом дарМосдок? И к котлам не подходи, а то вся провоняешь дымом, это будет неприятно Али-Султану. Бери плетку и заставляй работать наших бездельниц. Будь построже с ними, а то на голову сядут. Мы рождены, чтобы наслаждаться жизнью, потому что мы родовитые. Эй, болтушка, вертихвостка, иди сюда! Чтоб ты провалилась сквозь землю к шайтанам на сковородку! -- кричала она на служанку.
Наконец вошла Ляца. Ей было лет четырнадцать, но она была не по годам высокой, тонкой и гибкой, как деревце. Глаза у нее большие, дерзкие. Смелые, вразлет тонкие брови.
- Ты звала меня? Я пришла.
- Ты что, собачью ногу проглотила, носишься, как гончий пес? Где ты ходишь, бессовестная, с самого утра?
- Ты же сама меня посылала к Хагуровым, вот я и ходила. А собачью ногу я и не думала глотать...
- Сколько тебе повторять, чтобы ты не болтала, когда я с тобой говорю!
Ляца не смутилась, смело глядя в глаза хозяйки, сказала:
- Отец с матерью и все мои родственники зовут меня по имени, Ляца. Я хочу, чтобы и ты меня так называла. Я не простая мужичка, я из уорков. Мои родственники обязательно найдут меня. Думаю, что ты должна обращаться со мною поласковее... Скажи, зачем я тебе понадобилась?
- Убирайся вон с моих глаз! И не смей со мною разговаривать по-бесленеевски... Будь ты хоть из князей, но ты моя служанка, я за тебя платила деньги! Иди и сейчас же нагрей утюг.
Ляца ушла. Выходила она с достоинством, не торопясь. Дарихат фыркнула ей вслед. Потом они долго сидели с Ма-мирхан молча. Дарихат вдруг стало неловко, словно она перешагнула некую грань, которую нельзя перешагивать...
Гуаще - свекровь, дословно - княгиня.
Ляца и в самом деле была из уорков. Макай выкрал ее и продал Шеретлуковым, ничего не сказав о ее родителях и родственниках. Потом Ляца сама рассказала, где она родилась, в чьей семье, кто ее родственники, сколько у нее братьев. Рассказала об этом не только Шеретлуковым, но и всем дворовым, а через них узнал и весь аул.
- Как плохо поступил с нами Макай! - после долгого молчания заговорила Дарихат.- Зачем нам уоркская дочь? Рано или поздно ее все равно разыщут родственники. Что нам тогда делать? Деньги, которые мы отдали Макаю, не вернешь. Может, отвезти ее на побережье и там продать, пока не поздно?.. Нет, подожду. Очень может быть, что девчонка так хитра и смышлена, что выдумала все.
- Выдумать она могла, но держаться с таким достоинством простая мужичка вряд ли бы смогла.
Дарихат рассердилась на невестку, недовольно посмотрела на нее:
- Рассказывай!.. Я знаю дочек родовитых и князей таких невоспитанных, таких грубых - хуже мужичек! А иную из тфокотлей хоть в лучшую компанию сажай, и никто не отличит ее от богатой, хорошо воспитанной девушки... Если бы я знала, что Ляца действительно дочь уорка, сама отвезла бы ее с почетом к родителям, потому что мы должны оберегать честь уорков и князей, как и они честь родовитых... Кстати, ты знаешь Акозу? Как она держится, какая она приятная - ни дать ни взять княжеская дочь. Повезло этому мерзавцу Хагуру, какую женушку себе отхватил...
Мамирхан стало обидно, что свекровь так расхваливает Акозу. Получалось, что Мамирхан хуже ее. "Ну и женила бы Али-Султана на ней. Как ты меня измучила! И сижу я не так, и волосы тебе плохо расчесываю. Зачем же ты тогда так добивалась Мосго согласия, просила, чтобы я вышла замуж за твоего сына?" - подумала Мамирхан. Но ведь этого свекрови не скажешь. И она похвалила Акозу:
- В девичестве Акоза была симпатичной, а какая стала теперь? Не обабилась, как часто бывает с другими? Не успеют год-другой с мужем пожить, как тут же превращаются в кочан капусты.
- Нет, что ты! - воскликнула Дарихат.- Она стала еще лучше! У нее появилась настоящая женская стать.- Дарихат хотела добавить, что Акоза не такая, как она, Мамирхан, яловая корова, но сдержалась.- И хозяйка хорошая! Свекровь ею не нахвалится - уж такая она расторопная и уважительная... Ой! - вдруг воскликнула Дарихат.- Я из-за этой бол-
тушки-вертихвостки и забыла, зачем позвала тебя. По всему аулу ходят слухи, что сын нашего эффенди Натар спознался с нечистой силой.
- Что ты говоришь?! - всплеснула руками Мамирхан.
- Говорю то, что есть. Рассказывают, Натар ходит в лес и бормочет там разные слова, разговаривает с деревьями, с кустами. Али-Султан видел мальчишку еще до его поездки в Крым - тот сидел на берегу реки и разговаривал не то с речкой, не то сам с собой, а то и с нечистой силой. А в Крыму, я слышала, он сошелся с татарским шайтаном. Уй, как мне жалко Мерем! Единственный сын...
- А с каким он бесом сошелся, с черным или белым?
- А кто ж его знает? Говорят, бес может стать и черным и белым, может прикинуться лисицей или волком, а то и хорошенькой домашней кошкой. Так вот, бес превращается в мышь, пробирается в дом эффенди, залезает на кровать Натара и там превращается в красивейшую девушку.
- О всемилостивейший аллах, спаси и сохрани нас от нечистой силы! Какое несчастье для бедной Мерем.
- Если бы только для Мерем. Боюсь, что для всего аула это не кончится добром. А теперь Анзуар хочет послать Натара еще и в Стамбул, но он вроде бы не соглашается.
- Конечно, не хочет, разве шайтан его отпустит, если ему и здесь с ним хорошо? - Мамирхан молитвенно сложила руки на груди.
- Не отступит шайтан, а сам побоится с ним ехать, испугается моря - вдруг не хватит бесовской силы переплыть?
- Да, конечно,- согласилась Мамирхан,- большой воды шайтан испугается, вот и будет держать его в Бастуке.
Дарихат никого не ждала. Никого, кроме Али-Султана, который позавчера уехал в Копыл и обещал вернуться сегодня к вечеру. Поэтому, заслышав стук копыт, решила, что сын сдержал обещание. Однако, выглянув в окно, увидела Казд-жерия - он грузно спустился с коня и протянул повод одному из своих двух тфокотлей.
Сердце Дарихат дрогнуло, щеки заалели. Она ждала Казд-жерия, сама за ним посылала, но все-таки он появился неожиданно. Вот-вот прибудет Али-Султан. Ах, если бы гость приехал двумя или даже одним днем раньше!
Дарихат забегала по комнате, засуетилась. Присела к зеркалу, встала, сама поправила волосы, чтобы не вызывать у служанки подозрений. Не стала менять и платье, лишь одернула
его. Платье она, будто знала заранее, надела сегодня праздничное.
- Милая! - ласковым голосом позвала Дарихат невестку.- Как нехорошо получилось, что гость приехал в отсутствие хозяина. Надо позвать кого-нибудь из родственников. Не знаю только, застанем ли кого дома? Ты уж распорядись от Мосго имени. А я пока пойду к гостю, поприветствую его, чтобы он не обиделся на нас за неучтивость.
- Хорошо,- покорно сказала невестка, удивляясь и ласковому тону, и необычайно возбужденному виду свекрови.
Услав невестку, Дарихат тотчас пошла к гостю.
- Пусть продлит аллах твои дни, Казджерий! Почему ты так долго не приезжал? Али-Султан должен сегодня возвратиться... Что я скажу ему, когда он застанет тебя в Мосм доме?
- Он не может вернуться раньше завтрашнего дня, а то и задержится,- возразил Казджерий.- Скорее всего задержится, потому что гостит у твоего брата. Я тоже был приглашен туда в честь приезда Али-Султана, но отправился к тебе...- Казджерий выразительно песмотрел в глаза Дарихат и покрутил кончики усов.
- Тогда хорошо...- Дарихат оглянулась на дверь и прошептала: - Когда все утихнет, приходи ко мне в полночь. Дверь будет открыта. Только смотри, чтобы тебя никто не заметил, будь осторожен...


IX

Хагур любил поразмышлять на досуге о жизни. Вот и сейчас он был задумчив, углубился в себя. "Дело совсем не в том, что нужно каждый раз подниматься с рассветом, заботиться о семье. Это не тяжко, если ты здоров и не ленив, а усталость снимается одной спокойной ночью,- вздохнул Хагур.- Дело в том, чтобы понять, зачем и кому все это нужно. Кто устроил эту жизнь, почему она именно такая, а не другая?"
Поговорить откровенно Хагуру не с кем. Боится, что его назовут болтуном, ведь он может только задать вопросы, на которые очень трудно или невозможно ответить. Хагур и сам избегал пустых разговоров. Покойный отец учил Хагура выражать мысли скупо, не разбрасывая драгоценные слова.
А поговорить хочется! Не один же он мается этими вопросами. Но с кем? С эффенди? С Бидадом? Хоть он и старший брат, а ничего толком не скажет. Это Хагур давно понял. Каждый думает о себе, о своих нуждах. А разве это пра-
вильно, разве так надо жить? Сердце подсказывает, что такая жизнь недостойна человека.
Еще недавно Анзаур был другом Хагура. Они любили проводить вместе время. Сейчас этого нет: Анзаур сторонится тфо-котлей, отгораживается от них, старается дружить с родовитыми. Как только стал эффенди, будто подменили его! Собирает плату за службу, отнимает, если не дают по доброй воле. Обращенные в новую веру платят ему то зерном, то скотом. Амбары его переполнены, с каждым днем увеличивается стадо. Некоторые вместо платы косят ему сено и даже привозят домой, ухаживают за его скотиной, а он все богатеет и богатеет.
"А Бидад, которого стыдятся братья, не так уж и глуп,- размышлял Хагур.- Да, одно время он прислуживал Шерет-луковым, ходил перед ними на задних лапах, как пес, который выпрашивает кость, но сейчас уже не гнет спину, почувствовал себя хозяином. Гнут спину перед ним. У него два батрака, а к ним в придачу двое младших братьев, которые, как он говорит, помогают ему по своей воле. Конечно, он их кормит и одевает, но и работу спрашивает, как с батраков. С нашей помощью отвоевал у леса довольно много земли, дом его - полная чаша, а до сих пор не вернул мне трех овец. Не буду же я отнимать их у него силой? Говорит, что бережет их на свадьбу того из братьев, кто женится первым. Может, и так, подождем. Хотя не верится, что Бидад сдержит слово. Таким жадным стал..."
- Какая печаль одолела твое сердце? - неожиданно спросила Акоза.- О чем ты так задумался?
- Ничего, я так,- спохватился Хагур.- Видишь, льет дождь, небо хмурится, солнца нет, а без солнца какая радость. Птицы и те не поют в пасмурную погоду.
- Вот я и гляжу, что ты похож не на бравого сокола, а на мокрого воробья,- пошутила Акоза и тут же испугалась своей шутки. Вдруг Хагур обидится? - Я не хотела тебя обидеть,- она стала оправдываться,- для меня ты всегда ясный сокол, лучше тебя нет никого в мире. Я хотела тебя развеселить.
Хагур улыбнулся.
- Акоза, ты сама как солнышко: только войдешь - сразу на душе светлее. Как я могу на тебя обижаться, я всегда понимаю и люблю добрую шутку. Ну а если я похож на мокрого воробья, не хочешь ли ты меня обогреть, обсушить, а? - И Хагур потянулся обнять Акозу.
- Что ты, Мос? Ведь сейчас день, может кто-нибудь увидеть, прошу тебя, не делай этого! - всерьез испугалась Ако-
за.- Мне кажется, там кто-то идет,- и Акоза вырвалась из сильных объятий мужа.
- Ну, так кто из нас серый, трусливый воробышек? - лукаво спросил Акозу Хагур.
- Я! - подхватила раскрасневшаяся Акоза.- Только воробью нельзя здесь оставаться, он сейчас полетит на кухню клевать крошки.
- Я накормлю его крошками со своей руки, потому что воробей очень мне симпатичен и мне скучно без Мосй птички.
- Надо готовить обед,- совсем засмущалась Акоза и поспешила к выходу.- Но я вернусь и еще посижу с тобой, если тебе и вправду скучно.
Осенний дождь не унимался. Огонь в очаге разгорался плохо. Оставшись один, Хагур вернулся к своим мыслям.
Последнее время из головы не выходит Турция. Он мало что успел увидеть там, но то, что заметил и осмыслил, запало в его сердце. "Почему так получается,- мучился Хагур,- турки - люди, и адыги такие же люди, и у нас, как у них, есть свои богачи, есть и бедняки, и аулы одинаковые? Почему же тогда мы не строим каменных домов? Почему у нас нет такого города, как Стамбул? В Стамбуле строят корабли, базары ломятся от товаров, у входа в дом самого важного князя, главы страны, стоят пушки. А у нас ничего этого нет. Нет главного города, нет главного князя, живем каждый сам по себе и грыземся друг с другом, будто мы не дети одной земли. Каждый хочет казаться большим человеком, завидует другому. Если у одного больше скота и больше земли, то другой готов его убить за это. Ведь если бы все адыги объединились и выбрали справедливого князя, чтобы управлял адыгской землей, у нас наступил бы мир и покой".
Акоза вернулась с деревянной миской, доверху наполненной пшеном. Села перебирать зерно.
- Ты что, Акоза, хочешь накормить нас одним пшеном? Видишь, как печь стреляет? Искры летят, предвещая гостей...
- У меня есть сушеное мясо, сыр, топленое молоко,- отозвалась Акоза.- Добро пожаловать, добрые гости! Только скажи мне, кого ты ждешь?
- Я жду Тхахоха и боюсь, что он не придет. Стыдно ему прийти ко мне и не прийти нельзя - меня обидит. Знаешь, что он натворил?
- Нет! - испугалась Акоза.- А что он такое сделал, что ему стыдно прийти в наш дом?
- Если я тебе начну рассказывать, то снова, рассержусь.
К какой красивой девушке мы его водили! Не подумай, что на-сильно. Он сам о ней заговаривал. А теперь ничего не получается, один стыд!
- Наверно, это Таужан? - догадалась Акоза.-¦ Ты прав, она очень красивая, самая красивая девушка в ауле. Но в чем провинился Тхахох?
- А в том, что на второй вечер он уже не пошел к ней, сколько я его ни просил. Зачем он позорит девушку? Как ему не стыдно? Если бы Таужан ему отказала или его посещение было бы ей неприятно, тогда другое дело. Но девушке, по всему видно, он очень нравится. Она готова выйти за него замуж. Что же тогда еще нужно этому легкомысленному человеку? Ведь давно пора жениться!
- Если Тхахох придет к нам, я поговорю с ним,- пообещала Акоза.- Я спрошу у него об этой девушке. Если он вам не сказал, может быть, мне скажет?
- Спроси, Акоза, спроси! - обрадовался Хагур.- Знаешь, если бы он наконец женился, у меня бы тяжесть с плеч свалилась. А то я все думаю, что увел у него девушку, которая ему нравилась, а теперь он из-за меня страдает.
- Не думай так! - быстро проговорила Акоза.- При чем здесь ты, я сама тебя выбрала.
Хагур с благодарностью посмотрел на жену.


X

Солнце еще не успело обозначить полдень, как у ворот Шеретлуковых поднялся шум. Первой увидела всадников Ля-ца. Узнав старшего брата, она выбежала ему навстречу. Одна из прислужниц, увидев его, решила, что девочку хотят украсть, и закричала:
- Покарай меня аллах, Аяцу увозят!
Крик ее поднял на ноги всех. Прибежали Тхахох, Бидад и еще несколько тфокотлей. Ничего не понимая, выскочил из комнаты и Али-Султан. Несколько женщин выглядывало из-за угла кухни, не решаясь выйти.
- Эй, кто-нибудь, идите ко мне! - позвала встревоженная шумом Дарихат.- В этом доме никогда никого не дозовешься! - Заглянув в приоткрытую дверь, она заметила Мамир-хан, стоящую у окна. Дарихат мгновенно вспыхнула гневом: - Бессовестная, в первый раз, что ли, видишь людей с усами, носящих папаху? Уйди от окна!
- Гости учинили у ворот ссору!..- Мамирхан, не расслышав слов Дарихат, обернулась к ней с перепуганным лицом.
- Кто смеет учинить у наших ворот ссору, я спрашиваю? -o и Дарихат выскочила на крыльцо, как разъяренная кошка.
Шум у ворот не затихал, он привлекал все больше люден. Прибежал и Натар. Он с сожалением смотрел, как увозили девушку, которая ему так нравилась. Выбежал из дома и Али-Султан:
- Добро пожаловать, гости, проходите в наш дом, мы всегда рады гостям!
- Мы не гости, Шеретлуков, мы искали свою сестру и нашли ее в вашем доме. А по обычаю, как ты знаешь, кто обидел нашу сестру, тот обидел весь ее род, оскорбил весь аул!.. Мы приехали не драться, не мстить за обиду, но, если кто обнажит кинжал, готовы постоять за себя!..
Вперед вышел Анзаур, он стал прямо перед гостями и елейно заговорил:
- Зиусхан! Вы находитесь у ворот дома одного из достойнейших мужей Шапсугии, и если почему-либо не можете оказать уважение роду Шеретлуковых или аулу Бастук, уважьте Шапсугию. Вы отыскали свою сестру, это уже счастье, и дай бог, чтобы оно множилось. Что касается вашей сестры, свидетельствую перед людьми и самим аллахом,- она жила в доме Шеретлуковых, как княжна.
Аяца от радости была, как говорят, на седьмом небе. Глаза ее излучали свет. Сердце Натара забилось, загорелись щеки. Ляца перехватила его взгляд и тоже взволновалась.
Стоя у стремени коня, на котором сидел брат, она сказала:
- Этот человек говорит правду. Мне было хорошо в этом доме.
- Эй, почему здесь собралось так много народу? Что за шум, почему гости стоят у ворот? - опомнилась Дарихат.- Али-Султан, ты куда смотришь, приглашай гостей в дом... Аяца, девочка моя, иди ко мне. Как я рада за тебя, зови брата в наш. дом, в твой дом, и расскажи ему, как я отняла тебя у мерзавцев. Какое счастье, что ты попала к нам... Али-Султан, вели зарезать барашка, а еще лучше телочку да индюшку пожирнее.
- Спасибо, тян, твоя доброта растрогала меня, придется спешиться и зайти в твой дом,- сказал брат Ляцы Музе-чир.- Веди, сестра, веди, показывай, где ты жила...
До самой полуночи сидели гости в кунацкой Шеретлуковых. Угощали их по-княжески - мало что осталось от телочки и пудовой индюшки.
А в это время лучшие портнихи аула во главе с Мерем
шили для Ляцы платья. Три платья сшили, отделали их золотом и серебряной парчой, украсили вышивками. К платьям прибавили шелковый платок и комнатные туфли турецкой работы.
На другой день, когда гостей стали собирать в дорогу, Да-рихат позвала Али-Султана:
- Посмотри, сын мой, какие платья сшили портнихи для Ляцы. Думаю, с такими подарками тебе не стыдно будет ее провожать. Она, может, и у отца-то родного так не одевалась... Молю аллаха, чтобы я увидела Макая с отсохшими руками. Как он, мерзавец, обобрал нас, но, с другой стороны, нет худа без добра. Если бы не этот богомерзкий Макай, мы не приобрели бы в Бесленее таких знатных знакомых. Так что пусть аллах воздаст Макаю добром, а я его уже простила. Прости и ты, ведь он подарил тебе такую хорошую сестру. Я все разузнала: род Музечира - один из самых уважаемых и богатых в Бесленее. Твой отец любил говорить: сделал добро и брось его в воду, не брезгуй даже кнутом, иногда и он может унять свирепый ветер. И еще я должна тебе сказать...- Дарихат приблизилась к сыну и прошептала, словно опасаясь, что ее могут подслушать: - Натар все заглядывается на Ляцу, и девчонка пялила на него глаза. Я поговорила с Мерем - ей нравится девушка. Может, помоги аллах, наши аулы и породнятся. Видишь, как все хорошо складывается? Ну, иди, иди провожай гостей...
Спустя неделю после того, как увезли Ляцу, к Хагуру пришли Анзаур и Бидад. Он пригласил их в дом, но они отказались.
- Посидим на солнышке,- сказал Анзаур,- да и не время рассиживаться в кунацкой... А пришел я к тебе вот по какому делу. Мой сын Натар, ты знаешь, три года учился в Бахчисарае, а теперь вот заладил - хочу учиться в Стамбуле. Просто житья не стало. Думал я, может, парень сгоряча сказал, может, поживет дома в холе да воле и забудет про Стамбул, ведь там ему не мед ложкой хлебать. Кому нужен чужой ребенок, кто о нем позаботится? Но он знай твердит: хочу учиться в Стамбуле. Что мне делать?
- Надо помочь парню. Это же хорошо, что он хочет учиться! Должны и адыги выходить в люди! Сколько нам жить в темноте?..
- Верно ты сказал, но я боюсь за Натара,- возразил Анзаур.
- А что за него беспокоиться? Когда я приехал в Крым, он мне очень помог. Парень добрый, расторопный, а теперь он грамотный, мир поглядел. Я не слышал о нем ничего плохого.
- Не слышал, так услышишь,- оборвал младшего брата Бидад.- Что ты о нем знаешь? Ты ему не ровесник, чтобы все знать.
- Не ровесник,- согласился Хагур,- но мы с ним друзья. Недавно он прочитал мне свои слова...
- Слова, слова! - перебил Хагура Анзаур и увел разговор в сторону: -До моря-то я его довезу, а в Стамбуле? Знакомых там у нас нет, город огромный, чужой... Вот ты говорил, что знаешь, где живет Хасан-Мурад, может, пока суд да дело, направить парня к нему, а?
- Валлахи, эффенди, не знаю, что и сказать. Найти-то он его найдет, но зачем ему Хасан-Мурад?
- Вот и я то же саМос говорю. У Хасан-Мурада добру не научишься... Сердце Мос разрывается: и хочется, чтобы поучился парень, выбился в люди, и жалко отпускать единственного сына бог весть куда. Учеба, она тоже как палка о двух концах.
- Какая еще палка? -- сказал Бидад.- Надо отправить парня в Стамбул.
"Вот незадача,- думал тем временем Хагур,- а Бидад-то здесь при чем? Или он пришел ко мне как старший, хочет угодить Анзауру? Не похоже. Бидад не станет просто так делать добро".
Почесал Анзур затылок, поразмыслил, а потом сказал:
- Как-то ночью к Дарихат приходил Наго, он сказал, что Натара надо отправить в Стамбул...
"Чем же неугоден Натар Шеретлуковым? " - спросил себя Хагур и не мог найти ответа, но понял: Бидад пришел к Хагуру, чтоб он посодействовал ему.
- Послушай, эффенди Анзаур,- улыбнулся Хагур.- Если Наго встречается с Дарихат, почему не скажет, кто его убил? Ведь его кровь до сих пор не отомщена.
Эффенди оглянулся по сторонам, нагнулся к Хагуру:
- Сам не понимаю. Может, здесь замешан злой дух? Но об этом говорить никому не надо. Вчера приходила Дарихат и просила меня написать ей дуах. Против злых духов. Думаю, мы еще доживем до того дня, когда тайна гибели Наго прояснится. Но бог с ними, с Шеретлуковыми. Ты скажи, сколько будет стоить проезд на корабле в Стамбул?
- Если без груза, пять коровьих кож.
- О! Это хорошо. Я боялся, что потребуют пиастры, а у
меня их мало. Надо же и парню что-то дать с собой. А кожи я манду. Вот спасибо тебе, Бидад, что привел меня к брату! Спасибо и тебе, Мос, за добрый совет. Отправляю парня учиться слову божию. Так и быть!
- Когда собираетесь отправляться в путь? - спросил Хагур.
- Сегодня ночью и отправимся...
В сумерки Натар пришел к Хагуру, чтобы проститься с ним. Он был каким-то вялым, грустным.
- Что случилось, младший брат?
- Не знаю... Отец велит ехать в Турцию. Интересно вроде бы, но сердце что-то не лежит к этому... I ревожно у меня на душе.
- Может, ты и прав. Я и сам не знаю, что хорошего нашел отец в Стамбуле? Ведь между нами большое соленое море. Мне думается, кабардинцы умнее всех адыгов, они больше тянутся к Пшишхою'... Лучше бы тебе поехать в Бытыр-быф2, а не в Стамбул. Так считают многие. Нечего нам делать в Стамбуле!..
В Крыму я встречался с баткелем из Бытырбыфа. Он послушал мои стихи, похвалил и приглашал к себе. Оставь, говорит, в покое коран и занимайся стихами, у тебя, говорит, может получиться...
- Тот баткель живет в Бытырбыфе?
- В Бытырбыфе,- ответил Натар.- Я записал его фамилию и место, где он живет. А когда сказал об этом отцу, он так рассердился! Чуть не отхлестал плеткой... Побуду в Турции, исполню волю отца, а потом подамся к тому баткелю. Прощай, Хагур. Пусть аллах пошлет счастье твоей семье!


ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ
I

Прошло семь весен после того, как на земле адыгов в 1771 году появилась чума. В жизни человека семь лет- не пустяк. За это время можно излечить сердечную рану, испол-
1 Пшишхой - великое царство, так адыги называли Россию. Б ытырбыф - Петербург.
нить клятву, завершить траур и забыть горе. Стали забывать и о чуме. Редко говорят о ней, если только надо уточнить какую-нибудь дату. Например, "сын родился еще до чумы" или "старуха померла уже после проклятой болезни".
Чума началась в Темиргойе. Она возникла совершенно неожиданно в один из весенних дней и сразу свалила несколько человек. В течение недели болезнь унесла многие аулы. Говорят, что еще прадеды знали средство от оспы, а против чумы не было никакой защиты. А она свирепствовала, как коварный и жестокий враг.
Перепуганные люди покидали дома и бежали в леса, подальше от зараженных мест. Но и это не спасало: умирали в дороге, умирали в лесу. В первые дни умерших еще оплакивали, потом перестали жалеть даже живых, уже ослабевших и зараженных. Боялись войти в дом, где были больные или умершие, сторонились друг друга на улицах. Ужас царил в сердцах людей. Но вот стал проходить первый, самый острый период всеобщего отчаяния, разум человека не хотел примириться с неизбежностью уничтожения и стал искать выход. Если эту страшную болезнь не берут никакие молитвы, никакие жертвы, то, может, ее возьмет огонь?
И загорелись костры.
Абадзехи пришли в страшное волнение, когда узнали, что чума из Темиргойи перебросилась в Бжедугию. На общем хасе говорили только о чуме - и на этот раз собрание закончилось к полдню. Было решено не впускать в страну не только тех, кого чума заставила покинуть родные места, но и своих соотечественников, возвращающихся из походов или торговых поездок. Были выставлены вооруженные посты на всех дорогах, ведущих в горы.
По всей стране стоял звон, это люди колотили в медные тазики, отпугивая болезнь. Раньше подобным звоном они отпугивали саранчу, но сейчас враг был пострашнее, и поэтому усердия было приложено больше.
Чума все же не прошла стороной. Зацепила черным крылом и абадзехов. Но горная страна имела свои особенности. По сравнению с равнинной Темиргойей она была малодоступна, поэтому и жертв здесь было меньше.
Шапсугам повезло еще больше: они никого не пускали к себе. Ни со стороны моря, ни из Бжедугии и Абадзехии. Жестокий карантин и уберег их от черной болезни...
- Это было страшным бедствием,- очнулся от тяжких дум Тамбир.- За все сорок лет я никогда так не падал духом, как в то время. Только год мы и успели прожить с
Тобой, испытать, что такое счастье, только-только успела ро-диться наша дочь, как аллах послал на землю это горькое испытание.
- Аллах смилостивился над нами, болезнь не тронула нашу семью,- сказала Цицара, просеивая муку.
- Я не о себе думал, я много перенес, многое видел в жизни и принял бы смерть без упрека. Но так болела душа за нашу новорожденную. Она ведь совсем крошкой была, и отнять у нее жизнь было бы очень несправедливо со стороны аллаха. Боялся и за Мишку, жаль мне его было. Но если бы болезнь забрала тебя, я бы сошел с ума,- ведь ты кормила тогда Нэфипс и без тебя она бы точно погибла. Тяжкий был год, не только тяжкий - страшный!
- Зачем вспоминать об этом, растравлять боль? Лучше вспомни о чем-нибудь другом. Хорошем!
Тамбир улыбнулся словам жены. Действительно, на ночь глядя говорить такие вещи - грех. День надо провожать веселыми, добрыми словами. Впрочем, зря на него набросилась Цицара, он помнит не только этот страшный год, в душе хранится одно очень приятное воспоминание. Цицара, наверно, забыла то, что вспоминал он. Надо ее попытать.
- А ведь у нас сегодня особенный день. Ну-ка, пораскинь мозгами, почему он особенный?
- Почему особенный? - задумалась Цицара.- Не знаю, скажи сам.
- Помнишь, как ты схватилась за живот и присела передо мною? А Мишка сообразил что к чему и поскакал за повитухой.
- Перестань, Тамбир! - смутилась Цицара.- Как ты можешь говорить такое?.. Если бы не Мишка, ты бы не сообразил, что надо делать. Испугался и убежал в сарай. Я это хорошо помню. А потом вы с Мишкой оба ускакали в лес и вернулись только в полночь, когда у меня все кончилось.
- Да-а,- протянул Тамбир,- было, было. Вспоминать и смешно и грустно. Но ведь мы поступили по обычаю. Это был последний день месяца, когда зима встречается с летом. Только что появились первые цветы на припеках. Фиалки, сон-трава. Видишь, как я все помню? Хорошее помню, красивое. Зачем помнить плохое? А старший сын Хагура родился в декабре. И это помню... Сегодня нашей Нэфипс семь лет.
- Спасибо, что ты вспомнил,- сказала Цицара и, почувствовав в животе толчки, в душе улыбнулась. Помолилась про себя: "Подари нам, о великий аллах, сына!" - Семь лет...
Хорошая девочка растет. Но послушай, что-то долго они не возвращаются с Мишкой от Селима? Уже вечереет.
- Не волнуйся, скоро прибегут.
До женитьбы Тамбир относился к Михаилу Некрасову как к младшему брату. Построили в Дахапе небольшой, но удобный и пригожий домик, покрыли его осокой. Построили сарай и конюшню, огородили все крепким плетнем. Пахали землю, косили травы. Жили весело и дружно. Вместе ходили в походы, бывали на свадьбах и похоронах. Тамбир всегда чувствовал рядом надежную защиту и верного друга. Но когда женился, настороженно присматривался к Цицаре, как она отнесется к нему? Ведь, по мнению женщины, друзья - хорошо, а семейный покой - лучше. Чем меньше у мужа друзей и дружков, тем больше он проводит времени дома, больше уделяет внимания жене и детям. Но все обошлось. Цицара очень хорошо относилась к Михаилу, он был для нее членом семьи, без него она не мыслила домашнего очага. Одно тревожило Ци-цару и Тамбира - каким бы хорошим другом он ни был, без семьи мужчина все равно что сухое дерево.
- Засиделся наш Мишка в девках,- пошутил Тамбир.- Надо бы о нем позаботиться. Поговорила бы ты с ним.
- Я уже пробовала. И других женщин просила поговорить, но он молчит. Не пойму, чего ждет? А за мной остановки не будет. Мишка мне как брат, его жену буду считать своей невесткой. Очень мне хочется, чтобы у нас была невестка... А скажи, Тамбир, только честно: ты боялся, что я буду плохо относиться к Мишке?
- Ничего я не боялся,- уклонился Тамбир.
- Неправда! Я знаю, что боялся. Тамбир устыдился своей неискренности:
- Беспокоился я, вдруг вы с ним не уживетесь? Позор пал бы на мою голову, вся Абадзехия бы меня осуждала. Ведь на хасе я назвал его своим братом.
- А теперь еще спрошу, только не лукавь: если бы мы не ужились, кого бы ты выбрал? Не моргай так, говори честно.
- Вот этого я не знаю, Цицара... Ты какой из двух глаз выбрала бы? Ты и Мишка - мои глаза.- Он стал серьезным, на лбу залегла глубокая извилистая морщина.- Из двух своих глаз я отказался бы от того, который стал мне чужим. И ты, такая молодец, поняла это сразу.
- Сколько мук я приняла, живя в лесу, скитаясь, только из-за одного тебя!.. Я любила и люблю все, что любишь ты, я отдам себя за того, за кого вступишься ты. Это правда,
Тамбир! Мне говорили, что ты имел жену-гяурку, что ты перешел в их веру. Я сказала себе: не поверю, пока сама не увижу, не откажусь от тебя до тех пор, пока ты не откажешься от меня. Я люблю нашего красавца Мишку, как родного нам с тобой человека, и мне легче потерять оба глаза, чем потерять тебя или Мишку! - растроганно сказала Цицара и расплакалась.
- Вот это уж нехорошо. Зачем же плакать, если нам так хорошо? Перестань же, перестань! Мы еще погуляем на Мишкиной свадьбе, увидим счастливыми его детей. Наших детей. Вот только бы немного приодеть парня, а то невесты будут обегать его стороной. Ну, перестань же! А то и мне становится плохо.
- Чтоб они провалились, эти женские слезы! И когда радуемся, текут, и когда печалимся - тоже. Не сердись на меня, Тамбир! И раз уж заговорили, признаюсь: я присмотрела Мишке невесту. Славную девушку, лучше и не найти.
- Кто она?
- Пока не спрашивай,- ответила Цицара.- Мне еще надо переговорить кое с кем, надо знать, что она согласна, а то вдруг!.. Не спрашивай. Лучше скажи кому-нибудь из друзей, пусть они поговорят с Мишкой... Пусть он не брыкается, есть дела, которые нельзя откладывать.
Тамбиру показалось, что он догадался, о какой девушке говорила Цицара. Она, по его мнению, жила в станице, возле Копыла. Михаил видел ее, посматривал украдкой.


II

В последние годы Татау стал осторожнее и в словах и в поведении. В кунацких он больше слушал, чем говорил.
Уже не было в живых князей Кансава, Шерандука, родовитого Наго, уорка Мамруко. Многих абадзехских друзей унесла чума.
Татау носил теперь пышные усы и окладистую бороду, но глаза его по-прежнему были молодыми. В разговорах и делах с людьми он стал прикидываться благодушным и добрым. Он словно немного согнулся, потому что за его спиной уже не было сильных друзей. С тфокотлями лучше быть смирным, чем гневить их. Что стоит улыбнуться человеку, сказать ему приятные слова? Ничего, но за эти пустяки люди платят добром. И Татау стал водить дружбу с тфокотлями, приглашать их к себе в кунацкую. Близкую дружбу завел он с
Селимом и Тамбиром, потому что считал их очень влиятельными среди тфокотлей.
Ну и конечно же продолжал дружить с князьями и уор-ками. Сегодня к нему в гости приехал князь Хатикоепш с племянником Арданом. Вот незадача, как тут быть? Надо бы пригласить в кунацкую тфокотлей, но как к этому отнесется князь?
Долго ломал голову Татау и все же решил позвать тфокотлей. В конце концов, Абадзехия ведь не страна князей, а страна тфокотлей. Правда, он предупредил князя, извинился перед ним.
Усадив гостей, как того требовал обычай старшинства, Татау сказал:
- Валлахи, гость, как я тебе сочувствую - нелегкая участь быть князем, одному управлять целым аулом. Да еще в такое трудное время. А взять Бжедугию? Трудно великому князю. Надо править не одним аулом, не только тфокотлями, но и перед князьями выглядеть достойным, мудрым. Как я сочувствую бедному Алкесу, он ведь еще молод! У нас в Абад-зехии куда проще ¦-- мы сами управляем своей страной.
Князь Хатикоепш внимательно выслушал хозяина, некоторое время помолчал, как требует приличие, а потом не торопясь начал:
- Конечно, род Хаджемуковых - один из самых древних и многочисленных. В Бжедугии очень уважают и почитают Хаджемуковых. Алкес - мой друг. Человек умный, осмотрительный. Я не раз бывал у него в гостях, был принят с почетом. Но... Вот я думаю... У нас в Темиргойе князь есть князь, а в Бжедугии князей, я бы сказал, ущемляют, они должны подчиняться великому князю. Почему? Хоть убей, не понимаю! Каждый князь послан аллахом, лишь аллах стоит над ними. Один он может вопрошать: кто ты, княже, что и как ты делаешь на своей земле, как смотришь за рабами божьими, как печешься о них? Так при чем же здесь великий князь? Это я просто так говорю и не хочу, чтобы мои слова услышали в Бжедугии.
Тамбир повел плечами, усмехнулся, но ничего не сказал. А Селим поддержал Хатикоепша:
- Ты, гость, говоришь то, о чем хотели бы услышать бжедугские князья, но я не согласен с тобой. Лучше, если и над самыми умными князьями будет стоять князь. Недаром сказано: ум - хорошо, а два - лучше. Князь тоже бывает не всегда прав, иногда допускает ошибки.
- Князь не может ошибаться! - возразил уорк Ардан.
- Лошадь ходит на четырех ногах, но и та спотыкается, почему же князь не может ошибаться, разве он не такой же человек, как ты, как я?
- То лошадь, а князь -- посланник бога! - У Ардана даже плечи дернулись от возмущения.- Вам, абадзехам, тоже надо иметь своего князя. Иначе как вы собираетесь жить дальше ?
- Но если у абадзехов нет такой женщины, которая могла бы родить божьего посланника? - не выдержал и вступил в разговор кто-то из тфокотлей.
- Князья не рождаются просто так, всемогущий посылает их людям по своему выбору. И выбирает какую-нибудь благословенную женщину, которая замужем за человеком из богатого, крепкого, могущественного рода,- выпятил грудь Ардан. Лицо его уже начало багроветь от бузы.
Хозяин пожалел, что начал разговор о князьях. Думая ублажить гостя, он поставил себя в неловкое положение. И Ха-тикоепш тоже жалел. Зачем говорить о князьях в стране, где нет князей? Абадзехи и так ищут повода обнажить свои кинжалы, смотрят исподлобья, как враги. Надо же быть настолько глупым, чтобы позволить втянуть себя в этот дурацкий разговор! Надо же было тащить с собой этого дурака племянника!
- Племянник,- обратился Хатикоепш,- успокойся! Мы здесь не для того, чтобы наводить в стране тфокотлей свои порядки. Лучше воздадим должное щедрому угощению, что выставил нам хозяин.
- Если ты так считаешь, зиусхан,- опомнился племянник,- я с радостью отведаю щедрых даров.
- Вот и хорошо! - успокоился Хатикоепш.- Послушайте-ка лучше притчу, которую я слышал от одного мудрого старца!
Все заинтересованно придвинулись к нему.
- Не знаю, в каком ауле это случилось, но говорят, это правда. Одному джигиту понравилась жена соседа. Сначала он мучился, держа страсть в тайне, потом попробовал завязать отношения с его женой, но понял, что она верна мужу. Наконец обманом выманил соседа из аула и убил его. Перед смертью тот сказал убийце: "Я погибаю без вины, тебе это не простится". А убийца посмотрел на росший поблизости куст перекати-поля и рассмеялся: "Кто же расскажет о содеянном мною, разве только это перекати-поле?"
Жена убитого не знала, как погиб ее муж и кто виновник его ранней смерти, поэтому спустя некоторое время она вышла
замуж за убийцу. Жили они неплохо. Но вот однажды подул сильный ветер, порыв ветра открыл дверь - и в комнату закатилось перекати-поле. Убийца тотчас вспомнил свои слова, сказанные в день преступления. Он схватил куст и мгновенно бросил его в горевшую печь. И вдруг, сгорая, перекати-поле простонало: "Убийца!" Это прозвучало так внятно, что жена вскочила и вскрикнула, обращаясь к мужу: "Он сказал, что ты убийца! Кого ты убил?" Злодей засмеялся: "Проклятый куст сказал правду!" И тогда он, думая, что жена уже совсем забыла первого мужа, поведал ей про убийство и последние слова умирающего. Женщина, опустив голову, промолчала. Но когда настала ночь и муж-убийца уснул, она заколола его кинжалом и покинула дом. Вот что я слышал о перекати-поле... Зло никогда не остается безнаказанным.- Хатикоепш перевел дух и добавил: - Какой зловредной оказалась эта женщина, правда? Не дай бог повстречать такую. Не пощадила бы!
- Она правильно сделала,- возразил Селим.
- Она отомстила за кровь, поистине мужественная женщина,- поддержал его кто-то из тфокотлей.
- А я бы,- не удержался Ардан,- завязал на ее шее косы узлом и задушил. Нельзя давать спуску тем, чьи волосы покрыты платком!.. Даже прекраснейшая из жен - тайный враг мужа.
- В женщине, покинутой мужем, сладости не остается,- сказал один из сопровождающих князя.- Что он нашел в ней, если она уже побывала женой другого?
- Я назвал ее зловредной,- попытался оправдаться Хатикоепш, чувствуя, что его слова не понравились,- только по отношению ко второму мужу. А по отношению к первому она поступила как верная жена.
- Да-да,- согласился с гостем Татау и вспомнил о другом убийстве.- До сих пор никто не знает, как погиб Наго. Не знают и имени того, кто обрек на смерть князя Шерандука. Но недаром говорят, что рано или поздно сотворивший зло станет известен. Если добро не вознаграждается, то и зло оплачивается здесь же, на земле. У аллаха свой счет нашим делам.
Упоминание о Шерандуке задело Тамбира, застаревшей болью отозвалось в сердце. Больно было оттого, что князь Шерандук, столько причинивший ему бед, столько горя Цица-ре, погиб не от его руки. Тамбиру казалось, что Шерандук ушел из жизни безнаказанным... Спустя год после его смерти Тамбир виделся с сыном князя, женой. Они рассказывают, будто убил князя человек, которого Шерандук ранил в схватке саблей. Что ж, говорили люди, он погиб как мужчина...
- Если хочешь, Татау, я назову убийцу князя Шерандука. И не только назову, а приведу его, если все хотят увидеть. Погиб он не так, как рассказывают его родственники, погиб позорно. Ну, чего же вы приумолкли? Привести убийцу?
Все будто задохнулись.
У Татау глаза выкатились на лоб:
- Баткель Мишка?
- Нет.
- Кто же?..
- Если хотите увидеть убийцу князя Шерандука, пошлите ко мне домой и передайте Мосй жене Цицаре, чтоб она пришла сюда, мол, Тамбир велел.
Татау обалдело смотрел на Тамбира:
- О милосердный аллах, о справедливейший аллах! Это неслыханно, это... это...


III

Солнце едва приподнялось над горизонтом, как трое всадников подъехали к воротам Тамбира. Цицара выбежала им навстречу.
- О великий аллах, ты послал нам такого дорогого гостя! Добро пожаловать! - Цицара взяла за уздечку коня Хагура, помогая ему спешиться, пригласила спешиться и младших его спутников: - Добро пожаловать, проходите.
- А что это самого хозяина не видно? Где Тамбир?
- Он уехал с Мишкой в Бжедугию к Ламжию. Жду его сегодня, а он все не едет.
- А где Нэфипс? Или она уже стала взрослая и стесняется показаться перед мужчинами?
- Сидит в комнате и, наверно, вытирает слезы. Я ее немного отшлепала - слишком резвая, все бы баловаться... Проходи в кунацкую, Хагур. Проходите... Как поживаете? Как твоя мать? Она мне названая свекровь, потому я и не произношу ее имени. Как поживают братья? Акоза?
- Все живы, все здоровы.
- Скажи мне, Хагур, кто твои спутники? - расспрашивала Цицара, провожая гостей в кунацкую.- Я, кажется, их не знаю.
- Познакомлю, сестра... Этот - мой младший брат Са-бех, а этот - сын нашего эффенди Натар.
- Сабех? А я и не узнала тебя. Как ты вырос, возмужал. А с тобой, Натар, я не знакома. Проходите, проходите. Наш дом - ваш дом. Не знакома я с тобою, а вот память о матери
твоей храню - она сшила мне очень красивое платье. Ну, а об отце твоем по всей адыгской земле ходит добрая слава, кто ж его не знает. Добро пожаловать, мой сын...
Натар пробыл в Стамбуле всего полтора года и вернулся домой. Хасан-Мурад встретил его в Турции хорошо, ввел в дома священнослужителей. Водил даже на свадьбу турецкого вельможи. И где бы ни появлялся Натар, ему всюду оказывали уважение. Жилось ему там неплохо, но тоска по родине не покидала. С восходом солнца он уходил на берег моря и просиживал там часами, глядя на восток. Думал о том, как пробуждается Бастук, как идет в мечеть отец, а мать хлопочет у очага. Блеют, просятся на луг овцы, кружит в небе орел, высматривая добычу. Ему казалось, что и небо в Шапсугии ярче, и ветер ласковее, и солнце не такое жгучее, как здесь. Через купцов он просил отца разрешить ему вернуться домой, просил передать, что не сможет жить в Турции долго, высохнет, зачахнет от тоски...
Слава богу, что хоть познакомился в Стамбуле с Талатом. Он мог поговорить с ним по-адыгски, и родная речь казалась ему такой певучей и красивой! Стоило ему прикрыть глаза - и перед ним возникали Бастук, ворота усадьбы Шеретлуковых, а у ворот на коне Ляца. Она смотрит, смотрит на него, прощается. А теперь Натару чудилось, что она сидит на другом берегу моря и зовет к себе - молча, без слов, одними глазами.
Отец, может, и не позволил бы возвратиться на родину, но мать все просила и просила мужа: "Пропадет на чужбине наш мальчик. Чует Мос сердце, изведется он там. Умоляю тебя именем великого аллаха, вели Натару возвращаться домой".
И вот он дома. Съездил в Бесленею к Ляце, и с тех пор при каждом удобном случае передавал ей через знакомых приветы. И она его не забывала.
Вернувшись из Турции, он подружился с Сабехом. Еще мальчишками они играли в бабки, купали в речке лошадей. Потом стали на вечеринках поглядывать на девушек, тайком разговаривать о них, поверять друг другу сердечные тайны...
Сабех во многом напоминал Хагура, и Натар почитал его, как и старшего брата. Любил так, будто выросли под одной крышей. Конечно, с Сабехом он чувствовал себя привольнее. Братья не были похожи друг на друга, у одного крупное, тяжеловатое лицо, у другого удлиненное, худощавое, но и у того и у другого было большое, доброе сердце, природный ум, отзывчивость, умение радоваться чужой радостью и печалиться чужой печалью.
Дружба Натара и Сабеха была Хагуру по душе, поэтому он и отправился вместе с ними в путешествие. Хотел оградить неопытных юношей от всяких неожиданностей, помочь им своим опытом или силой, если будет в этом нужда.
Но, слава аллаху, в дороге ничего не случилось. Хагур был спокоен. Из окна комнаты, где он сидел, был виден двор, загон для скота, кусок яркого чистого неба. Но то, что происходило во дворе, заставило его удивленно раскрыть глаза. С чисто мужской хваткой Цицара поймала в загоне овцу, взвалила на плечи и понесла.
Увидев это, Хагур обернулся к Сабеху и его другу:
- Валлахи, братья, опозорились мы перед женщиной!.. Побыстрее идите к ней и помогите.
Сам Хагур остался еще на некоторое время в комнате, чтобы не смущать хозяйку, не выдать ей, что он видел, как она занималась мужским делом. Он вышел только тогда, когда услышал звон натачиваемого ножа, вышел, сомневаясь, смогут ли без него разделать овцу как следует.
И снова удивился: Цицара точила нож сама, а друзья стояли перед ней в ожидании.
- Чего вы стоите?
- Ждем, когда будет наточен нож,- тихо ответил Сабех. Было видно, что он испытывает смущение.
- Разве те, кто носит шапки, так поступают? Смотрю на вас и не пойму, кто из вас носит шапку, а кто платок? - так же тихо стал выговаривать Хагур.
- Но она сказала, что наточит сама, не дала нож, не вырывать же у нее силой? -оправдывался Сабех.
Натар молчал, опустив голову.
- Если бы я не послал вас к ней, вы бы допустили, чтобы она сама резала овцу. Разве так можно?
Хагур вынул кинжал и подошел к связанной овце, повернул ее голову к югу...
Ни вечером, ни на второй день Тамбир не вернулся. И Цицара и гости уже не на шутку встревожились. Решили подождать еще день, а потом уехать. Но Тамбир успел вернуться.
Ничего плохого ни с ним, ни с Михаилом в дороге не случилось. Сначала они погостили у Ламжия, потом завернули к Мышоковым, познакомились с несколькими тфокотлями, обсудили последние новости, поговорили о князе Алкесе, который был в отлучке. А потом, уже тронувшись в путь, Тамбир решил дать крюк, заехать в родную станицу Михаила. Тамбир заметил, что Михаил впадал в уныние, если хоть раз в году не мог побывать в родных местах, хотя никого из близких там у него
уже не осталось. Из-за этого они и опоздали, причинив волнение и Цицаре и Хагуру.
Утром следующего дня Хагур обратился к Тамбиру:
- Натар хочет научиться языку баткелей, за этим я его и привел сюда. Да и братишке не помешает знать этот язык. Как ты думаешь, стоит им помочь? Получится у них что-нибудь?
- А почему нет? Конечно, получится. Я ведь тоже немного говорю на языке баткелей и тоже могу пригодиться, но главное - в Мишке. Мишка, научим?
С этим вопросом Тамбир обратился по-русски.
- Добре, батько, научим!
- Я знаю, что такое "батько", а "добре"? - спросил Хагур.
- Это пусть Мишка объяснит.
- У нас, у казаков, "добре" и "хорошо" - одно и то же.
Натар повторил про себя: "Добре - хорошо". Ему показалось, что он сможет легко произнести эти слова.
- А теперь, парни, вам лучше выйти из кунацкой,- сказал Тамбир.
- Добре-хорошо! - быстро и как-то ловко выговорил Натар.
- Ты посмотри, как легко он ухватил чужие слова! - удивился Хагур.- Ну, вот и славно! Идите погуляйте, а мы тут с Тамбиром обсудим одно дело.
Парни вышли.
- Ты знаешь, друг, Натар решил посвататься к младшей дочери Музечира, из Бесленеи. Я не пустил их одних: молодые, горячие, а разума-то еще нет. Вот я и решил отправиться с ними. И дело не простое, и дорога не близкая, не безопасная. Вот заехали к тебе - повидаться с вами и попросить, не согласишься ли составить нам компанию? Проводим ребят до Те-миргойи, а дальше сами поедут. Мы с тобой погостим у Дзепша, а когда они будут возвращаться, опять присоединимся. Как там наш Дзепш, все ли у него хорошо? Да и соскучился я по нему.
- Очень хорошо! Я с удовольствием поеду с вами... И я думал тебе сказать: Мишку надо женить! Цицара уже присмотрела для него девушку, но мне хотелось бы женить его на той, которая ему полюбится. Мы-то с тобой знаем, как это важно. Да и Натар едет свататься к любимой... Вот только надо договориться с Цицарой...


IV

Татау приехал домой сердитым.
Едва спешился, жена его, Шагидет, стала отряхивать с него дорожную пыль. А он шел в дом и возмущался:
- Никогда бы не подумал, что Меджир окажется таким мерзавцем по отношению к отцу! Е-во-вой, Шерандук, Шеран-дук, лучше бы меня похоронили вместе с тобой, чем услышать подлые слова твоего сына. Что мы скажем друг другу, встретившись на том свете, что я тебе скажу, чем обрадую? Твой сын, Шерандук, не обратил на мои слова никакого внимания, отмахнулся от них, будто от назойливой мухи!
- Что, неужели не поверил тому, что ты рассказал? - воскликнула с удивлением и возмущением Шагидет.
- Э, не в этом дело. Он, сопляк, ответил мне так: "Наш отец очень многих обидел. Если против каждого из них обнажать кинжал, жить некогда будет, всех вырежут - и род наш иссякнет". Вот как он ответил!
- Покарал нас аллах, наказал всемогущий! - кружилась вокруг Татау жена, смахивая пыль.
- Да уймись ты, старуха! - прикрикнул на нее Татау.- Что ты бегаешь возле меня, что ты юлишь? Увидят люди - стыда не оберешься!
Татау вошел в комнату, сел вальяжно, вытянул ноги:
- Провались он, этот Меджир! Он не только дурно вел себя по отношению к отцу, оскорбил и меня. Получается, будто я враль какой-то. Заладил: человек, убивший отца, был не в платке... А ты давай тазик с водой да вымой мне хорошенько ноги. Прохладной водичкой вымой.
Шагидет принесла тазик и стала старательно мыть мужу ноги и все сокрушалась:
- Покарал, покарал нас аллах... А откуда он знает, кто убил Шерандука? Ведь когда этот бродяга бил его, вся семья спряталась в доме, боялись нос высунуть и защитить князя. Это же надо, такой человек погиб от руки какого-то бродяги...
- Да замолчи ты, дура! В том-то и дело, что не бродяга его убил, а женщина. Слышишь, женщина! - Татау, дернув ногой, брызнул в лицо жены водой.
- Ах, да! - спохватилась Шагидет.- Его била эта... Ци-цара. Пропади она пропадом! Разве рождающая ребенка может поднять на человека кинжал? Позор!
- Не кинжалом, не кинжалом, болтушка старая, а плетью она его убила! - вышел из себя Татау.
- Это еще хуже,- не унималась жена.- Позор-то какой - плеткой, женщина... Ну, успокойся, не расходуй свое здоровье из-за этого... Вот я водичкой, вот я прохладной вымою твои ноженьки. Кто тебе сделает приятное, кроме меня? И знай: твоя обида - моя обида, твоя честь - моя честь! Пусть теперь презренный князь Меджир попробует ступить хоть одной ногой в наш двор! Я его, безбожника, палкой, палкой! Испугались бабы, будто мыши, попрятались...
- Вот так-то, старуха,- смягчился Татау.- Со мной случилось то же, что с безрогой козой,- пошла искать свои рога и вернулась с обгрызенными ушами.
- Не волнуйся, старик! Ничего дурного с тобой не случилось, ведь ездил ты не со злым умыслом, а с добрым. Мы ни за чьей спиной не прятались и не будем прятаться. Ты у меня храбрый и сильный мужчина, а Меджиру, обидевшему тебя, пошли аллах на всю жизнь чесотку. Не хочу, не хочу слышать о нем, пусть его стошнит от шуг-пастэ, которую он съел в Мосм доме, пусть в его семье все перегрызутся, как бешеные собаки!.. Ишь ты, захотели, чтобы мы сказали о погибшем: "Родился без папахи, а умер в папахе". Не будет этого! - Шагидет гневно сверкнула своими большими глазами.
- Эй, старуха! Не забывайся. Вспомни, что я сижу перед тобой! Я ведь тоже родился без папахи. Умерь свой пыл, укороти язык!.. Мужчина всегда мужчина, и не женщине судить о его поступках.
Слушая брань старухи, Татау совсем успокоился. И уже жалел, что рассказал историю с Меджиром. Женщина есть женщина, будь она хоть золотой. Как ветер не может не дуть, так женщина не может не болтать. Даже если не захочет, слова из нее сами прольются, вытекут, как сквозь сито. То, что по секрету узнала сегодня, завтра будет известно всему аулу. А зачем Татау это нужно, зачем? Меджир дружен с Алкесом, и вовсе ни к чему делать его врагом o- пусть оба будут его друзьями. Если он и сказал плохо о Меджире, так своей жене, в своей родной семье, больше никому. О таких вещах можно говорить потихоньку, потому что, кто говорит напрямик, к тому все возвратится горем. Конечно, Татау, не менее богатому, чем любой князь в Бжедугии, не понравилось, что никто его не называет зиусханом, что нет у него княжеского титула. И чтобы смягчить обиду, Татау подумал: "Когда у всех спросили, чья голова красивее, черепаха тоже высунула свою голомызую голову. Не стану уподобляться ей. Пусть в Бжедугии как хотят, так себя и называют, а я буду тихонечко наслаждаться своим богатством, так спокойнее".
- Старуха, смотри не проболтайся, не разнеси по ветру наш с тобой сегодняшний разговор. Понятно?
- Упаси аллах, старик! Но если встречу в Дахапе Цицару, разорву ее на куски.
- Это еще хуже! Помни, что она сделала с Шерандуком, а уж с тобой-то справится, как с мухой. Да и о Тамбире не забывай, он потом житья не даст.
- Интересно! - возмутилась Шагидет.- Меня сюда не на лопате принесли, а их как сюда занесло? Я не стираю штанов гяура. Ты не беспокой